Солнечное затмение

Ночь. Наконец настала тишина. Никто не тревожил. Никто не разговаривал. Не мельтешил перед глазами. Только привычная сырость подвального помещения била в нос. Мерзлота камеры не отпускала даже днём. Ею пропитались рыхлые стены, пол и потолок. Саске полусидел на кушетке, уперевшись спиной в каменную стену. Спать ему не хотелось. Да и какой смысл? Если рано или поздно он откроет глаза и день начнётся по новой. Точнее по старой. Сначала придёт охранник, проорёт, что пора вставать. Проверит камеру на наличие лазеек или чего-то в этом роде. Проверит самого Саске. На наличие видимо чего-то что помогло бы ему выбраться. Но Учиха о таком даже не думал. Сбегать он не собирался. Охранник уйдёт. Потом, ближе к обеду, им дадут еду. Или скорее похлёбку, которую невозможно есть. Потом начнётся ор заключённых. Он продолжится примерно до вечера. К тому моменту им снова дадут поесть. Потом один из охранников оповестит их об отбое. И всё. Расписание на этом можно заканчивать. И так продолжается каждый чёртов день. А когда наконец наступает ночь, есть время на подумать. В тишине. Чего нет днём. Хотя и думать Саске было особо не о чем. Время итак тянулось слишком долго. Поэтому ему оставалось только ждать. Ждать, когда это всё наконец прекратится. Когда заключённые перестанут рвать глотки. Когда перестанет болеть голова. Когда рой мыслей наконец заткнётся и прекратит ему докучать. Когда он перестанет видеть, слышать. Чувствовать. Когда он наконец умрёт. И станет свободен. Ведь должно хоть что-то принести ему долгожданное облегчение. Пусть это будет смерть. Каждый божий день Учиха считал. Ждал. Ждал когда всё закончится. День казни с каждым днём всё приближался. Саске никогда не боялся смерти. Но и сказать что он был счастлив было нельзя. Он просто ждал. Другие же смертники вели себя иначе. Кто-то рыдал, изнывался, боялся. Кто-то сходил с ума просто от одной мысли о предстоящей гибели. Они разбивали себе головы об стены. Кричали адским криком, полным ужаса, когда хоть что-то напоминало им о смерти. Иногда Саске думал, что, если бы он оказался в аду, то ничего бы не поменялось. Хотя в существование рая и ада он не верил. Ведь бога придумали люди, когда им угрожала опасность. Будь то войны или суеверные предзнаменования. Им было легче поверить в то, что им поможет небесная сила, нежели просто спасаться самим или принять свою смерть. Здесь наверняка были и те кто смирялись. Просто Саске их не слышал. Как и они его. Такие как он обычно не обращали на себя никакого внимания. Они не бились головой об стены, не придирались к охранникам и впринцыпе не были проблемными. Его мысли перебили шаги. Размеренные и широкие в твёрдых, кожанных ботинках. Их было несколько. Один из них вставил ключ в замочную скважину двери подземелья и закрыв её уже изнутри, направлялся в его сторону. Учиха, чтобы не вызывать подозрений, тут же лёг обратно на холодную койку. В следующее мгновение шаги остановились напротив двери в его камеру. Человек неторопливо поперебирал связку ключей, а затем, найдя нужный, отворил тяжёлую и скрепящую дверь. — Подъём. — приказал грубый тон и посветил парню в лицо фонариком. Учиха поморщился от яркого света и медленно поднялся. Больная рука все ещё не давала спокойно существовать. Он как будто должен был уже привыкнуть к этой боли. Но она всё никак не давала о себе забыть. Учиха не видел кто именно с ним говорит. Как только его сюда доставили, то нацепили на глаза чёрную, непроглядную повязку. Шею заковали в специальный браслет. Ноги сковали цепями. Наверх надели рубашку, которая связывала его руки за спиной, а от здоровой руки ещё велась цепь к ногам, которая непозволяла практически никаких движений рукой. Учиха точно не знал, но рубашка наверное была похожа на смирительную. Ту, что надевают на психов. Эта мысль Саске не радовала. Ведь психом он себя никогда не считал. — Вперёд. — снова