La Cienega Nights

Лос-Анджелес. Глубокая ночь. Город дрожит от басов, выдохов, горящих фар и чьих-то жадных к зрелищу глаз. Асфальт под ногами ещё тёплый — будто дышит. В небе ни звезды, ни луны — только неон, который вырывается из вывесок, отражается в лобовых и заливает кожу синим, красным, ядовито-зелёным. Это не город. Это зверь. И он голоден. На краю одной из старых индустриальных зон — шум, рев моторов, запах бензина. Там, где нет камер. Где нет правил. Толпа смешалась в единую кашу, жаждая только одного: забыться алкоголем, скоростью и чужими падениями. Сегодня — последний заезд перед началом учебного года. Все решили оторваться по полной. Парень выходит из машины — чёрной Audi R8, сверкающей, как промасленный клинок под лунным светом. Низкая посадка, обводы корпуса острые, как его профиль. Она не просто ревела — рычала, как зверь, готовый к охоте. Он достаёт пачку сигарет, не спеша. Подносит к губам. Вспышка огня — и в лёгкие врывается тёплый дым. Каждое его движение было точным, выверенным, будто это не он вышел из машины, а сама ночь шагнула на улицу. Парень делает глубокую затяжку, выдыхает в небо. Ночной воздух обволакивал, приятно охлаждая кожу. Ни капли лишнего движения. На нём чёрная куртка, блестящая от неона, и взгляд — острый, но почти безразличный. Толпа реагирует мгновенно, выкрикивая всеми известное имя. Девчонки визжат, кто-то хлопает, кто-то снимает на телефон. Ставки летят в воздух, как монеты в фонтан. Но он всё это уже слышал. Не раз. Он не реагирует. Он не улыбается. Он просто идёт. Тихо, как шторм перед ударом. Четыре машины на старте выстроились в линию. Неон ложится на капоты, будто гладит. Моторы шепчут, греются, ждут. К чёрно-белому флажку подходит девушка. Черное платье, каблуки, голос — как холодное вино. Только по огненно-красным волосам можно было понять что это Йеджи. Они с Хёнджином были в параллельной группе. Ладили, но без лишних слов. Она всегда открывала гонки — и каждый раз, когда она поднимала флажок, кто-то в толпе влюблялся. Все четверо участников подошли к ней, та мило улыбнулась, но никак не могла спрятать озорной огонек в кошачьих глазах. — Подарите этим детям такое шоу, чтобы весь год только и жужжали, — сказала она, пряча руки за спину. Её голос звучал чётко, несмотря на рев. — Маршрут такой: Sunset Boulevard, поворот на Vermont, выезд на Hollywood, через La Brea и до Figueroa. Финал — петля на La Cienega. Копов не должно быть. Но если будут — вы знаете, что делать. Хёнджин скользнул языком по пересохшим губам, не отрывая взгляда от асфальта. В голове снова и снова прокручивались слова Йеджи — особенно её акценты на поворотах. Он будто бы слушал их между строк. Он сделал предпоследнюю затяжку, указательным и средним зажимая сигарету, пока прикидывал, как войти в вираж у Vermont и вылететь на La Brea без потери темпа. И вдруг — улыбка. Тонкая, уверенная. Он уже знал, как всё сделает. Ставки согласованы. Победитель забирает всё. Проигравший — только взгляды. И насмешки. Все трое гонщиков кивают. Один хлопает в ладоши, двое другие — бросают взгляды на толпу. Хёнджин молчит. Он не нуждается в представлении. Его имя — уже сигнал. 20 лет. Несчётное количество побед. Его невозможно было обогнать. Он садится в машину, выбрасывая бычок в сторону. Дверь хлопает. Пальцы на руле. Нога на педали. Дыхание ровное. Спокойствие перед бурей. На старте ещё трое. Но он не смотрит на них. Он смотрит вперёд. Всегда. Йеджи виляет бедрами будто вышла на подиум, приветственно поднимает руку. — Ну что, скучали? — толпа взрывается свистами и криками. — Надеюсь, не все уже пьяны в стельку. А то как-то стрёмно представлять, что весь универ завтра с перегаром повалит на пары. Хёнджин не сдержал улыбку, даже усмехнулся. Да, будет весело. Будет дым, скорость, победа — а потом головная боль, кофе в два глотка и лекции, которые будут звучать как белый шум. Парень посмотрел вверх, где на крыше сидит тот, кто отвечает за безопасность. Безопасность в нелегальных гонках — это отсутствие мешающих компонентов в виде патруля полиции. Загорелся еле заметный зеленый свет. Хван тут же улыбнулся, адреналин по венам ударил словно электричество. Флажок — в воздух. — Последний летний заезд, ребята. Готовы? — Её голос, её подмигивание, её лёгкий кокетливый взмах руки — всё это будто обёртка перед взрывом. Она знала, что красива. И ей это чертовски шло. Вместо ответа, был рев моторов, что заставлял землю содрогаться, а сердце биться быстрее. Это было похоже на прощание. С летом. С ночными тусовками, бессонными утрами, улицами, полными неона и свободы. Прощание с запахом бензина и дешёвого алкоголя. Со звонким смехом, громкой музыкой и ощущением, что жизнь принадлежит только тебе. Старт.

