Спилин утверждает, что выхода нет. Мэн Яо и Цзян Чэн не спорят. Их жизни - старые заезжанные пластинки. Первый пересчитывает синяки на теле, второй тонет в шуме чужих ожиданий. Но в самой глубокой бороздке, где игла спотыкается, слышится тихий шелест листвы в школьном дворе, музыка в общих наушниках и родной голос, обещающий, что всё будет хорошо. Но только вот дорога к этому "хорошо" вымощена кровью, болью и годами молчания.

Сборник драбблов по моим лапушкам

Цзян Чэн наткнулся на этот дом, когда искал, где можно остановиться на выходные, чтобы показать племяннику что-то, кроме шумного города и раскалённых морских берегов. Дом сдавался посуточно, и цена была совсем смешная. На долю секунды это даже насторожило, но Цзян Чэн быстро заглушил это чувство. Может зря. Может всё же стоило послушать Цзинь Гуанъяо, который всю дорогу твердил, что на море они отдохнули бы в разы лучше.

После всей мерзости, совершённой Мэн Яо, ему не светил даже ад, но Цзян Чэн поклонялся ему как самому чистому и непорочному божеству.

Он стал для Гуанъяо тем, кого сам презирал и ненавидел. Кого собственноручно прикончил, как только тот посмел ему навредить. Чью голову принёс как подношение своему богу. Теперь же он сидел на полу, держа в руках его дрожащее хрупкое тело, а на руках была его кровь. На спине, которую он когда-то осторожно поглаживал, успокаивая Яо после падения с лестницы, теперь были багровые полосы, нанесённые его оружием.