произнёс голос. Грубая рука крепко схватила его за предплечье и вывела за пределы камеры. Надзиратель закрыл камеру Саске на ключ и вручил его двум другим охранниками. Один из них крепко схватил его за здоровое предплечье, а другой положил тяжёлую руку ему на плечо полуоторванной руки. Видимо брезговал. Но точно не жалел. И таким составом они направились к выходу из подземелья. Как только они это сделали Учиха задышал так, будто всё это время ему перекрывали воздух. Хотя отчасти так и было. В сырой камере ему и вправду дышать было очень тяжело. Да и кислородом это можно было назвать с большим трудом. Скорее это был сбитый, пыльный и сырой одновременно воздух, который много лет стоял в помещении и накапливался. А на проветривание здесь можно было даже не рассчитывать. Что уж говорить, в помещении даже вентиляции не было. Ну или была. Если, конечно, дырку под лестницей, про которую постоянно говорили другие зеки можно было назвать как таковой. Вся компания прошла некоторое расстояние по длинному коридору. В полной тишине звенели только тяжёлые цепи на ногах Саске. Лодыжки были скованы холодным металлом, который жутко натирал конечности. И до такой степени, что на коже появились ссадины. А каждый раз, когда Саске передвигался, ледяной и необработанный металл стирал его кожу как тёрка. Учиха уже привык к этой боли и поэтому молча шёл туда куда ему укажут. Отчасти ему было плевать куда его ведут и зачем. Поэтому он не спрашивал. За последнее время произошло слишком много всего и такие вещи ему уже были мало интересны. Была вероятность, что его ведут на казнь. Но тогда бы сказали. Да и дата ещё была не близко. К сожалению. После, компания повернула, затем ещё раз. Потом остановились. Впереди что-то пискнуло, а затем послышался звук раздвигающихся дверей. Это был лифт. Кргда все четверо оказались внутри, двери с характерным звуком захлопнулись, а кабина поехала вверх. Внутри воцарила гробовая тишина. Липкое ощущение Саске не отпускало. Всё так же тянуло его к земле. И это было совсем не из-за браслета на шее. Чувство умиротворения так и не пришло. Даже после смерти Итачи. А ведь это было единственным смыслом его жизни. И этот смысл оборвался в одно мгновение. Он привык, что его жизнью, чувствами, мыслями и желаниями управляла месть. Единственная цель. Его обязанность. Жажда. Эта нить. И без того тонкая. Оборвалась. Так быстро и незаметно, что Саске не осталось больше ничего. Совершенная пустота. Он теперь ничего не желал. Не чувствовал. Да и не хотел. Было горько. Слишком обидно за прошлое. За всё детство. За брата. И теперь было стыдно за свою цель. Которую он достигнул. Однако какой ценой? Ценой крови? Ценой самого близкого? Жизнью собственного брата. Саске сжал зубы так, что те неприятно захрустели. Нет, брат давно перестал быть ему близким. Это осталось где-то далеко в прошлом. В его детстве. Эта иллюзия "чего-то родного" теперь казалась просто глупой и детской наивностью. Саске никогда не считал себя доверчивым. Но сейчас — да. После смерти брата он чувствовал себя просто жалким. Ребёнком, которого использовали как способ ухода из жизни. Надули как глупого мальчишку, которому чувство мести зестелило глаза. Замылело рассудок и любую логику. Итачи поступил с ним как с младшим братом, который не поймёт его в силу своего незрелого возраста. Его снова ткнули пальцами в лоб. Как унизительно. Неужели Итачи думал что Саске его не поймёт? Учиха долго думал смог бы он простить брата. Переступить через себя и жить дальше. Если бы узнал правду о планах Хирузена раньше. Если бы узнал эту правду от самого Итачи. А не от кого-то другого. Когда было уже слишком поздно,чтобы что-то менять. Просто. На деле же было бы совсем не просто. Саске бы не простил. Всё равно бы рано или поздно перерезал ему горло. Не выдержал бы. Именно этого и добивался Итачи. Он не хотел жить. И умереть от рук брата казалось