***

Хёнджин зевнул и, не открывая глаз, уткнулся лбом в прохладную колонну возле лестницы. Голова гудела. Солнце било в затылок. Наушник в правом ухе пищал битом, который явно не помогал. — Блять… в пизду, больше не пью. — пробормотал он в третий раз за утро, будто от этого становилось легче. — Нехуй было понижать, знал ведь что будет плохо. — буркнул Со, стоявший рядом и зевающий не хуже. — Ты вчера на тусе виски и минералкой считал как детокс? Хёнджин только хмыкнул, поднимая лицо и прикрывая глаза рукой. В коридоре было шумно — повсюду болтали, смеялись, кто-то искал аудитории, кто-то пытался вспомнить, как зовут одногруппников и преподавателей. Начало года всегда пахло чем-то свежим — и одновременно отвратительно будничным. В этот момент по коридору, шумно переговариваясь, подошли Минхо и Чан. Оба выглядели слишком бодро, учитывая, сколько они выпили вчера. — Доброе утро, отпетые. — ухмыльнулся Минхо, похлопав Хёнджина по плечу. — Христос Воскрес и ты с ним? — Почти. Если меня сегодня спросят на паре — убью препода первым. — кинул Хван, облизав край губ, будто бы пытаясь отвлечь себя от подступающей тошноты. — Он весь вечер всех посылал, а потом нёсся по кампусу с бутылкой, как супергерой. — добавил Чан, скрестив руки. — Тебе весело, да? — хрипло выдал Хёнджин, оттолкнувшись от колонны. — Кто знал, что новый учебный год начнётся с желания умереть. — Это ещё цветочки, — подключился Минхо. — У нас лекция, с тем… Как его, профессор с глазами психопата? — Блять, я его боюсь. У меня ощущение будто вместо зачетов, он будет брать нас как лабораторных крыс. — буркнул Со, подхватывая Хёнджина под локоть, пытаясь утащить в аудиторию. Они все вместе двинулись по коридору — как та самая клише банда из тупых фильмов: трое старших идут ловя на себе взгляд первокурсниц. Одна чуть не уписалась когда Минхо решил подмигнуть ей. От её реакции он чуть с ног не повалился, но Чан ловко поймал его, также смеясь себе под нос. Это бы и выглядело как кадры с фильма, если бы не Хван который как труп еле плелся за ними, опустив голову и пытаясь хоть как-то осмыслить эту жизнь. В голове всё ещё крутилась вчерашняя гонка, закрывавшая это лето. А после… а после — пустота. Значит, время провёл знатно. Судя по утренним пересказам друзей, он был тем самым клоуном, что почти вывалился из окна, пытаясь философски объяснить красоту звёзд. Потом пошли кривые подкаты к Минхо, от которых тому хотелось блевать. А финальной стадией была героическая пробежка по этажам, где он, судя по словам Чанбина, чуть не убежал с чужим рюкзаком. В аудитории творился полный хаос. Люди переговаривались, смеялись, кидались ручками, перебрасывались новыми сплетнями и рассказами о прошедшем лете. Кто-то сидел на подоконнике, кто-то на полу, кто-то пытался вспомнить, как зовут преподов, а кто-то уже фоткал всё подряд, чтобы отправить друзьям с подписью «пиздец, я опять здесь». Сейчас здесь должна быть лекция по их творческому профилю — «концептуальная визуализация в медиа-искусстве» — но пока это было больше похоже на воркшоп по выживанию с утра пораньше. Или лекцию о том, куда стрелять, чтобы убить наповал. Желательно себя. Парни благополучно заняли две последние парты — эти места уже давно считались их территорией. Никто не пытался туда подсаживаться, зная, что это закончится либо ором, либо посыланием на три буквы. Или и тем, и другим. Минхо плюхнулся рядом с Хёнджином, оглядывая происходящее как