Я не мог им простить...

      Наверное Цзян Чэн не имел права ненавидеть Вэй Усяня и Лань Ванцзы, ведь, технически, они не были виноваты в случившемся, но смотреть на их счастливые лица и горящие глаза, при этом зная, что где-то под обломками храма Гуаньинь остывает тело Цзинь Гуанъяо, Гуанъяо, который стал для него всем, к ногам которого Цзян Чэн был готов бросить весь заклинательский мир, теперь стал лишь хладным трупом без чувств, эмоций и воли, было невыносимо.       Наверное Цзян Ваньинь не имел права ненавидеть Вэй Усяня и Лань Ванцзы, ведь для них Цзинь Гуанъяо был никем. Всего лишь очередным заклинателем, которому жажда власти вскружила голову. Наверняка, именно так они думали об А-Яо, и Цзян Чэн ненавидел их ещё и за это.       Наверное Цзян Ваньинь не имел права ненавидеть Вэй Усяня и Лань Ванцзы, ведь, благодаря им, ужасные преступления раскрылись и заклинательский мир, наконец узнав правду, смог выдохнуть, ведь тот, кто всё это совершил, теперь кормит червей. Но Цзян Чэн ненавидел. Он не хотел знать. Он всегда считал, что горькая правда лучше сладкой лжи, но он не хотел знать. Не потому, что, услышав эту омерзительную правду, он разлюбил бы Цзинь Гуанъяо, нет, а потому, что остальные заклинатели, узнав о всех его деяниях, не оставили бы его в живых.              Цзян Чэн мог бы забрать его с собой. Защитить. Укрыть своей спиной от всех косых взглядов и мечей, направленных на него. Мог бы перерезать горло чёртовому Лань Сичэню, который А-Яо и убил, вместе с этим уничтожив в Цзян Чэне всё светлое, что когда-то было. Он мог бы. Но не двинулся с места, лишь прижимая племянника к себе, чтобы тот не кинулся в гущу событий. Он мог бы. Но просто смотрел на то, как Цзинь Гуанъяо безжалостно пронзают мечом и как тот, прежде чем обломки храма падают на него, бросает один единственный до боли отчаянный взгляд на Цзян Чэна. Он мог бы. Но не стал. И за это ненавидел себя ещё больше, чем Вэй Ина и Хань-Гуань-Цзюня. Цзян Чэн всегда ненавидел себя больше, чем других, но сейчас - особенно.