наивысшем милосердием со стороны высших сил. Смерть была его наградой. Эгоистичной наградой. Он ждал. Ждал пока Саске по настоящему станет сильным. Чтобы, когда Итачи наконец умрёт, тот смог бы за себя постоять. Смог защититься сам. Для того, чтобы Итачи был уверен, что тот больше точно не нуждается в нём. Эта мысль давала ему смиренно ждать своей гибели. Всё чаще перед смертью он хотел ускорить этот процесс. А ещё хотел в последний раз увидеть Саске. Думал, что должен рассказать ему правду. Но когда встретился с ним лицом к лицу — понял, что не сможет. Решил оставить всё как есть. И оставил Саске на того друга. Наруто. Ему Итачи почему-то очень доверял. Этот парень вызывал впечатление, что именно он сможет помочь его брату. Именно он сможет вернуть ему нормальную жизнь. Поэтому Итачи не долго раздумывал. Но всё вывернулось наружу кое-как. Так, как получилось. Лифт пискнул, оповестив всех присутствующих о прибытии на нужный этаж. Затем двери медленно разъехались в разные стороны, пропуская компанию вперёд. Все четверо направились куда-то прямо. Прошли ещё немного по какому-то коридору и остановились. Видимо перед дверью. Потому что Учиха услышал из-за неё тихие голоса. В следующую секунду один из надзирателей распахнул дверь и все оказались внутри. Учиха поморщился когда в нос ударил запах медикаментов. Неужели его привели в медпункт? Странно, что это сделали именно сейчас. А не раньше. Когда его только определили. Так успело сложиться впечатление, что смертникам медицинская помощь неположена. Какая разница, если кто-то из опасных преступников умрёт? Тем более из-за собственных ран. Это была бы уже не их проблема. Чтож, если они наконец сделают что-то с его рукой, он будет благодарен. Рана хотя-бы не будет напоминать ему о ещё одном неудачном бое. А последнее время это стало первым, что его заботило. И даже грёбаный Итачи уходил на второй план. Его место занимал другой уёбок — Наруто. Саске думал, что если бы когда-нибудь ему дали ещё один шанс прожить свою жизнь по-другому, единственное что бы он изменил так это свою встречу с Узумаки. И он бы просто вычеркнул его имя из своей жизни. И никогда больше его не видел. — Это какой? — спросил пожилой женский голос. Учиха услышал как она перевернула какую-то страницу, а затем стала что-то писать. Похоже врач. — Ноль восемьдесят второй. — дежурно произнёс надзиратель, который вывел его из темницы. Женщина-врач, снова что-то записала. — Чтож. — она поднялась из-за стола и подошла ближе, попутно надевая перчатки. — Посадите его. И развяжите. — кивнула женщина в сторону специального кресла, увидев, что у заключённого перевязаны глаза. Сам он бы вряд-ли понял куда. Надзиратели выполнили её приказ и сначала развязали его, а затем припечатали Саске к спинке кресла. — Так. — протянула женщина и стала развязывать ткань на раненой руке парня. — Что тут у нас. Саске не видел, но был уверен, когда надзиратели увидели, что скрывалось за лохмотьями — они поморщились. В отличие от врача. Она то уже наверняка привыкла. Женщина попросила медсестру подать обезболивающее. Затем, вколов нужную дозу в больную руку, она обработала её, срезала лишнюю кожу и принялась зашивать. Из-за обезболивающего Саске ожидаемо ничего не чувствовал. Но хотел, чтобы всё закончилось как можно быстрее. Его не радовало общество пятерых незнакомых людей. Да и ещё при том, что он не видел абсолютно ничего, а значит находился в уязвимом положении. А он, хоть и был сейчас в тюрьме, то есть, там, где его вроде бы не собирались убивать, но всё равно чувствовал свою слабость. Полному контролю над ситуацией мешала эта чёртова повязка. А Саске до жути любил всё контролировать. Но сейчас ему приходилось опираться только на слух и интуицию. Под специально плотной тканью он не мог разглядеть даже силуэты. Она скрывала любой свет. И точно умело его впитывала. — На днях должны ещё пара-тройка