Nexodon

Чонгук прижимается лбом к прохладному стеклу, ощущая под кожей мелкую вибрацию двигателя. За окном проплывают бесконечные рисовые поля, отливающие изумрудной зеленью, и тёмные громады гор. В ушах звучит меланхоличный бит любимого плейлиста, ритм которого почти совпадает со стуком колёс по шоссе. На душе царит хрупкий, но желанный покой и умиротворённость, пока ему в переносицу не прилетает что-то твёрдое, пахнущее резиной и потом. Вздрогнув, он выдёргивает наушник, и тихая музыка превращается в оглушительный гам голосов. На его коленях, на отглаженных светлых джинсах, лежит чужой кроссовок. — Эй, брекет, верни мой кроссовок, — раздаётся сверху нарочито грубый, хриплый голос. Чонгук медленно поднимает глаза, сводя брови к переносице. Над ним нависает Пак Чонху — его личный кошмар, одногруппник и просто мерзкий человек, который не даёт ему спокойно существовать с первого дня поступления в университет. Его самодовольная физиономия с хищным оскалом и узкими, колючими глазами говорит лишь о том, что этот кроссовок прилетел в лицо отнюдь не случайно. — Забирай, — отчеканивает Чонгук, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он отшвыривает кроссовок в сторону прохода. Все студенты в автобусе замирают. Только дабстеп из колонки продолжает глухо бухать, отбивая такт нарастающей тревоги. Чонху смотрит на свой кроссовок, одиноко валяющийся на полу, и кривит губы в едкой, ядовитой усмешке. Он медленно обводит взглядом притихший салон. — Вы только посмотрите! — громко провозглашает он, разводя руки, покрытые грубой вязью чёрных татуировок, в стороны. — Наш золотой моляр, наследник целой династии зубных королей, решил показать характер! Его дружки на соседних сиденьях взрываются дешёвым, натужным хохотом. Несколько других студентов, стараясь не выпасть из стаи, неуверенно поддерживают смешок. Чонгук чувствует, как по щекам растекается предательская, стыдливая краска. Он ненавидит этот момент — каждый раз, когда на него обращают всеобщее внимание, кажется, будто с него сдирают кожу. — Заставь его облизать подошву! — раздаётся пронзительный, подлый крик спереди. Чонху переводит насмешливый, тяжёлый взгляд на Чонгука, у которого глаза от ужаса становятся размером с блюдце. Он ненавидит всех этих подстрекателей с их пустыми, раздутыми эго. Чонху поднимает свой кроссовок с пола и с преувеличенным вздохом плюхается рядом на свободное сиденье. Резкий запах пота и пыли бьёт в нос. Он с силой впечатывает грязную, исчерченную землёй подошву прямо к губам Чонгука. — Попробуй, это вкусно, — настаивает он. Чонгук, сжавшись от омерзения, грубо отпихивает его в плечо и вытирает губы тыльной стороной ладони, морщась, словно попробовал вкус гнили. И тут же Чонху вскрикивает — высоко и визгливо. Его за ухо, словно провинившегося щенка, отрывает от сиденья и поднимает во весь рост их куратор — Ким Сокджин. Высокий, с модельной внешностью и взглядом, который вмиг способен заморозить лёгкие. — Я тебя выброшу из автобуса на первом же повороте, — спокойно произносит куратор. Он отшвыривает Чонху в проход, как пустую банку. Затем обводит всех студентов цепким, колючим взглядом, под которым даже самые стойкие отводят глаза. — Совсем крышу снесло? Ещё не забыли, что я здесь? — Простите, сонбэним… Извините… Прошу прощения… — по салону проносится испуганный, виноватый шелест голосов студентов. Только Чонху стоит посреди прохода, с надменно поднятым подбородком, но в его глазах плещется злая, детская обида. Он прижимает ладонь к покрасневшему, пульсирующему уху. — Я пожалуюсь отцу, — цедит сквозь зубы с нескрываемым презрением. — Вы не имеете права трогать меня и угрожать. Вы для этого слишком