Приручая ураган

Этим вечером мастерская стала ареной новой, смущающей битвы. Тэхен не запер дверь, зная, что прежде чем войти, его доминант всегда стучит, уселся на небольшой мягкий диванчик среди банок с краской и скривился. Рука, ловко управлявшая кистью, казалась неуклюжей и чуждой, когда дело касалось «работ» ниже пояса. Движения резкие, неуклюжие, больше похожие на попытку почесать зудящее место, чем на поиск удовольствия. Нахмуренные брови, стиснутые зубы. Ничего. Только нарастающее раздражение и знакомое пульсирующее напряжение, которое упорно не хотело превращаться в тот ослепительный всплеск, который так легко вызывала рука Чонгука.С раздражением он схватил диванную подушку и крепко прижал к своему паху. *Самому?* Идея, возникшая в его голове после того незабываемого утра с Чонгуком, казалась логичной. Освободить его, не быть вечным "зайчонком", нуждающимся в помощи. Но на практике… – Черт! – он шипел сквозь зубы, спустя пять минут бесплодных, нервных тычков. Никакого нарастающего тепла, никакой белой вспышки удовольствия, только нарастающее раздражение и чувство глупости. Его тело, такое отзывчивое под пальцами Чонгука, будто взбунтовалось против его собственного прикосновения. – Почему не работает?! Это же МОЕ тело! – он в ярости швырнул подушку в мольберт, едва не задев только законченную картину. Щеки горели стыдом. Он должен был справиться сам! Это же элементарно! Он был художником, черт возьми! Он чувствовал цвет, форму, свет! А тут... элементарная механика, и он проваливался. Дверь тихо открылась. Чонгук стоял на пороге, держа два стакана с чем-то холодным. Его взгляд скользнул по смятой подушке, по напряженной позе Тэхена, по его пылающему лицу. В его глазах мелькнуло понимание и легкая, едва уловимая тень улыбки тронула уголки его губ. – Баррикады? – спросил он спокойно, ставя стаканы на свободный столик. – Не получается! – выпалил Тэхен, отводя взгляд. Грубость – последний бастион. – Все как ты учил делаю, а... ничего! Тупик какой-то! Чонгук мягко усмехнулся и сел рядом, не касаясь. – Потому что ты не на поле боя, солнышко. И не на тренировке. Ты ждешь результата, как готовую картину. Ты торопишься. И злишься. И ждешь того же самого, что было со мной. А это другое. Это... процесс. Исследование, – он осторожно взял его руку – не ту, что прижимала подушку, а другую. Повернул ладонью вверх. – Чувствуешь? Кожа. Ее текстура. Температура, – его палец легко провел по внутренней стороне запястья Тэхена, вызвав легкий трепет. – Тебе нравится? Тэхен кивнул, сглотнув. – Вот и там – все то же самое, – продолжил Чонгук, его голос был низким, успокаивающим. – Не надо рваться к финишу. Начни просто чувствовать. Коснись. Легко. Как кистью по холсту – пробуя мазок. Где приятнее? Где теплее? Где отзывается? – он отпустил его руку. – Попробуй. Медленно. Без цели. Просто познай себя. Я рядом. Скептически подняв бровь, Тэхен повиновался и убрал подушку с колен. Закрыл глаза, стараясь заглушить голос нетерпения в голове. Легкое прикосновение. Просто скольжение подушечками пальцев. Сначала – ничего. Потом... едва уловимая волна тепла. Еще прикосновение, чуть увереннее. Там. Да, вот это место... Он задержался, повторил движение. Тепло нарастало, медленно, но верно. Не взрывное, как с Чонгуком, а глубокое, разливающееся. Он ахнул, удивленный. – Вот видишь, – прошептал Чонгук. Он не смотрел, давая Тэхену пространство, но его присутствие было теплой стеной рядом. – Каждый организм это уникальная карта. Твоя задача ее изучить. Не торопись. Дыши. На этот раз, когда волна удовольствия наконец накрыла сабмиссива, она пришла не яростным штормом, а полноводной, глубокой рекой. Тихо, с протяжным стоном, больше