Приручая ураган

Рассвет только закрашивал небо над Сеулом персиковыми мазками, когда Тэхен проснулся. Но сегодня не от звука будильника или привычного спокойного дыхания Чонгука рядом. Его разбудило странное, настойчивое напряжение внизу живота, тепло, пульсирующее между ног. Он лежал на боку, спиной к теплу тела Чонгука, и это непонятное, плотное чувство нарастало, пугающе реальное и совершенно новое. Он замер, глаза широко распахнулись в полумраке комнаты. *Что это?* Мысль металась, бессвязная и паническая. В пансионате о таких вещах не говорили никогда. Секс, желание, тело – все это было заперто за плотной дверью "не время". А потом... потом были месяцы хаоса, когда его тело было сосудом для гнева, бессонницы, дрожи, но не для этого. Тепло внутри? Да, оно ему знакомо. Но это было тепло тревоги, ярости. Сейчас же было другое. Настойчивое, физическое. Смущающе приятное и одновременно пугающее своей интенсивностью. Он осторожно, как преступник, приподнял край одеяла и заглянул под него. В тусклом свете утра было видно отчетливое вздутие ткани его пижамных штанов. Тэхен аж подпрыгнул на месте, как от удара током, и резко опустил одеяло, прижав его к телу. Сердце колотилось, как барабанная дробь перед казнью. *Ненормально. Это ненормально. Что-то не так. Болезнь? Срыв? Опять?* Старые страхи, привычные спутники его нестабильности, тут же подняли голову. Тэхен чувствовал, как жар стыда заливает щеки, уши, шею. Он должен был убежать. Сейчас же, пока Чонгук не проснулся и не увидел... не увидел «это». Тэхен начал осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвигаться к краю кровати, стараясь не шелохнуться, не издать ни звука. Каждое движение усиливало это странное, пульсирующее ощущение, заставляя его сжиматься внутри от стыда и непонимания. – Тэхен? – спокойный, сонный голос прозвучал прямо у него за спиной. – Проснулся, ураганчик? Тэхен замер как кролик в свете фар. Веки сомкнулись в отчаянии. *Поймали.* – Ты... ты не спишь? – его голос прозвучал хрипло, неестественно высоко. – Чувствую, когда ты напряжен как струна, – ответил Чонгук. Его дыхание коснулось затылка Тэхена. – Что случилось? Ночной кошмар? Тэхен тяжело сглотнул. Сказать? Признаться в этом... этом уродстве? Или соврать? Но ложь застряла бы в горле комом. Он сжал кулаки под одеялом. – Я... я не знаю, – прошептал он, голос дрожал. – Со мной... что-то не так. Там... – Он не мог закончить. Жарко. Так жарко. Чонгук помолчал. Тэхен чувствовал, как его взгляд изучает застывший, напряженный силуэт. Потом Чонгук осторожно повернул его за плечо, чтобы они лежали лицом к лицу. В тусклом свете его глаза были серьезными, не осуждающими. Они скользнули вниз, к одеялу, прижатому Тэхеном к животу, и обратно к его лицу, пылающему румянцем. – А, – произнес Чонгук тихо. Одно короткое слово, но в нем было понимание. Глубокое, спокойное. – Это. – Что "это"?!» – вырвалось у Тэхена, паника заставила его голос сорваться. – Что со мной?! Это плохо? Это снова я... я ломаюсь? – Тише, тише, – Чонгук мягко приобнял его за плечо, не давая отстраниться. Его прикосновение, обычно успокаивающее, сейчас только усиливало пульсацию внизу живота, заставляя Тэхена зажмуриться. – Ты не ломаешься. Совсем наоборот. Это абсолютно нормально. Это называется эрекция. Слово прозвучало в тишине комнаты четко, без стыда. Тэхен открыл глаза, уставившись на Чонгука. – Нор... нормально? – он не мог поверить. Как может быть нормальным это смущающее, неконтролируемое напряжение? – Да, – Чонгук кивнул. Его большой палец осторожно провел по напряженному сухожилию на шее Тэхена, пытаясь снять зажим. – Твое тело просыпается, Тэхен. Вместе с твоим спокойствием, с твоей уверенностью. Гормоны работают так, как должны. Это признак здоровья. Ты мужчина. Это естественная реакция, особенно по утрам или... когда рядом кто-то, к кому испытываешь симпатию, – его взгляд был мягким, обволакивающим, как