поступить. — вдруг устало зевнув, поделился с врачом один из надзирателей. Он подпирал спиной холодную стену и рассеянно наблюдал за действиями врача. После войны контроль стран над тюрьмой снизился и внимание было переключено на восстановление материальных последствий пяти великих государств. Поэтому "верхушка" не особо пеклась о каких-то заключённых. А значит можно было расслабиться. И не напрягаться на счёт проверок. Которым, к слову, было что проверять. Но, к счастью, все недочёты покрывал начальник тюрьмы. Не то чтобы это было законно, однако есть что есть. Да и плата за молчание была немаленькой. — Дорогуша, внеси его в список. — произнесла женщина, кивнув медсестре. Произнесённое охранником она услышала, но комментировать никак не стала. Последнее время к ней роем приводили этих заключённых. И один был краше другого. Говоря о ранах. Ей уже было не интересно откуда они. От побоев охраны или они такими поступили. Это было не важно. Её работа как врача заключалась совсем в другом. И она неплохо её выполняла. Вот уже тридцать лет. И перевидала здесь всякого. Поэтому удивить её было крайне трудно. Однако этот малец смог. Такие раны на теле могут быть полученны только в результате изнурительной битвы. А рука? Её же просто раздробили в порошок. Кости, кожу, всё. Она должна была признаться, ей стало любопытно, что же за битва такая была. Да и ещё в столь юном возрасте. Специальная повязка на глазах могла говорить только об одном: у него имелись необычные глаза. Особые. По типу бьякугана. Остальные виды глаз она никогда не встречала. Наверное, потому что когда-то один из самых могущественных кланов был вырезан. Жуткая история была. Врач закончила работу и обработала рану спиртом. Говорили, что был даже один выживший. Ребёнок. Женщине было искренне жаль того. Вот так раз, в один момент и всё для него закончилось. Раз, и все вокруг мертвы. Жутко, конечно. По телу врача пробежались неприятные мурашки. Бывает же такое. Врач поднялась со своего места и направилась к столу. На нём медсестра оставила лежать раскрытой страницу с информацией о заключённом. Врач оторапела, когда прочитала имя и фамилию человека, руку которого она только что зашила. " Учиха Саске". Женщина настороженно покосилась в его сторону. Мягко говоря она не ожидала. Врач пробежалась взглядом во всей остальной информации. И зацепилась за фразу: левый глаз — риннеган, правый глаз — шаринган. За всю историю своей практики она перевидала всякого. Но она в жизни не думала, что когда-нибудь к ней приведут последнего Учиху так ещё и с риннеганом. Теперь было понятно почему его привели трое охранников, а не один как обычно. Его власть была практически безграничной стоило ему только снять повязку с глаз. И всего. Холод побежал по телу врача. Она никогда ещё не чувствовала такого страха. А перевидала она всякого рода преступников. Убийц, насильников, предателей и воров. И каждый из них пытался как-то говорить с ней, искал попытку сбежать. А этот... Этот просто делал то, что ему скажут. И ни разу даже не заговорил ни с ней, ни с надзирателями. Женщина пробежалась взглядом по бланку ниже. Остановилась на пунке "наказание". Смертная казнь. Прочитав, врач нервно поправила квадратные очки. Было страшно представить, что он мог такого натворить, чтобы заслужить наивысшую меру. Но что-то подсказывало, что натварил он что-то ужасное. За всю историю своей карьеры она не видела смертников, которые вели себя настолько спокойно. Да, были те кто смирялся, но, чтобы вот так... Это было даже не смирение. Он похоже даже ждал своей казни. Пугало его равнодушие. Безразличие ко всему, что происходит. От него веяло душевной мертвечиной. Просто ходячее тело без души. Пустышка. Иначе объяснить свое впечатление она не могла. Врач перевернула страницу, тут же обратив внимание на выделенное: "После отбоя дежурный врач обязан вкалывать особый комплекс