похожим на облегчение. Он откинулся на спинку дивана, дрожа, ощущая странную пустоту и... победу. Маленькую, но свою. – Получилось? – спросил Чонгук, его голос звучал тепло, без тени насмешки. Тэхен кивнул, не открывая глаз, улыбка блуждала по его губам. – Да... Спасибо. – Не за что, исследователь, – Чонгук протянул ему стакан. Ледяной лимонaд зашипел на языке. – Не буду тебя отвлекать. Изучай. ***** Недели текли, наполненные красками, утренними пробежками, спорами о книгах и новыми знаниями о своем теле. Тэхен уже не паниковал по утрам. Он научился слушать себя, понимать сигналы, находить путь к удовольствию – иногда быстрому, иногда медленному, как медитация. Его психологическое состояние стабилизировалось как никогда: ярость окончательно переплавилась в энергию творчества и страсти, тревога уступила место уверенности под надежным щитом Чонгука. Однажды вечером, сидя на террасе и наблюдая, как закат красит небо в цвета палитры Тэхена, Чонгук положил руку ему на колено. Не ласково, а весомо, привлекая внимание. – Тэхен, – его голос был серьезным, но спокойным. – Ты крепко стоишь на ногах. И внутри, и снаружи. Тот хаос, с которым ты пришел... Он усмирен. Ты научился управлять своей бурей, слушать свое тело, доверять мне, – Тэхен повернулся к доминанту, насторожившись. В тоне Чонгука было что-то важное. – Поэтому пришло время поговорить о том, что ждет нас дальше, – продолжил Чонгук. Его глаза смотрели прямо, без утайки. – О сексе. Не просто об удовлетворении себя или ласках. О том, когда двое становятся одним – телом, энергией. Доверие, доведенное до абсолюта. – Секс... – повторил Тэхен. – Это... как то, что мы делаем? Только... больше? – Чонгук мягко улыбнулся. – И да, и нет. То, что мы делали – это часть. Важная, приятная, но только часть. Секс... это как твои картины. В нем много слоев. Много красок. Это не просто прикосновения. Это соединение. Тела, разума, душ.» Чонгук говорил просто, без пошлости, но и без романтических недоговорок. О физиологии: как тела готовятся к соединению, о возможной боли и огромном удовольствии. О доверии, как о самом важном. О том, что это шаг не обратно в зависимость, а вперед, в новую глубину их связи, где они равны в своем желании и отдаче. О том, что для сабмиссива, особенно с его чувствительной психикой, первый раз с «правильным» доминантом – это не просто физический акт, а исцеление и утверждение. – Это не то, к чему нужно подходить с бухты-барахты, – подчеркнул Чонгук, сжимая его колено. – Нужна готовность. Полная. Тела и души. Я вижу... ты почти готов. – Почти? – Тэхен почувствовал, как учащенно забилось сердце. Не от страха, а от предвкушения и волны тепла, разливающейся изнутри. – Почти, – Чонгук улыбнулся, и в его глазах загорелись знакомые искорки нежности и чего-то более темного, волнующего. – Осталось понять главное: хочешь ли ты этого? Не потому что "надо", или "я должен", или "Чонгук ждет". А потому что ты жаждешь. Потому что твое тело зовет мое. Потому что доверие... – он коснулся пальцем груди Тэхена, над сердцем, – ...здесь абсолютное. Когда это понимание станет для тебя таким же ясным, как твой ультрамарин на холсте... Тогда ты будешь готов. Совсем скоро, солнышко. Я чувствую, – он встал, подошел к стеллажу, стоящему у входа на веранду и достал тонкую, элегантную книгу с нейтральной обложкой. –Вот. Это не порнография. Это... анатомия чувств. Физиология и психология. Как все устроено. Как работает. Что можно, что нельзя. Как сделать это безопасным и прекрасным для обоих. Я не буду торопить тебя, – сказал Чонгук, вновь садясь рядом. – Читай. Смотри. Думай. Задавай любые вопросы. Сколько угодно времени. Но знай, – он посмотрел Тэхену прямо в глаза, – Ты