зритель, купивший билет на хаос. Хван же, натянув капюшон по самую шею, свалился на парту как человек, у которого душа вышла через нос. Чан и Чанбин заняли места прямо перед ними. У Чанбина был кофе. У Чана — абсолютно никаких сожалений о вчерашнем. — Хоть бы не доебались на первой паре, аминь. — пробубнил Со, вытянув ноги и полуприкрыв глаза. — Если меня спросят, скажите, что я иностранец. Нихуя не понимаю. — прошептал Хёнджин в сгиб руки. — Хоть бы акцент натренировал, — усмехнулся Минхо, — а то будешь выглядеть просто как ебанат. — Сравнивая с тем, как я выгляжу сейчас — быть ебанатом-иностранцем это уже нихуёвый апгрейд. Дверь скрипнула так мерзко, что у кого-то в первом ряду задергался глаз. На пороге возник он. Мужик лет сорока пяти, в очках с такими линзами, будто он собирался разглядеть Марс на глаз. Говорили, что никто и никогда не видел его глаз. Возможно, у него их даже нет. Одет он был… ну, своеобразно. Красная клетчатая рубашка, будто сворованная у лесоруба, сверху жёлтый вязаный жилет, а низ — классические синие штаны, в которых будто бы его и женили лет двадцать назад. Завершали картину замшевые подкрадули цвета мокрого картофеля. — Блять, что за модный приговор? — прошипел Хёнджин, и несколько человек рядом чуть не подавились от сдерживаемого смеха. Минхо едва не повалился на стол, зажав рот. Хриплый звук его сдержанного ржача был похож на то, как умирает гусь от астмы. Преподаватель ничего не сказал. Просто начал писать на доске, как будто это единственное, что держит его от массового расстрела. — Он смотрит так, будто уже знает, кто из нас сдохнет первым. — прошептал Чан, наклонившись чуть назад, чтобы задние тоже услышали. — Я. Это я. Пожалуйста, пусть это буду я. — простонал Хёнджин, снова уронив голову на руку. Аудитория погрузилась в ту особую тишину, когда все вроде бы молчат, но в каждом сидит истерика. Кто-то щёлкал ручкой. Кто-то рисовал в блокноте иероглиф “спаси”. Кто-то открыл телефон и уже писал в чат: «этот тип явно душит людей в подвале.» — Скажите “доброе утро” и откройте ваши мозги. Хотя бы те, что остались. — мрачно произнёс преподаватель, не отрываясь от доски. — У него такой голос… аристократичный, будто он вчера бухал с нами. — выдал Минхо и фыркнул, едва не сползая на пол. Со хрипло рассмеялся, Хёнджин даже не поднял головы. Последующие две пары прошли в коматозной тишине. Никто не шутил, никто не спорил с преподавателями. Все просто хотели дожить до конца расписания — и не сдохнуть по возможности. Хёнджин почти не просыпался. Крис подпирал лицо руками и время от времени менял сторону, на которую стекала его душа. Минхо сидел с открытыми глазами, но, судя по отсутствующему взгляду, спал внутри. А Чанбин в какой-то момент реально начал рисовать в тетради, как назовёт свой будущий сольный альбом: “Проект: Я хочу умереть. Трек 1: Лекция о визуальной риторике.” Когда преподаватель, наконец, их отпустил, вручив методички и задание «почитать до понедельника», четвёрка вывалилась из аудитории как ветераны после боевых действий. Кампус начинал стихать. Повсюду шелестели пакеты с лапшой, кто-то ел прямо на бордюрах, первокурсники смеялиcь, не подозревая, что в этом аду на сессию никто не выживет. — Я реально думал, что у меня кровь из глаз пойдёт, — простонал Со, сжимая виски. — У меня от его жилета нервный тик, — добавил Минхо. — Он бликует, как аварийный знак. — Зато теперь ты знаешь, как не стоит одеваться даже дома, — фыркнул