барбитуратов." Она знала, что эти препараты выводились специально для особо опасных преступников, для которых предполагалась высшая мера наказания. Лаборатории специально создавали их, чтобы заключённые не могли сбегать по ночам. Таким образом тюрьма имела больше власти над такими преступниками. И могла стопроцентно контролировать их в ночное время суток. Так как они просто напросто засыпали и временно не могли двигаться. А днём было легче. Потому что обычно после таких доз концентрированного препарата, преступники ели могли пошевелиться, не говоря уже о побеге. И так их жизнь превращалась в бесконечный сон. Это продолжалось до тех пор пока не наступит день казни. Таким способом заключённые медленно, но стремительно становились овощем. На самом деле это была максимально удобная и, что главное, эффективная практика в тюрьмах. Которая использовалась не только как реальное применение, но и как устрашение других заключённых. Надзиратели часто пугали их этим препаратом. Чтобы непадавно было. А те, в свою очередь, страшились и вели себя более смиренно. Врач подозвала к себе медсестру и прошептала ей что-то на ухо. Та кивнула и направилась к выходу. Спустя пару минут дверь открылась и пропустила медсестру внутрь. В руках она держала металлическую коробочку. Поставила её перед врачом. Женщина ввела код и сняв блокирующую печать, открыла крышку. Внутри находилось несколько стеклянных ампул. Врач аккуратно взяла одну из них, откупорила и набрала в шприц. — Сейчас я введу вам препарат. — обратилась она к молчаливому Саске и протёрла спиртом его здоровую руку. — Действие начнётся через двадцать минут. — врач умело отыскала вену и ввела ему иглу. За всё время он даже не дёрнулся. И никак не отреагировал на её слова. Поэтому у неё возникло впечатление, что он глухой. Может и вправду она зря с ним разговаривает? — Вы меня слышите? — нарочно чуть громче чем обычно спросила врач, внимательно следя за реакцией пациента. — Слышу. — ответил Саске одними бледными как мел губами. Он не говорил с ней, потому что не хотел. А не потому что был глухим. И ответил он так, будто сильно устал. Полушёпотом. Охрипшим голосом. Видимо от холода в подземелье. Да и ответил только для того, чтобы больше не задавали вопросов. Чтобы отстали. Он хотел уже скорее вернуться назад. И действие препарата его совсем не интересовало. Его результат, последствия или может побочные эффекты? Всё это было неважно. Да и какая уже разница, чем его здесь будут пичкать? Если рано или поздно день казни всё равно настанет. Вот тогда Учиха бы не хотел ни о чём ни думать, ни жалеть. Хотя последнее время он только этим и занимался. Всё равно нечем больше было. Оставалось только гнить. Да и не сказать, что ему это не нравилось. То, что ему действительно не нравилось так это ждать. А, когда ждёшь дни тянутся медленно. Буквально расстягиваются во времени. Как смола. Если прилипнет, так не отодрать потом. Как бы не старался. Так было и со временем здесь. Оно текло по каким-то иным законам. Будто и вовсе эти самые законы для него были просто пустым звуком. И ничем более. (Тож посхалко на тот сон) — Можете его уводить. — произнесла врач, настороженно косясь в сторону Учихи. Этот паренёк явно ей не нравился. К тому же он был каким-то... неправильным что-ли? Любой заключённый находившийся в одиночной камере, жаждал даже малейшего социума. А этот молчит. И слова из него вытягивать надо. Так он и ещё попал сюда в столь юном возрасте. И по нему не видно, что боится. Хотя, чего ему бояться? С такими-то глазами. С другой стороны, его было жалко. Искренне. Умрёт так и не начав жить. Ведь у каждого человека должен быть второй шанс? Ещё одна попытка прожить жизнь по другому? Изменить её никогда не поздно. Умереть ведь он всегда успеет. Но ничего кроме жалости она ему предложить не могла. Не её же жизнь. Да и не её сын или внук так загубил себе судьбу. Двое надзирателей