вырос. Ты больше не тот испуганный ураган, каким был много месяцев назад. Ты – сильный, чувствующий, удивительный молодой человек. И скоро... очень скоро... ты будешь готов не только узнать, но и испытать это. Со мной. Если захочешь. Тэхен смотрел то на книгу, то в глаза Чонгука. В его груди бушевал вихрь, но не паники. А волнения, предвкушения, благодарности... и легкой досады. – Скоро... – пробормотал он, листая страницы с акварельными схемами людских тел. – А почему не рассказал раньше? Когда я первый раз... ну, ты знаешь... – Он покраснел. –Я бы, может, быстрее понял, что к чему! Чонгук рассмеялся, легкий, теплый звук. Он обнял Тэхена за плечи, притянул к себе. – Потому что, мой нетерпеливый художник, – прошептал он ему в волосы, – некоторые картины требуют долгой подготовки холста. Слой за слоем. Грунтовка, подмалевок... И только потом – чистые, яркие краски. Я готовил холст. Чтобы твой первый настоящий опыт был не мазней от незнания, а шедевром, достойным твоего таланта. – Он поцеловал сабмиссива в макушку. Чонгук не стал ждать ответа. Просто поднялся, нежно поцеловал Тэхена в макушку и коротко напомнил, что скоро пора ложиться. Тэхен остался сидеть, прижимая к себе книгу, ошеломленный, глядя на угасающий закат. Мысли о сексе витали в воздухе давно, но теперь они обрели форму, вес, реальность. Его путь к шедевру, оказывается, только начинался. И он был готов к новым краскам. ***** Свежий вечерний воздух в квартире казался густым от невысказанного напряжения. Тэхен метался – от мольберта к окну, от окна к дивану, потом снова к мольберту. Кисть скользила по холсту нервными, резкими мазками, не создавая формы, лишь сдирая слои краски. Он сглотнул, чувствуя знакомый, навязчивый жар, поднимающийся из низа живота. *Опять.* Уже третий раз за день. Утром – под умелыми руками Чонгука, потом днем – сам, запершись в ванной, стыдливо и торопливо, пытаясь заглушить навязчивую пульсацию. И вот снова. Волны возбуждения накатывали без видимой причины, просто от того, как свет падал на шею Чонгука, читающего на диване, или от воспоминания о его утреннем шепоте «Солнышко, проснись, пора просыпаться.» Он бросил кисть, оставив кроваво-красный след на незаконченном пейзаже, и почти побежал в ванную. Дверь захлопнулась громче, чем нужно. Он облокотился о раковину, глядя на свое запыхавшееся отражение в зеркале. Щеки горели, глаза блестели лихорадочно. Не страх. Не стыд. Что-то другое. Нетерпение? Голод? Его тело, недавно открывшее для себя океан удовольствия, требовало больше. Сейчас. Немедленно. И эта ненасытность пугала своей силой. Чонгук наблюдал. Он видел не просто возбуждение тела, он видел ту самую гиперактивность, ту самую потребность в сбросе, которая когда-то грозила разрушить Тэхена. Но теперь это было иное. Тело и психика Тэхена, наконец, пришли в устойчивое равновесие. Старая тревога ушла, но энергия – чистая, мощная, не отравленная страхом – требовала нового выхода. Чонгук не пошел за Тэхеном в ванную, не окликнул его. Он просто подождал, пока Тэхен выйдет, бледный, с мокрыми от умывания висками, но с тем же неусмиренным огнем в глубине глаз. Тэхен остановился посреди гостиной, не зная, куда деть руки, куда бежать от этого внутреннего вихря. – Тэхен, – Чонгук отложил книгу, встал. Движения доминанта были плавными, но наполненными скрытой силой. Он подошел, остановившись перед Тэхеном, не касаясь его. Просто смотрел. Глубоко, спокойно, видя не только дрожь в руках, но и бушующий океан желания под тонкой кожей. – Хватит бегать, солнышко, – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. Тэхен вздрогнул всем телом. Он хотел отпрянуть, что-то буркнуть, но ноги словно приросли к полу. Его