Chi ha colorato le conchiglie?

Дождь только закончился, окрасив небо в цвет мятой лаванды, в саду пахло мокрым железом. Мотоцикл был ещё горячим после поездки и, остывая, потрескивал, как медленно успокаивающееся сердце.  Лучо сидел на старом кухонном столе, скрестив ноги, его рубашка была наполовину расстегнута, волосы влажные, пальцы перепачканы машинным маслом и табаком. Его взгляд был устремлен вдаль, на капли, все ещё стекающие по окну. Томмазо прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди.  — Ты когда-нибудь задумывался, из чего ты сделан? — спросил он.  Лучо моргнул, затем улыбнулся так криво и лениво, что вопрос показался более привычным и знакомым, чем он на самом деле был.  — Думаю, пять процентов меня — это кофе, — сказал Лучо, — Жгучий, горький, такой, который не даст уснуть, даже если очень хочется.  — Это объясняет бессонницу, — усмехнулся Томмазо. — Пятнадцать процентов сигарет, — добавил Лучо, закуривая, словно это должно подтвердить числа, — Из-за яда. И поэтичности. — Пятьдесят процентов — музыка и мотоциклы, — продолжил он, выдыхая дым, вьющийся, как шёпот, — Я не уверен, где заканчивается одно и начинается другое. И то, и то делает меня громким, быстрым и всегда немного разбитым.  — А остальная часть? — голос Томмазо стал тише. — На тридцать процентов из любви и вожделения. Что, по сути, значит одно и то же, когда ты проникаешь достаточно глубоко, — Лучо посмотрел на него, пристально, прямо в глаза.  — Это опасное соотношение, — Томмазо подошел ближе. — Как и ты, — Лучо склонил голову набок. Повисла пауза, достаточно долгая для того, чтобы в воздухе повисло напряжение. Томмазо протянул руку, провел пальцами по пуговицам на рубашке Лучо и с привычной осторожностью расстегнул одну из них. — Ты кое-что забыл, — сказал он. — М? — выдохнул Лучо. — Ты так же сделан из этого, — прошептал Томмазо, прижимая ладонь к груди Лучо, — Из желания. Из тепла. Из того, как дрожит твой голос, когда ты забываешь, что выступаешь.  — Тогда, наверное, я сделан и из тебя тоже, — Лучо закрыл глаза. Их губы нашли друг друга, не как у только влюбившихся незнакомцев. Их поцелуй был как гармония, найденная в мелодии давно забытой песни. Лучо ощущался как дым и сахар, Томмазо — как задержанное слишком надолго дыхание. Рубашки соскользнули на пол. Руки двигались неуклюже, но уверенно. Стол под ними заскрипел, но они не собирались останавливаться.  Томмазо прервался лишь раз, проведя пальцами по бедру Лучо.  — Ты сказал про музыку и мотоциклы, — прошептал он, приблизившись к уху Лучо, — А что насчет пота? Или кожи? — Возможно, есть и пять процентов пота, — тихо засмеялся Лучо, — Такого, который остается после долгих поездок или долгих ночей. — Тогда, возможно, я соль в нем, — ответил Томмазо, проведя языком по линии челюсти Лучо, ощущая вкус масла, дождя и чего-то сладкого, — Или боль между нотами.  — Ты не процент. Ты часть, которую я не могу измерить или отделить.  — Хорошо, — сказал Томмазо, обжигая дыханием ключицу Лучо, — Я хочу быть во всем. В музыке. В стонах. В этом беспорядке.  — Ты уже во всем этом, — смех Лучо перешёл в стон, низкий и надорванный, — Ты причина того, почему это так красиво.  Руки скользнули ниже. Спина выгнулась. Их дыхание слилось воедино, бедра двигались в ритме, который никто из них не контролировал, но улавливал на инстинктивном уровне. Бедра Лучо, обхватывающие талию Томмазо, задрожали, когда он слегка укусил его шею.  — Это часть вожделения или любви? — прошептал Томмазо, прокладывая дорожку поцелуев вниз по груди Лучо. — Не разделяй их, иначе ты испортишь песню, — пальцы Лучо вцепились в его волосы. Позже они лежали на полу, обнявшись и слушая тихий гул мотоцикла с улицы и спокойный гул чего-то привычного — может быть, музыки, может быть, любви, может быть, просто эхо слов парня, сказавшего, что он на сто процентов состоит из огня. — А я думаю, что я сделан из пепла. Так что я существую, только когда ты горишь, — прошептал Томмазо, поцеловав его в плечо.  — Тогда продолжай поддерживать этот огонь во мне, — улыбнулся Лучо, не открывая глаз. И Томмазо продолжил. 