мелкая сошка. — Сначала подними свой средний балл выше плинтуса, лодырь, — парирует Джин, нисколько не задетый пустыми угрозами от сына ректора. — Пока ты числишься в этой поездке и под моей опекой, будешь ходить по струнке. И открывать рот исключительно с моего разрешения. Понял? Чонху ядовито фыркает, смерив куратора взглядом, полным немой ненависти. Он разворачивается и с демонстративной небрежностью плюхается на своё место, высвобождая из кармана зажатую в белом кулаке зажигалку. Он не уступает — просто откладывает расправу на потом. В его взгляде, скользнувшем в сторону Чонгука, читается чёткое обещание: «Ты у меня попляшешь». — Ты как? — уже совсем другим тоном, тихим и участливым, обращается куратор к застывшему Чонгуку. Тот сглатывает неприятный, колючий ком в горле и машинально кивает, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы судорожно сжимают край сиденья. — Всё хорошо… Спасибо, — наконец выдавливает он, глядя на свои колени. Как только Джин, вздохнув, занимает своё место спереди, в салоне снова взрывается оглушительный смех и крики. Кто-то запевает под бит, прибавив громкость колонке. Воцаряется атмосфера показной, нарочитой беззаботности. Но в маленьком, сжавшемся до размеров сиденья мире Чонгука, стоит мёртвая, давящая тишина. Добро пожаловать в групповую поездку в уезд Индже. Среди этих двадцати человек у него нет ни единого друга. Да и в жизни, по правде говоря, тоже. И нет, это не потому, что он не умеет поддерживать беседу или теряется при виде новых людей. И уж точно не потому, что выглядит как-то не так. Напротив, на нём белая борцовка, а сверху накинута джинсовая куртка под стать светлым джинсам. Чистая белая обувь и аккуратная стрижка. Весь его вид выдаёт в нём парня из хорошей семьи. Ему даже как-то сказали, что у него добрая, обаятельная улыбка. Вот только улыбаться здесь решительно некому. Причина всех этих насмешек, пинков под столом и мерзких прозвищ вроде «брекета» или «золотого моляра» кроется в его родителях — успешных стоматологах, владеющих частной клиникой в фешенебельном районе Сеула. Чонгук не единственный «мажор» в группе — сын ректора Чонху тому прямое доказательство. Но почему-то вечным козлом отпущения, мишенью для всеобщего презрения и срыва злости становится именно он. Хотя Чонгук никогда не кичится деньгами семьи, не носит вызывающе дорогих вещей и не ставит себя выше других. Сама его скромность и нежелание опускаться до их уровня, видимо, лишь сильнее раздражает и злит тех, кто так отчаянно пытается казаться круче. — Возьми, — прилетает со стороны, а перед глазами появляется пачка влажных салфеток с обеззараживающим эффектом. Резко подняв удивлённый взгляд, Чонгук упирается им в высокую фигуру одногруппника в круглых, слегка сползающих на нос очках. Это Ли Минсу — самый умный парень в их группе, живое воплощение человеческого калькулятора и словаря. Обычно он существует в своём собственном измерении, уткнувшись в книгу или экран планшета, игнорируя окружающий цирк с конями. Поэтому его внезапное появление здесь, в эпицентре унижения Чонгука, кажется почти что миражом. Чонгук машинально принимает салфетки, пальцы чуть дрожат. Он смотрит на безупречно чистую упаковку, не до конца понимая, что происходит и как на это реагировать. — Зачем это? — тихо, почти шёпотом выдавливает он, боясь спугнуть это странное внимание. Минсу поправляет очки. Его губы трогает едва заметная, кривая усмешка. — Вытри следы грязи с себя, — говорит он. — Имею в виду не только ту, что от подошвы. Некоторые люди оставляют на других трудно смываемые следы. Гигиена — это важно. Особенно моральная. — Тебе достанется за помощь мне, — тихо говорит