глаза, широко распахнутые, метались по лицу Чонгука, ища подвох, страх, нерешительность. Но находили только спокойную уверенность. Чонгук не стал говорить лишнего. Его руки поднялись, большие ладони легли на горячие щеки Тэхена. Прикосновение было твердым, но нежным. Якорем. Он наклонился, и их губы встретились. Но это был не вчерашний поцелуй, полный нежности и открытий. Этот поцелуй был глубже, настойчивее. В нем было знание. Знание о том, чего хочет Тэхен, даже если сам он еще не осмеливался это сформулировать. Тэхен застонал в поцелуй, его тело мгновенно отозвалось, прижимаясь к Чонгуку. Руки вцепились в его рубашку, не отталкивая, а притягивая. Гиперактивность, тревожность – все растворилось в желании быть ближе. Он отвечал на поцелуй с яростью, с жадностью, кусая губы, впиваясь языком, как будто хотел поглотить Чонгука целиком. Чонгук вел его нежно. Ласковыми прикосновениями, снимая одежду, исследуя каждую новую открытую часть кожи губами и языком. Он уложил Тэхена на широкий диван, покрытый мягким пледом, его движения были плавными, почти церемонными. Он хотел подготовить, растянуть удовольствие, показать всю глубину близости. Но Тэхен... Тэхен горел. Его тело, уже знакомое с наслаждением, но не знавшее подобной глубины, этой полноты соединения, требовало большего. Сейчас. Немедленно. Он не лежал пассивно. Он выгибался навстречу прикосновениям, стонал, не стесняясь, его руки не гладили, а с несдерживаемой жадностью хватали плечи Чонгука, спину, зарывались пальцами в его волосы. – Чонгук… – голос сабмиссива был хриплым от страсти и нетерпения. – Не… не так нежно. Пожалуйста. Мне нужно… – он не знал, как сформулировать. Нужно было заполнить пустоту, эту бурлящую внутри него энергию, которая грозила взорваться, если ее не направят. Нужно было чувствовать силу, контроль. Все то, что так успокаивало его бунтарскую душу. Чонгук поймал его лицо в ладони, заставив встретиться взглядом. Его глаза горели темным пламенем, дыхание сбилось. – Я знаю, что ты хочешь, ураганчик, – его голос был низким, хриплым от желания. – Но первый раз… – Я не сломаюсь! – вырвалось у Тэхена с вызовом, почти со злостью. Он потянул Чонгука за руку, укладывая его на себя, требуя немедленного утоления своего желания. – Покажи. Сейчас. Пожалуйста… – последнее слово прозвучало как стон, смесь мольбы и приказа. Чонгук остановился над ним, поддерживая себя на руках. Его глаза, обычно такие спокойные, горели темным огнем. Он видел. Видел не просто возбуждение. Видел потребность. Не просто в сексе, а в том, чтобы их динамика – доминант и сабмиссив, берег и ураган – нашла свое полное, окончательное воплощение здесь и сейчас. Нежность была важна. Но для Тэхена сейчас важнее было доверие к его силе. – Готовься, солнышко, – прошептал Чонгук, и в его голосе появились низкие, вибрирующие нотки власти. Той самой, что так успокаивала Тэхена в первые дни. Он сменил позицию, перевернув Тэхена и приподняв его бедра выше, его движение вперед стало не плавным скольжением, а уверенным, сильным захватом территории. – Будет… интенсивно. Первый толчок. Глубокий. Решительный. Резь, острая и неожиданная, пронзила Тэхена, вырвав у него сдавленный крик. Его пальцы до побеления костяшек сжали обивку дивана, но Но прежде чем Чонгук успел замереть, спросить, Тэхен зарычал, низко, по-звериному: «Не останавливайся! Больше!» Это была не просьба. Это был приказ. Его тело, всегда жаждавшее крайностей, будь то ярость или творчество, теперь требовало крайности ощущений. Боль и удовольствие сплелись в один неразделимый клубок. Сабмиссив протянул руку назад, касаясь бедра Чонгука, безмолвно прося быть еще ближе. – Да! – вырвался стон, больше похожий на