***

Свет за окном был приглушенным, как будто небо было стеклом, по которому провели мокрыми пальцами, и теперь голубизна была скрыта белой дымкой. Морской бриз проникал через окно, принося с собой запах соли, зеленой травы и старого дерева. Он смешивался с остатками прошлой ночи, отдаваясь эхом в полной тишине.  Лучо проснулся раньше Томмазо. Он не двигался, просто лежал там, рассматривая его.  Томмазо уткнулся лицом в изгиб шеи Лучо, согревая его своим дыханием. Его рука покоилась на талии Лучо, а пальцы подрагивали так, будто он играл на гитаре во сне.  Лучо двинулся лишь слегка, повернул голову и поцеловал его в лоб. Поцелуй был нежным, осторожным, словно он не хотел тревожить песню из сна.  — Ты не спишь, — пробормотал Томмазо, его голос был хриплым после сна или, может быть, по какой-то другой, более глубокой причине. Он все еще лежал с закрытыми глазами, его слова были сказаны куда-то в грудь Лучо.  — Я не сплю, — подтвердил Лучо, его голос был ниже, чем обычно, — Но я не уверен, что вообще засыпал. Возможно, я застрял где-то в песни прошлого вечера.  — Эта песня ещё не закончена. Я все ещё пишу ее, — усмехнулся Томмазо, прижимаясь лицом ещё ближе. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Лучо. Взгляд был затуманен, но это не делало его менее пронзительным. — Знаешь, даже когда ты спишь, ты выглядишь так, будто поешь.  Лучо не ответил. Он протянул руку и и провел пальцами по изгибу губ Томмазо. Его взгляд скользнул вниз, остановился на мягких линиях ключиц Томмазо, затем дальше — на светло-красных отметинах на его груди, следах вчерашнего пожара.  Он наклонился и поцеловал одну из них, касаясь языком, наслаждаясь этим, как текстами знакомых песен. Томмазо медленно выдохнул, плавно двигая бедрами навстречу — спокойно, сонно, но с ощутимым голодом, который ещё не совсем утих. Лучо улыбнулся, руки скользнули под одеяло и нащупали внутреннюю сторону бедра Томмазо. Его пальцы были теплыми и осторожными, они двигались медленно, захватывая пространство.  — Пытаешься пересчитать мои проценты? — пробормотал Томмазо, в его голосе слышалось веселье.  — Сейчас ты, скорее всего, на пятьдесят процентов сонный, на тридцать процентов возбужден и на двадцать процентов готов умолять меня не останавливаться, — Лучо прикусил нижнюю губу. Томмазо рассмеялся и перекатился на него, кожа к коже, мягкое скольжение по шероховатому, словно кто-то украдкой делает записи на бумаге.  — А ты, — выдохнул он на ухо Лучо, — На сколько процентов ты сейчас состоишь из желания?  — Сто процентов. Прямо. Сейчас, — Лучо двинул коленом между ногами Томмазо, его дыхание сбилось. После этого они не говорили. Их губы нашли друг друга, и это была встреча огня и фитиля — мгновенная, яркая, неизбежная.  Утренние лучи пробивались сквозь занавески, отбрасывая золотистый свет и тепло на спутавшиеся тела. Простыни были сброшены на пол. Ноги переплетены. Пальцы скользили по ребрам так, как люди заново открывают для себя давно забытые песни. Кожа пела под прикосновениями, а прикосновения становились ритмом. Их дыхание было ритмичным, а стоны — гармоничными. Каждый толчок, каждое движение бедер были еще одной строкой в песне, которую они никогда не закончат.  Когда они снова улеглись на кровати, медленно переводя дыхание, волосы Лучо растрепались, щеки раскраснелись. Он цеплялся за пальцы Томмазо так, будто они были спасательным кругом.  — Эта песня, — прошептал он, — Возмодно, никогда не будет закончена.  — Тогда пусть она играет, — Томмазо повернулся и поцеловал его.  Лучо улыбнулся, закрыл глаза и позволил утру захватить его целиком, как заключительной ноте, которая играла бесконечно в течение всего дня.