Чонгук, бросая быстрый взгляд в сторону Чонху. Минсу лишь фыркает, коротко и презрительно, будто отгоняя назойливую муху. — Я не боюсь этого клопа, — говорит он без капли бравады, только с холодной и неоспоримой констатацией факта. — Он питается вниманием. Лиши его этого, он свернётся и усохнет. Чонгук неожиданно для себя издаёт короткий хриплый смешок. Сравнить грозного Чонху с клопом — это не просто сильно, это гениально и уничтожающе. Впервые за сегодняшний день камень в его груди чуть сдвигается с места. — Спасибо, — искренне произносит он. Минсу лишь коротко, почти по-деловому кидает: — Не за что. Затем возвращается на своё место у окна. Он снова растворяется в своём мире, щёлкая кнопкой электронной книги, и через секунду его лицо снова становится невозмутимым и отстранённым. А Чонгук внезапно чувствует себя чуть менее одиноко в этом громком, враждебном автобусе. Через час автобус, наконец, с громким скрежетом и выдохом тормозов останавливается на краю грунтовой дороги. Тишина, наступившая после выключения двигателя, оказывается оглушительной. — Приехали! Все на выход, разгружаемся! — кричит Джин, после чего салон мгновенно взрывается суматохой выдёргиваемых рюкзаков и приподнятого настроения. Чонгук выходит одним из последних, придерживая свой тяжёлый рюкзак. И замирает. В лицо бьёт свежий, густой до головокружения воздух, пахнущий мокрыми камнями, прелой листвой и чем-то неуловимо сладким, цветочным. Прямо перед ними, извиваясь серебристой лентой, течёт река. Её вода на удивление прозрачная, и сквозь толщу можно увидеть каждый валун на дне, окрашенный в рыжие и изумрудные оттенки мха. С противоположного берега нависает густой лес, откуда доносится щебетания птиц и шелест листвы. Горы Индже окружают их со всех сторон — тёмно-зеленые великаны, молчаливые и древние. После душного автобуса эта тишина и простор давят почти физически. Настроение у всех моментально поднимается. Кто-то уже скидывает обувь и забегает с визгом в прохладную воду, кто-то бросается раскидывать палатки, крича и смеясь. Начинается тот самый долгожданный отдых. Но в груди Чонгука ничего, кроме тяжёлого холодного камня. Он смотрит на эту идиллию и чувствует себя абсолютно чужим. Эти смеющиеся люди час назад молча наблюдали, как его унижают. А теперь они — лучшие друзья, единая сплочённая группа. И как они это делают? Чонгук не понимает. Стирают себе память как только ситуация меняется? Или ему просто стоит также быстро научиться переобуваться? Взгляд бесцельно скользит по окружающей красоте, но ни за что не цепляется. Эти пейзажи слишком прекрасные, слишком открыточные. Они будто подчёркивают всю фальшь и убогость того, что происходит между людьми. Чонгук ловит себя на мысли, что ждал этой поездки как спасения. Возможности отдохнуть, может, даже с кем-то подружиться. Но теперь понимает, что ничего не изменится. Стены, построенные вокруг него, просто перевезли на новое место. Они стали даже выше от этого контраста: прекрасная природа вокруг — и всё тот же ад внутри, только с очень красивыми декорациями. Вдруг раздаётся пронзительный свист, от которого даже птицы в лесу на мгновение замолкают. Все переводят взгляд на куратора, который взобрался на невысокий валун у кромки воды. Он стоит на фоне величественных гор, подобно воину с твёрдым командным взглядом. Студенты неохотно стекаются ближе к нему. — Так, бактерии, слушаем ушами, а не ртом! — голос Джина, привыкшего перекрывать гул лекционных занятий, легко парирует шум реки. — Объявляю технику безопасности, нарушение которой карается смертной казнью через удушение моими собственными руками. Итак, что делать нельзя, — он загибает пальцы, подчёркивая