заставили его подняться с кресла, а затем направили в сторону выхода. Всё четверо покинули кабинет, дверь которого негромко хлопнула, оставив после себя гробовую тишину. • • • Вся компания проследовала обратно. По старому пути. Однако вместо того чтобы спуститься на лифте в подземелье, он поехал на пару этажей выше. Саске точно не знал сколько здесь могло быть этажей. Но они находились где-то между. Ни наверху, но и не внизу. Что-то среднее. Это он знал точно. Иначе этажей по ощущениям было слишком мало, для такого большого здания. Так что это был точно не последний. Здесь было как-то глухо. В отличие от предыдущего этажа, пространство которого отзывалось эхом. Возможно, потому что тут оно было не таким большим и просторным. Может быть это вообще отдельная часть от полноценного этажа? Кто его знает. Все четверо, под акомпонимент звенящих цепей Учихи шли напрямую. Надзиратель, идущий впереди всех, играл с ключами и насвистывал какую-то только ему известную мелодию. Неясно по какой причине, но настроение у него резко приподнялось. Может зарплата пришла? Зарплата ему действительно пришла. Да ещё и с процентом. По правде говоря, немаленьким. Его начальник никогда не скупился кому-то заплатить за любую работу, которую сам выполнять либо не хотел, либо опасался. Вот так большинство старших надзирателей и подрабатывали. Делали за главного всю грязную работу. Всякого рода. Подделка документов, подчистка следов или ошибок начальника, удаление чего-то неправомерного с камер видеонаблюдения. Так, чтобы руководство ничего не заподозрило. Плюсы были с обоих сторон: у главного — чистая репутация, а у подчинённых — неплохой процент к зарплате и уважение. Особо усердным и верным помощникам начальник тюрьмы выписывал премии или отпуск. А что? Деньги никогда не бывают лишними. Вскоре вся компания остановилась. Главный надзиратель подошёл к стальной двери и ввёл код на панели. Дверь ответно пиликнула. Саске подвели ближе и грубо впихнули внутрь. — Теперь будешь сидеть здесь. — проговорил главный и хмыкнув добавил: — До конца. Затем дверь тяжело хлопнула, оставив Саске одного. Учиха прислушался. Тишина. Кажется он и вправду был здесь один. И эта новая... камера? Была получше. Однозначно. По крайней мере здесь не воняло сыростью и какой-то мусоркой как в прошлой. Да и теплее было. Хоть и не намного, но теплее. Учиха попятился в сторону стараясь нащупать правой рукой боковую стену в помещении. Чтобы потом знать куда двигаться дальше. Хотя, честно признаться, в кандалах, которые от здоровой руки тянулись к цепям на ногах и не давали согнуть руку даже в локте, делать это было проблематично и крайне неудобно. Пройдя пару шагов вправо, он наткнулся на холодную и металлическую стену. Саске побарабанил по ней костяшками пальцев. Глухой и плотный звук. Значит металл вполне толстый. И прочный. Затем Учиха продолжил вслепую изучать свою новую камеру. Прошёл аккуратно вдоль стены, шаря одновременно по ней правой рукой. Чтобы понимать в каком направлении идти. Остановился, когда почувствовал, что нога ударилась обо что-то крепкое. Где-то на уровне чуть ниже колена. Учиха нагнулся и нащупал рукой кровать. Хотя для кровати это было громко сказано. Просто жёсткая лежанка. С покрывалом. И на этом спасибо. Затем Саске проковылял вдоль всех остальных стен камеры. Больше ничего. Одна только кушетка. И всё. По размерам само помещение оказалось примерно два в ширину и три метра в длину. На пол метра больше чем предыдущая. Саске вернулся к кушетке и улёгся на холодную поверхность. Накрылся простыней. Он и не рассчитывал, что она его согреет. Но думать так очень хотелось. Саске подтянул ткань до носа. Холодно ему было уже очень давно. И согреться было пожалуй его единственным желанием на данный момент. А эта простынь может послужить ему иллюзией нормального одеяла. По крайней мере так. Вскоре в теле почувствовалась сильная