теплый пар. Симпатию... Слово ударило Тэхена сильнее, чем незнакомое "эрекция". Его сердце бешено заколотилось уже по другой причине. Он потупил взгляд, чувствуя, как румянец заливает все лицо. Симпатия... Это слишком маленькое слово для того урагана чувств, что бушевал в нем к Чонгуку. – Но... что с этим делать? – прошептал он, снова сжимая одеяло. Оно казалось единственной защитой от этого нового, смущающего мира. – Ничего, если не хочешь, – ответил Чонгук просто. Его рука с плеча Тэхена переместилась, чтобы осторожно разжать пальцы Тэхена, крепко сжимающие одеяло. Он не настаивал, действуя мягко, будто разминая податливую глину. – Оно пройдет само через несколько минут. Или... – он сделал небольшую паузу, его голос стал еще тише, интимнее, – если хочешь, можешь помочь себе сам. В душе или здесь. Это твое тело, твой выбор. Ничего постыдного в этом нет. Сам? Помочь? Тэхену показалось, что он сейчас взорвется от стыда и нового, ошеломляющего осознания возможностей своего тела. Он замотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Сейчас? При Чонгуке? Нет, никогда! Чонгук, кажется, понял его немой крик и нежно сжал его руку. – Хорошо. Значит, просто подождем, пока пройдет. Дыши, тигренок. Глубоко. Это просто реакция тела. Она не управляет тобой. Ты в безопасности. *Тигренок.* Слово прозвучало тихо, как падающее перышко, но для Тэхена оно грохнуло, как гром. Никогда, никогда Чонгук не называл его так. Никак, кроме имени или "ураганчика" в шутку. А это было... ласково. Нежно. Словно в эту смущающую минуту он был чем-то хрупким и драгоценным, а не проблемой. Внутри Тэхена действительно бушевал ураган. Но теперь это был вихрь из стыда, непонимания, смутной пробуждающейся потребности и... тепла. Огромного, всепоглощающего тепла, которое разлилось из места, где Чонгук держал его руку, по всему телу, смягчая острые углы паники. Тигренок. Это слово перевесило весь его ужас, бушевавший в мыслях сабмиссива. Тэхен не мог говорить. Он лишь кивнул, коротко, судорожно, и прижал лоб к плечу Чонгука, пряча пылающее лицо. Дыхание его все еще сбивалось, но теперь не только от страха. От близости. От этой новой, оголенной правды о себе, которую Чонгук принял так спокойно. От ласкового имени, которое звенело в ушах громче любого крика. Он чувствовал, как Чонгук обнял его свободной рукой, легонько, не сковывая, просто создавая кокон. И пульсация внизу живота, хоть и не спешила утихать, уже не казалась врагом. Она была частью него. И Чонгук был здесь, чтобы сказать: это не стыдно. Это нормально. Ты в безопасности, тигренок. Тэхен закрыл глаза, вдыхая знакомый запах Чонгука – мыло, кофе, что-то неуловимо теплое. Стыд медленно отступал, сменяясь дрожью иного рода – не страха, а осознания: его мир, только что обретший стабильность, снова изменился. Стал больше. Сложнее. Наполненным не только красками на холсте и тишиной в душе, но и этим новым, пугающе-прекрасным знанием о себе и о том, что Чонгук... Чонгук назвал его тигренком. И ураган внутри теперь был не только его. Он касался их обоих. ***** Под мягким светом лампы Тэхен смешивал краски, пытаясь поймать на холсте не пейзаж, а вихрь собственных чувств – золотистую теплоту, когда Чонгук смеялся, тревожную синеву ожидания его шагов, и особенно тот странный, жгучий румянец, что заливал его лицо и шею все чаще. Физическое пробуждение было неудобным, настойчивым спутником. Эрекция приходила по утрам, могла вспыхнуть неожиданно от случайного прикосновения доминанта, проходящего мимо, или даже от его голоса, звучащего особенно низко и тепло. Тэхен научился дышать глубже, ждать, пока волна спадет сама, зажав кисть в белых от напряжения пальцах или уткнувшись лбом в прохладное стекло окна. Но что делать с этим чувством, кроме как терпеть? Как превратить это смущающее напряжение во что-то... иное? Эта невинность, навязанная пансионом, цепко держала его. Тело