каждый пункт с особенной твёрдостью, как будто отдавая приказ: — Во-первых, сворачивать себе или товарищу шею. Это не модно в этом сезоне. Во-вторых, ломать ноги, руки и прочие полезные конечности. Обратно приклеить не сможем. В-третьих, устраивать драки. Вы тут все слабенькие, друг друга только насморком можете заразить, а не победить, — ледяной взгляд обводит каждого студента. — И, наконец, если я у кого-то увижу, унюхаю или даже почую спиртное... мало вам не покажется. Вы будете вспоминать эту поездку как самый страшный кошмар в своей и без того несчастной жизни. Если куда-то уходите дальше зоны видимости этого камня — предупреждайте лично меня. Всем ясно? Наступает короткая тишина, нарушаемая лишь плеском воды. И тут раздаётся восторженный возглас: — Сонбэним, а мы пойдём в горы? Вон по той тропе! — один из студентов, переполненный адреналином и жаждой приключений, указывает на едва заметную тропинку, уходящую в гущу леса по склону. Джин медленно поворачивает голову в его сторону. На его лице расцветает саркастическая, безрадостная улыбка. — Я, по-твоему, неясно выразился? Шею и ноги мы бережём. Вы не скалолазы, — он обводит толпу строгим взглядом, — а кучка неадаптированных городских бактерий, которая выехала травить своим несовершенным иммунитетом эту прекрасную природу. Ещё вопросы есть? Возражений не следует. Только Чонху громко фыркает, демонстративно развалившись на своём рюкзаке, но, встретив взгляд куратора, тут же делает вид, что рассматривает облака. Чонгук стоит чуть в стороне, наблюдая за этой сценой. Внутри него борются два чувства. С одной стороны, он благодарен куратору за его железную хватку, которая хоть как-то сдерживает хаос. С другой — эти правила лишь подчёркивают его собственную изоляцию. Нельзя устраивать драки. Он неосознанно косит взгляд на беззаботного Чонху. Драка сама его найдёт, как только куратор отвернётся. А если он захочет отлучиться, например, прогуляться, а куратора не найдёт, кого предупреждать? У него даже приятеля нет для подстраховки. Взгляд цепляется за тропу, уходящую в горы. Туда, в тишину и безлюдье. И почему-то именно она кажется ему самым безопасным местом на свете. — А можно устроить конкурс в купальниках? — отвлекает его восторженный женский голос. Все парни с воодушевлением, свистами и аплодисментами поддерживают предложение местной королевы красоты, которая купается в их внимании с широкой улыбкой. Даже Чонху снисходит до одобрительного кивка, лениво щёлкая зажигалкой. Чонгук же с сомнением поджимает губы. Куратор не выглядит ни шокированным, ни злым от этого вопроса. На его лице появляется широкая, почти отеческая улыбка, от которой становится почему-то очень холодно. — Можно, — отвечает он на удивление мягко, в его глазах вспыхивает опасная искорка научного энтузиазма. — При одном условии. Я буду главным судьёй. И единственный приз для победителя — немедленная практическая работа по органической химии. Будем синтезировать… скажем, индол, — он делает паузу, наслаждаясь внезапно наступившей тишиной. — Из своих же носков. Методом экстракции и перегонки. Без перчаток и респиратора. Уверяю, после этого запаха на любое голое тело вы будете смотреть исключительно с точки зрения его биохимического потенциала. По рядам студентов прокатывается немой шок. Несколько девушек брезгливо морщатся, а один из парней невольно потирает руки, словно уже чувствуя на коже едкий растворитель. Даже самые развязные притихли, представив эту зловонную перспективу. — Следующий идиотский вопрос? Нет? Отлично. Все свободны. Через час проверю, как вы поставили палатки. У кого будет качаться — будет ночевать в реке. Джин спрыгивает с валуна, давая