хрип. – Больше, Чонгук, пожалуйста, больше! Чонгук не заставил просить дважды. Его ритм изменился. Стал не просто глубоким, а мощным. Уверенным. Каждое движение было утверждением власти, обладания, но и обещанием «я здесь, я держу тебя, ты в безопасности». Он накрывал Тэхена своим телом, своей силой, своими губами, которые находили его рот, шею, плечи, оставляя не нежные поцелуи, а влажные, почти болезненные метки. Тэхен не просто принимал, он отвечал. Каждым мускулом, каждым стоном, каждым встречным толчком бедер. Боль притупилась, растворившись в море жгучего, всепоглощающего удовольствия, накатывающего стремительнее, чем когда-либо прежде. Он был не пассивным сосудом, а бурлящим океаном, отзывающимся на приливы силы Чонгука. Его гиперактивность, его вечное движение, нашло, наконец, идеальный резонанс. В этом соединении, в этом мощном ритме, в этой полной отдаче и принятии. Тэхен кричал. Кричал Чонгуку в губы, в шею, в плечо – дикий, нечеловеческий звук освобождения и экстаза, когда волна накрыла его с головой, выворачивая наизнанку. Его тело содрогалось в судорогах наслаждения, ногти оставляли следы на коже Чонгука. Он пришел первым, с громким, срывающимся криком, тело выгнулось в немой мольбе, пальцы впились в кожу Чонгука так, что останутся следы. Но даже в пике наслаждения он не отпускал, не замирал – его бедра продолжали мелкие, судорожные толчки, выжимая последние капли удовольствия, требуя, чтобы Чонгук следовал за ним. И Чонгук последовал. Его собственный стон прорвался низко и глубоко, когда он нашел свое завершение внутри Тэхена, продолжая двигаться, пока последние волны не отступили. Тишина, наступившая потом, была иной, чем всего полчаса назад. Не напряженной, а... насыщенной. Пахло их потом, сексом, и чем-то еще – глубоким удовлетворением и миром. Тэхен лежал, тяжело дыша, глаза закрыты. Его тело, всегда такое беспокойное, было расслаблено, почти обмякло, но не от истощения, а от глубокой, абсолютной разрядки. Ураган утих. Не потому что был подавлен, а потому что нашел свою стихию и отбушевал в ней полностью. Чонгук осторожно сдвинулся, не разъединяясь до конца, и лег рядом, притянув Тэхена к себе. Его рука легла на влажную спину, ладонь широкая, успокаивающая. Он смотрел на Тэхена – его растрепанные волосы, запекшуюся от укуса губу, глаза, все еще широкие от пережитого шока и восторга. В глазах Чонгука не было упрека за нетерпение, за грубость. Было что-то другое. Глубокое потрясение. И гордость. – Ураган, – прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. Большой палец осторожно стер каплю пота с виска Тэхена. – Ты… невероятный. Тэхен попытался ухмыльнуться, но вместо этого его губы дрогнули. Внезапная слабость, смесь адреналина и опустошения после бури, накатила волной. Он прижался лбом к предплечью Чонгука. Дрожь становилась сильнее. – Б-больно, – пробормотал он в горячую кожу, и голос его, такой требовательный минуту назад, звучал вдруг по-детски потерянным. Чонгук обнял его крепче, свободной рукой гладя по взъерошенным волосам. – Знаю, солнышко. Знаю. Это пройдет. Ты молодец. Тэхен открыл глаза. В них не было ни тревоги, ни дерзости. Только глубокая, спокойная усталость и сияние. Он медленно, кряхтя, перевернулся и уткнулся носом в шею Чонгука. Боль утихала, сменяясь глубокой, пронизывающей до костей усталостью и удовлетворением. Диким, первобытным. Он сделал это. Не сломался. Выдержал. Получил то, чего хотел. – Ты... классный, – пробормотал он, голос хриплым, но довольным голосом. – Прочный. А ураган... – он зевнул, потягиваясь, как котенок, – ...