слабость. Видимо препарат начал действовать. Саске почти сразу понял для чего именно был препарат. Чтобы контролировать заключённых. Особенно таких как он. Видимо его здесь будут этим пичкать каждый день. И так до казни. Конечно, не было никакой гарантии, что он впринцыпе сможет нормально управлять своим телом. Потому что препарат ему был совсем неизвестен. Но его действенность говорила сама за себя. Эта врач сказала, что хватит двадцати минут. Похоже, что она наврала. Ведь уже на десятой минуте Учиха ели был в сознании. Не говоря уже о том, чтобы пошевелиться. Значит он сейчас уснёт? А надолго ли? Наплевать. Наконец ему удастся поспать. Хоть и искусственным путём. • • • В тишине кабинета врача раздался звонок. Женщина отвлеклась от заполнения бумаги и взглянула на дисплей экрана телефона. Неизвестный номер. Она сбросила. Не хватало ей тратить время на какую-то рекламу или куда хуже — мошенников. Однако не прошло и десяти секунд как телефон снова завибрировал. И снова тот же номер. И врач снова скинула. Надоедливые какие попались. Последнее время ей постоянно звонили с предложением купить телевизор по акции. Но, во-первых, он ей был не нужен, а, во-вторых, у неё уже был точно такой же модели. А ей всё звонили и звонили. Бывало с разных номеров. Но не больше пары раз в день. А тут прям подряд сыпались. Вывод, что это реклама вызвало резкое сомнение, когда телефон в который раз завибрировал. Звонил долго. Напористо. Абонент яро требовал чтобы ему ответили. И врач сдалась. Подняла трубку и произнесла: — Нет, мне не нужны ваши телевизоры! — женщина зло свела тёмно-коричневые брови вместе. — Какого чёрта вы мне звоните в час ночи! Совсем совести нет! В трубке молчали. Видимо были не готовы к такой реакции. Однако молчание продлилось недолго. В следующее мгновение послышался шипящий мужской голос. — Цубаки. — протянул голос на конце трубки, обратившись к женщине по имени. По её телу пробежала неприятная дрожь. Она узнала знакомый голос. И сколько она его не слышала? Лет двадцать? Но перспектива разговора со старым знакомым её не радовала. Не очень то и приятным выдалось их знакомство. Но и сказать, что оно было невыгодным было тоже нельзя. Орочимару поделился с ней своим опытом в ядах, препаратах и лекарствах. О знакомстве с ним мечтал хоть один квалифицированный врач, желавший заниматься своим делам даже вопреки закону. Может даже чуть-ли не каждый. Включаю неё саму. Однако вести дела с Орочимару было опасно. Поэтому, получив всю нужную ей информацию, Цубаки сбежала. Выждала несколько месяцев, скрываясь и постоянно переезжая. И поняв, что её не ищут вернулась на работу в Кровавый Замок. После этого об Орочимару она ничего не слышала. До сегодняшней ночи. И то, что он впринцыпе с ней связался не сулило ничего хорошего. Однако показывать ему свой страх было нельзя. Тот питался этим как настоящий демон. Поэтому, оторвавшись от своей работы, женщина признесла: — Зачем ты мне звонишь, Змей? — Какая ты недружелюбная. — отозвался тот и врач почувствовала как он улыбнулся, огаляя свои острые зубы. — Разве так разговаривают со старыми друзьями? — Мы никогда не были с тобой друзьями. — женщина щёлкнула шариковой ручкой об стол. — Зачем звонишь? Задавать вопрос о том как он её нашёл было бессмысленно. Это Орочимару. И у него никогда не было проблем с поиском людей. А, если он с ними не связывался, значит не считал нужным. Или просто напросто не хотел. Одно из двух. Поэтому переживать нужно было только тогда, когда он всё таки решал позвонить. Из её многолетней работы с ним рука об руку она выучила одно важное правило. Если он найдёт, то больше никогда не позволит скрыться. И это было одним из самых ужасных пунктов. — У меня к тебе одна небольшая просьба. — неторопясь начал змей. — В твоей тюрьме сидит один мой ученик. — И? — спросила она нервно сжав письменную ручку. — Мне очень невыгодно его