понять, что разговор окончен. Конкурс в купальниках официально отменён. Авторитет куратора непоколебим. — Ах да, совсем забыл, — оборачивается напоследок к замершей от неожиданности толпе студентов. — Река тут мелководная. Красивая, но дно каменистое. Так что прыгать и нырять в неё — нельзя. Особенно головой, — он делает паузу, чтобы убедиться, что его слышат самые авантюрные. — Но это я так, просто для сведения. На случай, если у кого-то в заднице вдруг нестерпимо загорелся дух приключений. Гасить будем очень небрежно. Студенты молча, почти благоговейно, начинают расходиться, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Предупреждение куратора остаётся висеть в воздухе, как смесь заботы и сарказма, не оставляющая сомнений в серьёзности намерений. Даже река, такая безобидная на вид, оказывается под его неусыпным контролем. Пока вокруг происходит суета с палатками, Джин достаёт из багажника автобуса свой походный стул. Он не сомневается, что кто-нибудь совсем скоро что-то выкинет. С этой группой по-другому не бывает. К нему подходит пожилой водитель в клетчатой лёгкой рубашке и шортах по колено с огромными карманами. Седые пряди прикрывает панама. — Джин-а, будь с ними помягче, — тихо говорит он, по-отечески кладя руку ему на плечо. — Всё-таки вы приехали сюда отдохнуть. Пусть детишки повеселятся. Посмотри, как им хорошо. Джин вздыхает, проводя рукой по лицу. Он смотрит на старика с нескрываемой усталостью. — Господин Сон, этим «детям» по двадцать лет, — он кивает в сторону галдящей группы. — Их веселье закончится либо моей головной болью, либо звоном наручников. А я, знаете ли, как-то не особо горю желанием продлевать свой заслуженный отпуск в тюремной камере с сухим пайком на ужин вместо сочной говядины. Взгляд ненароком цепляется за Чонху, который уже пытается при помощи зажигалки подпалить край платья одногруппницы, а та замечает и начинает лупить его руками по голове. Джин тяжело вздыхает. — Их отдых — это моя работа. А я не люблю делать свою работу дважды. Лучше уж пусть ненавидят меня сейчас, чем потом я буду ненавидеть себя за их сломанные шеи. Водитель лишь качает головой, но его добрая улыбка не исчезает. — Ну, смотри сам. Но не забывай, что и самому иногда нужно отдыхать. — Я отдохну, когда они уснут, — с горьковатой усмешкой парирует Джин. — И то, только одним глазом. В их разговор встревает подошедший Чонгук, который робко переминается с ноги на ногу с рюкзаком на плече. Водитель хлопает Джина по плечу и оставляет их наедине. — Что случилось, Чонгук? С чем-то проблемы? — Сонбэним… — Чонгук неловко опускает взгляд на свои белые кроссовки, сжимая ремешок рюкзака. — Можно я… можно я поставлю палатку рядом с вашей? Джин замирает на секунду. Он молча бросает взгляд через плечо на Чонху, который с приятелями уже вовсю устанавливает свою палатку, больше похожую на скомканное тряпьё после его «помощи». Эти двое — его главная головная боль с первого курса. Один — ядовитая гадюка, второй — её вечная жертва. Он уже давно понял, что уговоры и профилактические беседы здесь не работают. Вернув взгляд на Чонгука, Джин замечает его сгорбленные плечи и тень страха в глазах. Теперь он видит не просто стеснительного студента, а человека, который уже заранее боится ночи в этом лесу. — Место не резиновое, — его голос смягчается на полтона. Он машет рукой в сторону небольшой ровной площадки метрах в пяти от себя. — Видишь то место, где муравейник? Можешь ставить там, только не на сам муравейник. Но учти, если ты всю ночь будешь шуршать чипсами и слушать громкую музыку, твоя палатка волшебным образом окажется прямо в реке. Ясно? В глазах Чонгука вспыхивает такая искренняя