Чан, толкая Минхо плечом. — Даже когда с похмелья в трусах на кухню выхожу — не настолько херово выгляжу, — буркнул тот. Они медленно спускались по ступеням факультета, растянутой четвёркой. И тут — вибрация телефонов сработала одновременно у всех. Не сбавляя шаг, все читали сообщение которое ждали будто спасение от будних серых дней. «NIGHTFURY RACING: НОВЫЙ ТУРНИР ОТКРЫТ. Первый заезд — в эту пятницу. Кидайте заявки и ставки)» Наступила секундная тишина. Ветра не было, но будто что-то в воздухе качнулось. — Нихуя се, вот это уже интересно, — сказал Минхо, приподнимая бровь, не ожидая того, что вот так в первый день огласят новые заезды. — Ну что, Хван, пришло твоё время. — Оно и не уходило. — лениво усмехнулся Хёнджин, глядя в экран. — В пятницу снова разомнусь. Но прежде чем он успел выдать что-то особенно эгошне-самодовольное, сзади неожиданно странный звук — звон плюс звук тормозов и быстрое “ой-ой-ой-ой”. Парни синхронно повернули головы. В этот момент мимо них на полной скорости пронёсся первокурсник с еле кудрявыми волосами на самокате — и чуть не снёс Со, выбив у него почти з руки телефон. — ТЫ СЛЕПОЙ?! — заорал тот, резко отпрыгнув. — СОРИ, Я НЕ ВИНОВАТ, ЭТО САМОРУЛЯЩИЙ САМОКАТ! — донеслось в ответ, а через секунду парень з глухим звуком врезался в мусорный бак за поворотом. Наступило торжественное молчание. Встреча всех четырех пар глаз. Потом — разлив смеха. Все, не сдерживаясь, валились на друг друга, хватаясь живот. — Клянусь, я скучал по универу. — выдохнул Чан, вытирая слёзы. — Если гонки будут такими же, я готов просыпаться по утрам. Хёнджин сквозь смех произнес. — Надеюсь новичков в этом году не будет, а то от смеха я также буду врезаться в мусорки. Хёнджин убрал телефон и потянулся, хрустнув пальцами. Сообщение о первом заезде нового учебного года включило в нём то самое звериное — азарт, который не отпускал его ещё с прошлой ночи. На кону был турнир, с особой системой: ставки участников переходили в общий банк, а по итогам каждого раунда выбывшие теряли всё. То, что не оправдало себя — уходило победителям. И чем дальше, тем выше цена входа. И тем слаще выигрыш. — У меня стресс… — неожиданно простонал Чанбин, потирая виски так драматично, будто собирался вот-вот разрыдаться, как главная героиня дорамы на десятой бутылке соджу. — Что с тобой, моя дорогая? — притворно-нежно поинтересовался Хёнджин, склонив голову. — Сегодня мы идём на свидание, решено. Только захватим с собой этот балласт, — он кивнул в сторону Минхо и Чана. Те синхронно закатили глаза. — В ТЦ? — переспросил Чан с тем тоном, будто сам себе подтвердил. — Почему нет? — пожал плечами Минхо. — Я бы глянул пару вещей. Реально нечего носить, я будто из гардероба призрака всё таскаю. — Тем более, — добавил Чан, — ты снова в этом своём чёрном худи. У меня ощущение, что ты в нём с первого курса спишь, ешь, и существуешь. — Господа, по коням, — отрезал Хёнджин, доставая ключи. С характерным щелчком ожила его машина, стоящая на парковке в тени деревьев. Она буквально выделялась на фоне остальных — скутеров, велосипедов и затертых “народных” авто, как пантера среди уличных котов. Её глянцевый корпус ловил последние лучи солнца. Парни плюхнулись в салон, где пахло кожей, дорогими духами и чем-то, что можно было бы назвать свободой. Музыка с первого же аккорда ударила в грудную клетку, двигатель взревел — и через секунду они уже срывались с места, врываясь в вечерний поток.