потерять. — прошипел змей растягивая. — Ну, знаешь. Это не в моей компетенции. — её немного расслабил факт, что речь пойдёт не о ней. — Здесь несут наказание за свои грехи. Если твой непутёвый ученик оказался здесь — значит, тут ему и место. Кажется она уловила то, о чём хотел просить её Орочимару. И помогать ему не было абсолютно никакого желания. — Цубаки, дорогая. — проговорил змей и этого хватило, чтобы по телу женщины пробежал холодный пот. Такой до жути мерзкий тон означал, что у неё не было иного выбора кроме как подчиниться. — Много лет назад ты сбежала от меня. А это нарушение нашего договора. — губы Орочимару снова искривились в хищной улыбке. — Надеюсь, ты помнишь, что следует за нарушением договора? Врач замерла. Конечно, она помнила про этот чёртов договор. Да и договором это назвать было слишком мягко. Сделка с дьяволом. Вот это больше подходило. По его условию Цубаки в своё время должна была стать вечной работницей его лаборатории. И отказаться от всего. Родственных связей, спокойной и безопасной жизни, а самое важное — от своей семьи. Взамен на запрещённые техники Орочимару и обучение под его началом. К сожалению, тогда она была слишком молода и не понимала кому бросает вызов. Цубаки сбежала, как только получила всё что ей было нужно. По иному она бы не смогла. Не смогла бы отказаться от нормальной жизни, семьи, детей. И стать вечной работницей этого жуткого места. Это было слишком даже для неё. И на весах было тоже слишком много. За нарушением договора следовала смерть. Всех. И в первую очередь её самых близких людей. Затем неё самой. Они бы просто исчезли. Либо погибли в результате "несчастного случая". Хотя, если подумать, Орочимару бы забрал их себе. Ему вечно не хватало животинки — тех над кем можно было спокойно проводить опыты. Не заботясь о последствиях. Расценив молчание как знак согласие, Орочимару продолжил: — Я готов простить тебе все твои косяки, Цубаки. — медленно, растягивая каждую гласную произнёс он. Сделал паузу. Почувствовав ужас собеседника на другом конце телефона. — Но. За одну маленькую услугу. Женщина нервно кусала губу. Было два варианта. Либо Орочимару её обманывает. Потому что он никогда никому ничего не прощал. Либо. Это реальная услуга. Однако кто знает какая у неё цена? Да и она не помнила, чтобы змей так впрягался за кого-нибудь. Да и чтобы у него был такой ученик. "Маленькая услуга" в понимании Орочимару обязательно подразумевала что-то незаконное. А у него других просьб и не было. — Я слушаю. — поторопила его врач. Она уже примерно понимала о чём может пойти речь. О том, чтобы помочь сбежать его непутёвому ученичку. Не нужно быть Шерлоком, чтобы догадаться до такой простой истины. — Скоро к вам поступит Рюдзи Хагаору. — произнёс Орочимару, искоса глядя на личное дело вышеупомянутого. — Имей ввиду. Врач взяла чистый лист и быстро записала имя и фамилию. Она ждала, что тот продолжит. Однако на конце трубки была тишина. И это всё? Нет. Всё не может быть так просто. — Что я должна буду сделать? — произнесла она, готовясь к худшему. — Я свяжусь с тобой. — произнёс голос. — А пока... — Орочимару сделал паузу. Так, будто его там перебили. И он говорил с кем-то ещё. — Удали этот номер. И помни, я знаю где твоя семья. После этого последовали короткие гудки. Орочимару повесил трубку. После этого женщина несколько секунд глядела на сияющий экран телефона с номером последнего входящего. Как же хорошо жилось до этого момента. Она перевела взгляд на наспех сделанную пометку в блокноте. "Рюдзи Хагаору". Её почему-то не покидало странное предчувствие. Всё что было связано с Орочимару заканчивалось плохо. И она похоже, должна была сыграть ведущую роль в его грандиозном плане. Ну да, других у него и никогда не было. Вдруг на стол упал бутон из букета камелии. Практически завявший. Эти цветы всегда имели свойство падать бутонами, а не лепестками, как все остальные.