и огромная благодарность, что Джину на мгновение становится неловко. — Да! Конечно! Спасибо, сонбэним! — Чонгук быстро кланяется и спешит на указанное место, словно боясь, что куратор передумает. Джин проводит его взглядом, тяжело вздохнув. Ещё одна точка на его внутренней карте ответственности. — Охотник и жертва. И я тут смотритель заповедника, — с горькой иронией бормочет он. Чонгук быстро справляется с установкой палатки. Они с родителями часто выбираются на кемпинг, поэтому для него это задачка не трудная. Его внутренняя тревога потихоньку уменьшается, уступая место слабому подобию уверенности. Решение спать рядом с куратором не спонтанное, а холодная, расчётливая мера безопасности. Пусть и не стопроцентная. Он прекрасно понимает, что Чонху всё равно найдёт способ отравить ему отдых, но пока грозная фигура куратора в зоне досягаемости, можно позволить себе немного расслабиться. Хотя бы на чуть-чуть. Его размышления прерывает ссорящийся дуэт неподалёку. Чонгук бросает взгляд в сторону двух девушек, которые с азартом, достойным лучшего применения, пытаются «усмирить» кучу непослушного брезента и алюминиевых прутьев, больше напоминавшую раненого журавля, чем палатку. Кажется, они вот-вот порвут её в клочья. Чонгук может помочь. Уж с этим-то он справится играючи. Но стоит ли лезть? Его репутация изгоя работает как невидимый барьер. Многие в группе предпочитают держаться от него подальше, чтобы не стать следующей мишенью для насмешек Чонху. Пока он колеблется, девичий спор набирает обороты, перерастая в полноценный конфликт: — Я же говорила, надо было сначала синюю стойку! — Нет, это ты всё перепутала! Чонгук вздыхает. Нельзя же просто стоять и смотреть. Может, они увидят, что он не такой уж плохой? Сделав шаг, а потом ещё один, он приближается к эпицентру бури. — Девочки, может, помощь нужна? — спрашивает он, стараясь, чтобы вежливая улыбка выглядела максимально естественно и ненавязчиво. Девушки замирают, синхронно поворачивая к нему разгорячённые, сердитые лица. Но, узнав его, смягчаются с лёгким недоумением в глазах. — А ты умеешь? — с вызовом спрашивает одна, с розовыми прядями в волосах. Насколько он помнит, все называют её Кэнди. — Я свою уже установил, — Чонгук большим пальцем указывает через плечо на свою аккуратную палатку, стоящую как часовой рядом с жилищем куратора. — Помоги нам, а то эта дура ничего не умеет! — фыркает вторая, с сердитым котом на футболке. — А сама-то не лучше! — Эй, эй! — Чонгук поспешно взмахивает руками, перехватывая инициативу. — Я всё сделаю. Только, пожалуйста, не ругайтесь. Точными и быстрыми движениями он находит и вставляет наконечники стоек, затем натягивает тент и вбивает колья под правильным углом. Притихшие девушки наблюдают за его работой с открытым ртом. Ровно через пять минут на месте хаоса красуется аккуратно стоящая палатка. — Ой! Спасибо тебе огромное! — радостно верещит Кэнди. — Да, ты просто нас спас! — подхватывает её подружка. И прежде чем Чонгук успевает что-либо понять или среагировать, они с двух сторон бодро обнимают его. По щекам мгновенно разливается горячий румянец. К такому порыву благодарности он был абсолютно не готов. — Ты такой классный! Всё умеешь! — не унимаются девушки. — Ну, не всё… — робко бормочет он, проводя рукой по коротким волосам на загривке, куда же ещё девать руки. — Просто часто хожу в походы с родителями. Вот и всё. В груди, вопреки всем страхам и предосторожностям, что-то маленькое и тёплое наконец-то расправляет крылья. Ненадолго. Потому что эту идиллию разбивает саркастичный хлопок в ладоши. — Браво, браво! Какая трогательная сцена, — ядовито усмехается Чонху. Чонгук вздрагивает и резко