урагану понравилось. Очень. – он замолчал, почти растворяясь в тепле и тяжести рук Чонгука. – Не останавливайся. Когда захочешь... снова. Вот так. Зачем ты ждал? Если знал… что я такой? Чонгук поцеловал его в лоб, его губы растянулись в улыбку, которую Тэхен почувствовал, а не увидел. – Потому что знал, каким ты будешь, – ответил он тихо, его рука легла на поясницу Тэхена, чуть ниже того места, где еще ныло. – Ярким. Неукротимым. И ждать стоило каждого твоего неистового вздоха, зайчонок мой бунтующий. Тэхен ничего не ответил. Он уже засыпал, убаюканный стуком сердца под щекой, болью, которая стала памятью о силе, и шепотом, который звучал как обет: берег всегда выстоит. Даже если ураган решит пройтись по нему на полную мощь. И в этом знании была своя, дикая, совершенная безопасность. ***** Утро ворвалось в спальню не резким светом, а тупой, глубокой усталостью в каждой мышце Тэхена. Он открыл глаза, моргнул, и тут же ощутил легкое, но отчетливое тянущее чувство там, внизу живота и глубже. Не боль как таковая, а напоминание. Яркое, физическое воспоминание о вчерашнем шторме страсти. Он пошевелился осторожно, как будто боялся что-то сломать, и слабо застонал. Рядом Чонгук уже бодрствовал, полусидя, опираясь на локоть. Он наблюдал за Тэхеном, его взгляд его был теплым, умиротворенным, с легкой тенью удовлетворения в уголках губ. – М-мг… – Тэхен потянулся, скривясь от непривычных ощущений. Он повернулся на бок, лицом к Чонгуку, его темные глаза, обычно такие острые, сейчас были немного мутными от усталости и детского, чистого любопытства. Он уткнулся носом в подушку, потом снова посмотрел на Чонгука. –А… – начал он, голос хрипловатый от сна. – А как часто теперь это будет? Вопрос прозвучал с такой наивной непосредственностью, будто он спрашивал о расписании тренировок или времени ужина. Без стыда, без кокетства, просто любознательно. Как ребенок, открывающий новый мир. Чонгук не смог сдержать мягкую усмешку. Звук был низким, теплым. Он протянул руку, отодвинул непослушную прядь волос со лба Тэхена. – У этого, солнышко мое неугомонное, нет графика, – ответил он спокойно, его большой палец нежно провел по брови Тэхена. – Ни расписания, ни обязательных сеансов. Это… как погода. Или вдохновение для твоих картин. Когда будет нужно. Или просто… когда очень захочется. – Его взгляд был открытым, честным. Никаких подводных камней, только свобода и доверие. Тэхен нахмурился, переваривая информацию. Казалось, его ум, привыкший к установленной Чонгуком структуре, пытался вписать новое явление в старые рамки. А потом его глаза загорелись. И этот огонек Чонгук знал слишком хорошо – огонек внезапного желания, импульса, готового смести все на своем пути. –Хочу сейчас, – заявил Тэхен просто, без обиняков. Он даже попытался приподняться на локте, но тело тут же напомнило о себе легким протестующим спазмом в мышцах бедра. Он сморщился. Чонгук мягко положил ладонь ему на грудь, не давая сесть. – Нет, тигренок мой нетерпеливый, – сказал он, и в его голосе зазвучали нотки мягкой, но непререкаемой власти, которые так хорошо успокаивали Тэхена. – Телу нужен отдых. Вчера был… интенсивный дебют, – в его глазах мелькнула озорная искра. – А хороший Доминант заботится о состоянии своего сабмиссива. В том числе и после. Тэхен хотел было буркнуть, надуть губы, но Чонгук уже действовал. Он легко перевернул Тэхена на живот. Большие, теплые ладони легли на его плечи, а потом начали двигаться – медленно, сильно, разминая напряженные мышцы спины, шеи, поясницы. Это не был страстный массаж, цель которого – возбудить, это была забота. Точное знание, где скапливается усталость, где зажатость от непривычной нагрузки. Его пальцы находили узлы напряжения и плавно, терпеливо разглаживали их. Тэхен застонал уже совсем по-другому – низко, сдавленно, от облегчения и нахлынувшей