проснулось, но знание оставалось под запретом. А Чонгук... Чонгук, казалось, только и ждал его растерянности. Ласковые слова сыпались теперь легко, как осенние листья. – Ураганчик, кофе готов. – Надень куртку, солнышко, на улице ветер. – Ты сегодня светишься, зайчонок. Картина удалась? Каждое "солнышко", каждое "зайчонок" било Тэхена током. Нежное эхо утреннего "зайчонка" звучало в ушах, разгоняя кровь и по щекам, и гораздо ниже. Его сердце металось в груди, то замирая от сладкой надежды, то сжимаясь в комок страха. *Он же просто заботится. Как о проблемном сабмиссиве. Как о подопечном. Доминант. Он Доминант, и это его работа – успокаивать, хвалить, поддерживать.* Но голос надежды шептал: *А если нет? Если в этих словах больше?* Признание вертелось на языке постоянно. "Я тебя люблю". Три простых слова. Но они казались неподъемной глыбой. Страх был сильнее – страх разрушить хрупкий мир, который они построили, страх увидеть в глазах Чонгука не ответ, а сожаление, вежливую отстраненность. *Ты мой сабмиссив, Тэхен. Я забочусь о тебе. Не усложняй.* Эта мысль парализовала. Он копил смелость, как драгоценные капли, но каждый раз, глядя в эти спокойные, глубокие глаза, слова таяли, превращаясь в невнятное бормотание о красках или погоде. Однажды вечером мастерская погрузилась в уютные сумерки. Тэхен стоял у мольберта, смывая кисти в банке, спиной к двери. На холсте – абстракция чувств: клубящиеся теплые тона, пронизанные острыми, яркими всполохами – его вечное внутреннее движение под защитой мягких, надежных линий. Он слышал шаги Чонгука, его спокойное дыхание. Привычное тепло разлилось по спине. – Сильное, – прозвучал за его спиной голос Чонгука. Тэхен вздрогнул, но не обернулся. – Очень... честное. Тэхен кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал приближение Чонгука, его теплое присутствие в сантиметрах за спиной. Ожидание натянулось, как струна. –Знаешь, – продолжил доминант, его голос был таким же ровным, каким он говорил о расписании или погоде. Без напряжения. Без пафоса. Будто констатировал факт. "Я в тебя влюблен, Тэхен." Тишина. Звонкая, абсолютная, как будто мир замер, прислушиваясь к эху этих слов. Тэхен замер с кистью в руке, капли воды падали в банку с тихими звуками. Он не дышал, не верил. *Так? Просто так? Будто сказал "ужин готов"?* Он медленно, очень медленно обернулся. Чонгук стоял совсем близко. В полумраке его лицо было спокойным, но в глазах горел теплый, яркий свет – тот самый, который Тэхен иногда ловил на себе, но боялся истолковать. В них не было сомнения, не было игры. Только тихая, непоколебимая уверенность и нежность. Глубокая, как океан. – Ты... что? – выдохнул Тэхен. Голос сорвался, звучал чужим. – Влюблен, – повторил Чонгук, чуть склонив голову. Легкая улыбка тронула его губы. – Очень. Давно. Просто ждал, пока ты... окрепнешь. Станешь готовым это услышать. Тэхен стоял, ощущая, как земля уходит из-под ног. Радость – огромная, ослепительная – ударила в грудь, грозя разорвать его на части. Но следом, стремительно, накатила волна другого чувства. Горячего, колючего, несправедливого. – Ждал? – его голос зазвучал резко, выше обычного. Он отступил на шаг, бессознательно сжимая кисть в кулаке. – ПРОСТО ЖДАЛ?! – взрыв. Все накопленное напряжение, страх, мучительные попытки собрать смелость – все вырвалось наружу. – Это тебе легко! Спокойно подождать! Спокойно сказать! Будто... будто погоду комментируешь! А я?! Я тут с ума сходил! Каждое твое "солнышко" мне сердце выжигало! Я боялся! Боялся сказать, боялся не сказать, боялся, что это только... твоя работа! Что ты отшатнешься! Что разрушу все! – он неопределенно махнул рукой, указывая на себя, на картину, на весь их мир. – Я метался как дурак! Не спал! Рисовал эту чертову... эту...! – он ткнул кистью в холст с абстракцией. – А ты?! Ты просто ЖДАЛ?! Тэхен стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, щеки пылали. Слезы – злости, обиды, невероятного облегчения – жгли глаза, но он не давал им упасть. Он смотрел на Чонгука, ожидая... чего? Оправданий? Раздражения? Признания, что его слова были шуткой? Чонгук смотрел на него. Его спокойствие не дрогнуло, но в глазах появилось понимание. Глубокая, бездонная печаль и... любовь. Столько любви, что Тэхену стало не по себе. Он сделал шаг вперед, осторожно, как к дикому зверьку. – Легко? – тихо переспросил Чонгук. Его голос потерял ту ровную простоту, в нем зазвучала хрипотца, глубина. – Каждое мое "солнышко" было мне ножом. Видеть, как ты светишься и тухнешь, как боишься довериться... Видеть, как ты мучаешься, и знать, что время еще не пришло, что мое признание может не помочь, а сломать тебя снова... Легко? –он протянул руку, медленно, давая Тэхену время отпрянуть. Но Тэхен замер. Теплые пальцы осторожно стерли сбежавшую слезу с его пылающей щеки. – Это было самое трудное ожидание в моей жизни, зайчонок мой бунтующий. Потому что я видел тебя. И любил. И боялся спугнуть. Его слова, тихие и обнаженные, разоружили Тэхена сильнее любого приказа. Злость схлынула, оставив после себя дрожь и оглушительную пустоту, которую стремительно заполняло что-то новое, огромное. Он смотрел в глаза Чонгука – теперь в них не было океанского спокойствия. Была буря. Его буря. Принятая, понятая, разделенная. – Я... – начал Тэхен, но голос снова подвел. – Знаю, – прошептал Чонгук. Его рука скользнула с щеки на затылок, мягко притягивая Тэхена. – Я знаю, солнышко. И когда их губы встретились в первом, осторожном, дрожащем поцелуе, Тэхен понял: Чонгуку ничего не давалось "легко". Он просто умел ждать. Как крепкий берег ждет, когда бурная река, наконец, доверится ему и замедлит свой бег, чтобы отразить в своих водах небо. ***** Утро началось со знакомого теплого удара под ребра. Тэхен проснулся не от света или звука, а от этого настойчивого, плотного пробуждения внизу живота. Он застонал, зарываясь лицом в подушку, пытаясь игнорировать пульсацию. *Опять.* Казалось, теперь его тело только и ждало момента рассвета, чтобы напомнить ему о его новом, смущающем состоянии. Он лежал на боку, спиной к Чонгуку, надеясь, что тот еще спит. Может, само пройдет? Как вчера? И позавчера? Рука Чонгука лежала на его талии – тяжелая, теплая, знакомая. Палец слегка пошевелился, скользнув по тонкой ткани футболки Тэхена. – Опять? – тихий, сонно-бархатный голос Чонгука прозвучал у самого уха. Не вопрос. Констатация. И понимание. Тэхен сглотнул, чувствуя, как жар заливает уши и шею. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Стыд и раздражение на собственное тело клубились в груди. Чонгук не убрал руку. Наоборот, его ладонь легла плашмя на низ живота Тэхена, чуть выше того места, где пульсировало напряжение. Прикосновение было легким, но утверждающим. – Не игнорируй это, зайчонок, – прошептал Чонгук, его губы коснулись чувствительной кожи за ухом Тэхена, заставив того вздрогнуть всем телом. – Это часть тебя. Ее можно принимать. И… наслаждаться ей. Тэхен замер. *Наслаждаться?* Слово казалось слишком большим, слишком дерзким для этого смущения. – Как? – вырвалось у него шепотом. Голос дрожал. Чонгук мягко повернул его на спину. Его глаза в утреннем полумраке были темными, серьезными, но в них не было ни насмешки, ни осуждения. Только терпение и теплое знание. – Есть много способов, – начал доминант, его рука скользнула ниже, осторожно, давая Тэхену время привыкнуть. – Ты можешь сделать это сам. Просто прикоснись… вот так, – большой палец Чонгука легонько провел по выпуклости под пижамными штанами Тэхена, через ткань. Волна жгучего удовольствия прокатилась по телу Тэхена, заставив его ахнуть и выгнуться. – Или… – Чонгук наклонился ближе, его дыхание смешалось с дыханием Тэхена, – ты можешь позволить мне показать. Тэхен не успел ответить. Его губы были захвачены поцелуем – не вчерашним робким, а глубоким, влажным, полным