отстраняется, будто от удара током. Девушки тоже отпрыгивают от него, их улыбки мгновенно исчезают. На опушке, прислонившись к сосне, стоит Чонху. Он смотрит на них с притворным восхищением, но в его узких глазах плескается ледяная насмешка. В руках он лениво подбрасывает и ловит свой злополучный кроссовок. — Наш золотой моляр не теряет времени зря. Устроил тут себе спа-салон с массажем и объятиями, — он делает паузу, наслаждаясь эффектом. — Что, Чонгук, родительских денег на нормальных девушек не хватает, поэтому подкатываешь к тем, кто от безысходности палатку собрать не может? Кэнди делает резкий шаг вперёд, буквально закрывая Чонгука своим телом. Решительность на её лице говорит о том, что она готова исцарапать лицо этому придурку, не жалея новенького маникюра. — Чонху, заткнись уже, а? — грубо выпаливает она. — Твои шуточки тупее, чем твои татухи. Он просто помог, потому что адекватный человек, в отличие от тебя! — Ой, молчи уже, Кэнди, — тут же парирует Чонху, даже не глядя на неё. — Твои мозги уже целиком сахаром заросли. Он не помочь пришёл, он возможность выслужиться искал. Ну что, брекет? Показал, какой ты хозяйственный и рукастый? Надеюсь, они тебя за это хотя бы мороженкой угостили. Хотя, — он ехидно оглядывает Чонгука с ног до головы, — тебе, наверное, просто незнакомое внимание льстит. Жаль, ненадолго. Чонгук стоит, сжимая кулаки и глядя в землю. Тепло, которое секунду назад согревало его, испаряется, оставив после лишь горький холод и привычное унижение. Он снова всего лишь мишень. — Иди отсюда, Чонху, — тихо, но чётко произносит он, не поднимая глаз. — Ой, а что это мы такие смелые? — Чонху делает шаг вперёд, отталкивает Кэнди в сторону. — Устроился под крылышко куратора и сразу заговорил? Не нравится, что я правду говорю? Что ты никто, и звать тебя никак, и любое внимание для тебя — как подачка? Он бросает кроссовок на землю прямо перед ногами Чонгука. — Подними. Раз такой услужливый. Повисает тяжёлая, давящая тишина. Даже птицы в лесу, будто почуяв напряжение, замолкают. Студенты с затаившимся дыханием наблюдают за разворачивающейся сценой. Возмущённая Кэнди вновь собирается заступиться, но подруга оттаскивает её подальше. И вдруг чья-то нога небрежно пинает брошенный кроссовок. Да так, что грязная обувь описывает в воздухе высокую дугу и с тихим плеском исчезает в реке. Все, как по команде, переводят взгляд на источник этого манёвра. Минсу стоит неподвижно, чуть склонив голову набок, как учёный, наблюдающий за интересным экспериментом. Он прижимает к груди свой планшет, а его выражение лица остаётся совершенно бесстрастным, лишь в глубине очков мелькает холодная искра любопытства. Он смотрит на то место, где исчез кроссовок, словно оценивая траекторию полёта. — Очкарик, ты проблем захотел? — сквозь сжатые зубы цедит Чонху. Его лицо искажается от ярости, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Он делает резкий шаг вперёд, и кажется, будто воздух вот-вот вспыхнет. Минсу переводит на него взгляд. Он не отстраняется, не принимает защитную позу. Просто смотрит, холодно и оценивающе, словно изучая редкий и неприятный экземпляр насекомого. — Проблем? — голос звучит ровно. — Нет. Я просто улучшил гигиеническую обстановку. По приблизительным подсчётам, на подошве могло находиться до четырёх миллионов микроорганизмов на квадратный сантиметр. Тебе стоит сказать «спасибо». Бесплатно провёл дезинфекцию. Напряжение достигает пика. Чонху, сжав кулаки, уже готов задать трёпку ненавистному очкарику, но между ними внезапно возникает Джин. Он встаёт как живая стена, его взгляд попеременно останавливается на каждом из них. — Чонху, ты что, не расслышал меня