***

Лос-Анджелес встретил его адской жарой, запахом раскалённого асфальта и тем самым чужим акцентом английского, в который приходилось влетать сходу, не успев моргнуть. Но Феликс лишь поправил рюкзак на плече, взглянул на карту в телефоне — и впервые за неделю улыбнулся по-настоящему. Начинается. Он приехал за неделю до начала учёбы — успеть адаптироваться, разобраться, где что, и просто… посмотреть. После солнечной Австралии этот мегаполис казался киношным до невозможности: высокие пальмы, сверкающие окна, улицы, по которым ездили те самые машины, что раньше он видел только на тюнинг-форумах. Это захватывало. В хорошем смысле. Поступить в другой стране было его мечтой — и он без особых проблем добился этого, просто хорошо учась. Вахтёрша, на вид лет шестидесяти, передала ему ключи, коротко объяснила правила и назвала номер комнаты. Разумеется, тащить чемодан на шестой этаж по лестнице было весело. Университет вроде как престижный, а вот додуматься установить лифт в общаге — не царское это дело. Феликс всё же надеялся, что окажется первым или вторым, кто заселится в комнату. Но, открыв дверь, он увидел совершенно другую картину. Вещей было много — чемоданы, сумки, коробки. Всё выглядело пусто, ещё необжито, но на одной из кроватей уже валялось уставшее тело, лицом в подушку. Второй сосед сидел на полу, раскладывая одежду и тихо матерясь себе под нос, а третий стоял у окна и курил, демонстративно игнорируя табличку с надписью “NO SMOKING”. Дверь тихо скрипнула. На Феликса уставились три пары глаз. — Ебать, ещё один. Картина завершена, — усмехнулся тот, что курил у окна. — Эм… привет? — неуверенно выдал Феликс. — Акцент странный… ты откуда? — поинтересовался тот, что разбирал вещи, вставая с пола. — Австралия. — Бляяять… ясно, очередной. — Не слушай их, они расисты, — буркнул в подушку лежащий на кровати. — Сиди ровно, Британская королева, — фыркнул парень у окна и выкинул окурок. — Я Сынмин. — Чонин, — коротко бросил тот, что копался в обуви, доставая из чемодана ещё одну пару кроссовок. — Золушка, тапки крутые, дашь погонять как-нибудь? — отозвался третий, резко подскочив с кровати и подошёл к Чонину, разглядывая целое море обуви. — Хан, — он протянул руку. — Феликс. — ответил парень, пожимая руку в ответ. Соседи были… колоритные. Он только закинул рюкзак в угол и понял: да, скучно точно не будет. К вечеру комната выглядела уже почти обжитой — одежда висела на дверях, кроссовки стояли в ряд, над кроватями з’явились одеяла, а на столах — зарядки, банки энергетика. Распределились быстро, почти без слов — по системе “иностранцы держатся вместе”. По обе стороны комнаты стояли двухъярусные кровати. Сынмин занял верх, Чонин — низ. Феликсу досталось нижнее место на другой стороне, а над ним устроился Хан. Под бутылки пива они уже разговаривались. Обсуждали, кто откуда, зачем приехал, кто кого бросил перед отъездом и у кого родители думают, что сын учится на юриста. Как оказалось, Сынмин был в общажной группе ещё с начала лета — старшики добавили кого-то рандомного по приколу, как только список поступивших появился в админке. Он, не особо спрашивая, добавил всех троих в чат. Групповой чат общежития был хаосом. Каждые пять минут прилетало уведомление. — фото прокладки приклеенной к стенке в душевой — кто-то жалуется на просыпанную дозу на кухне, что на деле просто была мукой — фото носка на лестнице с подписью “Золушка, найдись”. Все четверо ревели со смеху, пересматривая видео с пьянок, дебошей в виде разбрызганного огнетушителя по всему этажу, и тому подобное. А потом… пришло то самое сообщение. «Последний летний заезд. Воскресенье. Место старое. Давайте проведем лето в последний путь)» Феликс застыл. Сердце стукнуло где-то ближе к горлу. Он сразу же поинтересовался. — Это что, реально? — спросил он, прокручивая сообщение. — Реально, — кивнул Хан. — Я пару раз был. Безбашенные, конечно. — И что, опасно? — спросил Чонин. — Всё в жизни опасно. Даже ты, Золушка, — усмехнулся Сынмин. — Но я спать хочу. С понедельника — пары, как-никак. Ликс посмотрел в надежде на Хана, услышав