обещания. Рука Чонгука тем временем осторожно спустилась под резинку пижамных штанов, обнажая горячую, напряженную твердость. Прикосновение его голой ладони было как удар тока. Тэхен вскрикнул в поцелуй, его пальцы впились в плечи Чонгука. – Расслабься, солнышко, – прошептал Чонгук между поцелуями, его рука начала медленное, уверенное движение. – Просто чувствуй. Это для тебя. Тэхен никогда не чувствовал ничего подобного. Это было не то смутное, неконтролируемое напряжение, что будило его по утрам. Теперь оно стало направленным, более мощным. Поток чистого, концентрированного удовольствия, нарастающий с каждым движением сильной, умелой руки Чонгука. Его мир сузился до этого прикосновения, до влажного тепла поцелуя, до низкого голоса, нашептывающего ласковые слова: «Вот так… Хорошо… Ты прекрасен…». Он не думал, не анализировал. Он просто чувствовал каждой клеткой своего тела, пока волна не накрыла его с головой, белая и ослепительная, вырывая глухой, прерывистый стон из самой глубины груди. Он лежал, тяжело дыша, приходя в себя, ощущая, как Чонгук нежно вытирает его влажной салфеткой, поправляет одежду. Стыд? Да, крупинки остались. Но их затмевало ошеломляющее чувство открытия, легкости и… благодарности. И тут, сквозь туман удовлетворения, прорвалось возмущение. Он резко приподнялся на локте, уставившись на Чонгука, который смотрел на него с мягкой улыбкой и явным удовлетворением в глазах. – То есть… – Тэхен начал, голос хриплый от недавних стонов, но набирающий силу негодования, – ты все это время ЗНАЛ? Знал, как это… как это делается? Как это приятно? – Чонгук кивнул, не отводя взгляда. – И ты мог показать мне это СРАЗУ? Месяц назад? Когда я первый раз… – Тэхен махнул рукой в сторону своего теперь уже спокойного тела, –…а ты зачем-то ждал?! Целый месяц! Я мучился! Стыдился! Думал, что я ненормальный! А ты… ты просто ЖДАЛ?! – его голос звенел от обиды и непонимания. Все эти недели растерянности, смущения, ощущения себя ущербным из-за незнания… И Чонгук просто наблюдал? Чонгук не оправдывался. Он мягко посмеивался, его глаза светились теплой, чуть озорной искрой. Он снова наклонился к Тэхену, но не для поцелуя. Его губы коснулись чувствительной точки под ухом, затем спустились к шее, оставляя влажный, горячий след. Одновременно его рука скользнула под футболку Тэхена, ладонь легла плашмя на плоский живот, пальцы начали медленные, круговые движения по коже – не вниз, а вверх, к соскам. – Потому что, мой бунтующий зайчонок, – прошептал он губами по его шее, в то время как его пальцы щипком коснулись одного соска, заставив Тэхена взвыть и выгнуться, – удовольствие не должно быть реакцией только на утреннее напряжение или случайное прикосновение. Тэхен замер, захваченный новым, неожиданным витком ощущений. Возбуждение, только что утихшее, вспыхнуло с новой силой, умело разожженное этими прикосновениями, этими поцелуями, этим голосом. – Его можно создавать, – продолжил Чонгук, его рука скользнула ниже, к поясу штанов, но не спешила проникнуть внутрь, лаская кожу над резинкой. – Когда захочешь. Как захочешь. С кем захочешь. – его взгляд встретился с широко раскрытыми, потрясенными глазами Тэхена. – И я ждал, потому что хотел, чтобы твое первое осознанное удовольствие пришло не от страха или стыда, а от доверия. От желания. От любви, – последнее слово он произнес особенно тихо, губами, прижатыми к виску Тэхена. Тэхен не мог ответить. Его тело, отзывчивое и плавящееся под прикосновениями Чонгука, было красноречивее любых слов. Он потянулся к нему, вкладывая в поцелуй все свое возмущение, сменившееся на ослепительное понимание, благодарность и новую, жгучую потребность. Чонгук был прав. Не нужно было ждать утра. Удовольствие было здесь и сейчас. В его руках. На его губах. В его умении превращать бунт в страсть, а неведение в знание. И Тэхен был готов учиться. С большим энтузиазмом, чем когда-либо.