расслабленности. Гиперактивный вихрь внутри начал утихать, сменяясь тяжелым, приятным теплом. – Вот так, мой хороший, – тихо ворковал Чонгук, работая над особенно упрямой мышцей у лопатки. – Отдыхай. Восстанавливайся. Наслаждайся тем, что было. А аппетит… – его руки спустились к пояснице, разминая мягкие, но отзывчивые на прикосновение ягодицы, –…он вернется. Еще сильнее. Я позабочусь. Он закончил массаж парой длинных, плавных поглаживаний по всему телу, от плеч до щиколоток. Тэхен лежал, раскинувшись, как кот на солнце, лицом в подушку. Сопел. Все его тело казалось налитым свинцовой теплотой и благодарностью. Чонгук легко шлепнул его по мягкой ягодице, нежно, игриво. – А теперь я иду готовить нам завтрак. Что-то сытное. Для восстановления сил, –он встал с кровати, его силуэт на фоне утреннего света в окне был мощным, надежным. Тэхен приподнял голову, подбородок все еще уткнув в подушку. Смотрел вслед уходящему Чонгуку. В его глазах уже не было детской настырности или разочарования от отказа. Было глубокое, спокойное удовлетворение и предвкушение. Он понял. Нет графика. Но есть забота. Есть терпение. И есть обещание, что "когда захотим" – это будет так же сильно, как вчера, а может, и сильнее. Потому что теперь он знал, что его урагану есть куда вернуться – к этим берегам, которые умеют быть не только крепкими, но и невероятно нежными. – С беконом? – хрипло пробурчал он в подушку, уже наполовину погружаясь обратно в сон. Чонгук, уже на пороге, обернулся. Улыбка озарила его лицо – широкая, теплая, настоящая. – С беконом, солнышко. Обязательно с беконом. ***** Жизнь после той первой, бурной ночи приобрела новые, насыщенные краски. И новую... интенсивность. Тэхен, оправдывая свое прозвище "ураганчик", открыл для себя секс как еще один мощный канал для своей кипучей энергии. Только теперь эта энергия была направлена не на разрушение, а на страстное, требовательное созидание близости. Он горел. Постоянно. Каждый взгляд Чонгука, его случайное прикосновение на кухне, даже просто вид его широкой спины, когда он работал за ноутбуком – все это мгновенно зажигало в Тэхене знакомое, сладкое напряжение. И он хотел. Сейчас. Немедленно. – Чонгук, – он подходил сзади, обвивая руками его шею, прижимаясь всем телом, губы жарко скользили по чувствительной коже за ухом. –Брось работу. Пойдем… – голос звучал низко, соблазнительно, но с ноткой нетерпения. Или, завалившись на диван рядом во время просмотра фильма, его рука сразу же опускалась на бедро Чонгука, пальцы настойчиво искали путь под резинку штанов. – Скучно, – заявлял он, хотя глаза горели не от скуки, а от желания. – Займемся чем-нибудь интереснее? Сначала Чонгук уступал чаще. Упоение Тэхена было заразительным, его страсть – откровением после долгих месяцев сдержанности. Но скоро стало ясно: ураганчик не знал меры. Его потребность была всепоглощающей, почти требовательной. И Чонгук, как опытный лоцман, знал – нельзя давать кораблю сесть на мель из-за шторма в трюме. – Нет, маленький, – он мягко, но недвусмысленно убирал руку Тэхена с себя, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. –Сейчас работа. Вечером. Или, отстраняясь от жарких объятий на кухне после ужина: «Позже, ураганчик. Режим. Ты сам знаешь, как потом будешь разбит, если не выспишься.» Отказы Тэхен воспринимал как личное оскорбление. Его лицо тут же хмурилось, глаза метали искры. Энергия, не нашедшая выхода, тут же превращалась в нервное раздражение. Он мог хлопнуть дверью мастерской, начать громко переставлять банки с красками, бурчать себе под нос что-то обидное, вроде: «Ну и ладно! Сам справлюсь!» или «Скучный ты стал!». Гиперактивность, усмиренная в других сферах, находила выход в этом