в ответ. — Я пас, — Хан уже зевал, лёжа под одеялом. — Мне бы с джетлагом разобраться. А Феликс не пас. Это звучит… заманчиво. Гонка. Ночь. В последний день лета. И это блять — Лос-Анджелес. Не Австралия, где можно было просто со смехом слегка превысить скорость. За неделю до начала учёбы они с парнями успели распробовать, что такое студенческое LA. Громкая музыка по вечерам, смех в коридорах, какие-то безумные крики из соседней комнаты, от которых хотелось то смеяться, то звонить в 911. Общага жила так, будто лето не должно было заканчиваться. Утром — кофе в бумажных стаканах. Днём — познавали город, улицы, вывески, странные люди. Вечером — запрыгнуть в автобус, чтобы без плана доехать куда угодно: до океана, до заброшенного молла, до открытого кинотеатра под ночным небом, где транслировали старше самых парней. И бесконечный смех, фотографии, кринжовые видео. На одном из таких видео была запечатлена неудачная попытка закадрить девушку в кафе за тако на халяву. И чувство жизни. По-настоящему. Феликс ловил каждую секунду. Он ни на секунду не жалел, что уехал. Даже когда было трудно. Даже когда один, в незнакомой стране. Даже когда в душе ныло от чувства “я всё ещё чужой”. Но рядом были они. Хан, который вечно жевал что-то сладкое и говорил, что на его ответственность не нужно рассчитывать. Он будет удирать первым. Чонин — модник с ироничным прищуром и несносным поп плей-листом. Сынмин — тихий до тех пор, пока не выпьет. А потом: смех, приколы, философия и обнимашки до удушья. Это было то, что он запомнит навсегда.

***

Тёплый воздух дрожал от гула моторов. Воскресенье наступило слишком быстро. Где-то рядом пахло бензином, пылью и страхом. Толпа сливалась в единый организм — шумный, напряжённый, пьяный от адреналина, с огнём в глазах. Кто-то курил, кто-то спорил, чья тачка рванёт первой. Громкие голоса, хриплый смех, и одно имя, что то и дело всплывало в обрывках разговоров: — …Хёнджин точно будет?… — …ставлю на него сотку, ты чего… — …беспроигрышный вариант… Феликс не особо вслушивался, но имя звучало слишком часто. Оно будто искрилось в воздухе. Он протиснулся сквозь толпу — плечи, локти, чужие разговоры. Оказался почти на первых рядах зрителей, где асфальт казался чернее, звук был чище, а музыка била в грудную клетку. Где-то орали колонки. Saõ Paulo — The Weekend. Да, идеально ложилось под вайб: ночь, моторы, огни, чужие лица, и жаркий ветер, обжигающий скулы. Рядом красивая девушка с огненно-рыжими волосами уже кокетливо наклонилась над капотом одной из машин, что должна была участвовать в этом прощальном заезде. Смеялась, что-то шептала на ухо водителю. Кто-то свистнул. Кто-то поддержал аплодисментами. Было ощущение, что здесь все друг друга знают, но всем на всех плевать. Главное — скорость. И тут она. Audi R8. Та самая, которую он раньше видел только на фотографиях — слишком дорогая, слишком красивая, слишком нереальная. Глянцевая, чёрная, как ночь. Фары — острые, как клыки. Каждая линия на кузове выглядела агрессивно. Живая. Почти опасная. Машина замедлилась. Остановилась точно по центру. Дверь захлопнули со спокойной, почти безразличной резкостью. И из неё вышел он. Всё, о чём говорили. Всё, что только что витало в воздухе. Воплощение своей собственной легенды. Высокий. С лёгкой, гибкой походкой. Чёрная куртка, волосы собраны в небрежный пучок. Сигарета небрежно зажата в губах. Ни капли спешки. Ни грамма волнения. Он двигался, будто знал: этот город — его сцена. Как будто не просто вышел из машины. А уже заявил о своей победе. Уверенность не в словах — в походке, в взгляде, в том, как он оглядывал толпу, не задерживаясь ни на одном лице. Толпа разразилась новой волной воплей. У Феликса внутри что-то болезненно сжалось. Не от страха. От… восхищения. Того самого, резкого, до дрожи в животе. Отчётливого, как глоток чего-то крепкого — горячего, непривычного, опасного. Вот это и называют харизмой, — подумал он. — Вот это то, от чего кровь стынет в венах. Он не знал, кто это. Не знал имени. Но уже понял: это было как билет в один конец. И он его только что купил.