фрустрированном бунте. Чонгук не игнорировал. Он приструнял. Иногда мягко, отвлекая: «Иди лучше дорисуй тот пейзаж, тигренок, ты вчера так вдохновенно над ним работал». Иногда – четким приказом, в котором снова звучали отголоски их первых дней: «Тэхен. Спокойно. Сядь. Дыши. И займись делом». А иногда, когда Тэхен особенно заводился, пытаясь спровоцировать ссору, Чонгук вставал. Один его вид – высокий, мощный, взгляд, в котором читалась непреклонность – действовал лучше слов. Он подходил, брал Тэхена за подбородок, заставляя встретиться взглядом, и говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось: «Хватит. Сейчас не время для капризов. Успокойся.» Это работало. Не сразу, не без внутренней борьбы, но работало. Тэхен бурчал, отворачивался, но напряжение спадало. Он знал: этот тон не шутит. Однажды Тэхен решил пойти другим путем. После очередного вежливого, но твердого «не сейчас» он не стал кричать или хлопать дверью. Он сделал вид, что его обидели. Глубоко и бесповоротно. Он демонстративно молчал за ужином, отодвинул тарелку почти нетронутой, ушел спать не в их общую постель, а на диван в гостиной, укрывшись с головой пледом. Весь его вид кричал: «Посмотри, как мне плохо из-за тебя!» Чонгук дал ему поваляться в обиде час. Потом подошел к дивану, сел на край. Не стал пытаться стащить плед. Просто сидел. – Обиделся? – спросил он спокойно. Из-под пледа донеслось нечленоразделенное ворчание. – Этот фокус, солнышко, – Чонгук говорил ровно, без упрека, – со мной не пройдет. И знаешь почему? Тэхен не ответил, но напряжение под пледом выдавало, что он слушает. – Потому что обида – это яд. И пьешь его ты сам, – Чонгук слегка оттянул край пледа, открыв взъерошенную макушку Тэхена. Его глаза встретились с сердито-обиженным взглядом. – Ты ворочаешься тут, злишься, не спишь. Ты портишь себе настроение и вечер. А я? Я спокоен. Я знаю, что отказ был нужен. Для тебя же. Чтобы ты не сгорел дотла от своей же страсти. Чтобы ты не превратился снова в того измотанного недосыпом ядовитого зомби, который приехал ко мне. Тэхен хотел что-то возразить, но слова застряли. Внутри что-то дрогнуло. – Обижаться – твой выбор, зайчонок, – Чонгук погладил его растрепанные волосы. – Но страдаешь от этого выбора только ты. Я же просто... жду, когда ты перестанешь травить себя и вернешься в теплую кровать, – доминант встал. – Подумай. И помни – моё "нет" сейчас не значит "никогда". Оно значит "позже". Когда будет лучше для нас обоих. Чонгук ушел в спальню. Тэхен остался лежать под пледом, но обида уже не горела так ярко. Ее сменило осознание. Глупое, очевидное, но важное. Чонгук был прав. Кто страдал от его молчания и холодного дивана? Только он сам. Чонгук не бегал за ним, не умолял. Он ждал. Как всегда. Зная, что Тэхен, этот умный, своевольный, но уже научившийся слушать ураганчик, поймет. Через двадцать минут дверь спальни тихо скрипнула. Тэхен, босой и помятый, проскользнул внутрь. Не сказав ни слова, он поднял край одеяла и юркнул на свое место, спиной к Чонгуку. Сильная рука сразу же легла ему на талию, притягивая ближе. – Дурак, – пробормотал Тэхен в подушку, но в голосе уже не было обиды. Была усталость и смутное признание чонгуковой правоты. Чонгук рассмеялся тихо, его грудь вибрировала у спины Тэхена. –Свой дурак, тигренок. Свой. И "позже" наступит очень скоро, если ты уснешь сейчас. Тэхен эхом фыркнул, но прижался спиной к теплу. Урок был усвоен. Не без борьбы, не без ворчания, но усвоен. Его ураганная страсть никуда не делась. Но теперь она знала – даже самые сильные ветра подчиняются разумным берегам. И в этом подчинении – не обида, а залог того, что удовольствие будет долгим, ярким и не сожжет все на своем пути.