в автобусе? — его голос звучит на удивление тихо, но от этого кажется ещё более весомым. — Если не дошло, я могу повторить. Иначе. — Что, ударите меня? — бросает Чонху с вызовом, хотя в его глазах уже мелькает неуверенность. — Делать мне нечего, чтобы руки об тебя марать, — парирует Джин. Он поворачивается к Минсу: — Я ценю твой научный подход, но в следующий раз просто кинь ему антисептик. Без водных процедур. Затем его взгляд снова устремляется на Чонху: — А ты успокой свой пыл. Будешь рычать — пойдёшь ловить свой кроссовок голыми руками. Или хочешь прослушать лекцию о поведении в лесу? С практическим занятием у муравейника до утра. Сделав шаг вперёд, он заставляет Чонху инстинктивно отступить. — Всем разойтись! Немедленно! — кричит Джин, осматривая толпу. — Чтобы я больше не видел эту клоунаду! Или я найду, чем вас занять — и вам это не понравится. Когда все расходятся, Чонгук, набравшись смелости, догоняет Минсу. — Эй, Минсу... Спасибо. Тот останавливается, поправляет очки и смотрит на него оценивающим взглядом. — Ты для чего себе бицепс накачал? — раздаётся неожиданный сухой вопрос. Чонгук замирает, сбитый с толку. Он машинально смотрит на свои предплечья. — Да я просто… форму поддерживаю, — неуверенно пожимает плечами. Минсу фыркает, коротко и тихо. — Если бы ты хоть раз хорошенько вмазал ему по этой самодовольной физиономии, он бы перестал тебя донимать. Чонгук морщится. Драки… он не переносит их с самого детства. Сама мысль о грубой силе вызывает у него тошноту. — Не думаю, что это хоть как-то помогло бы, — тихо произносит он, отводя взгляд в сторону. — Скорее, стало бы ещё хуже. — Вот именно потому, что ты так думаешь, он и продолжает лезть, — парирует Минсу с лёгким раздражением. — Знаешь, он как высококонтагиозный вирус. Ищет самую уязвимую, самую здоровую клетку, чтобы встроиться в её ядро и отравить изнутри. Ты — идеальный хозяин. Не оказываешь сопротивления. Чонгук неожиданно издаёт короткий смешок. — Спасибо, что хоть сравнил со здоровой клеткой. И… спасибо. Что заступился. Минсу отводит взгляд, снова утыкаясь в экран планшета. — Я не за тебя заступался. Поведение этого клопа действует на нервы. Просто никто не решается сказать ему это в лицо, — он бросает короткий взгляд в сторону Джина. — А ещё я берегу нервы нашего куратора. У него от ваших выходок левый глаз дёргается. Ты что, не замечал? И, не ожидая ответа, он разворачивается и уходит, оставляя Чонгука наедине с неожиданной мыслью о дёргающемся глазе куратора и странным тёплым чувством благодарности за чужое невзначай проявленное участие. Вечер медленно опускается на лагерь, смывая дневное напряжение и жар. Воздух становится прохладным и свежим, пахнущим дымом и влажной землёй. Студенты собираются вокруг большого яркого костра, который весело потрескивает, отбрасывая танцующие тени на сосны. Они попивают прохладные напитки из привезённого мини-холодильника и жарят на длинных палочках воздушную пастилу. Из колонки ненавязчиво играет музыка. Джин наблюдает за всей этой идиллией издалека, сидя в своём складном кресле. Рядом на бревне сидит водитель. Расслабленная улыбка не сходит с лица пожилого мужчины, в то время как он сохраняет привычную бдительность, но в его позе читается лёгкая усталость. Чонгук сидит поодаль, прислонившись к своей палатке. Он не хочет находиться в шумной компании у костра. Вместо этого он смотрит на темнеющее небо, где уже зажигаются первые редкие и яркие звёзды. Тишину и покой нарушает лишь гул приглушённых голосов и… хвастливый рассказ, доносившийся от костра. Краем уха он слушает историю, которую с пафосом рассказывает Чонху. Тот, развалившись как король, жестикулирует, описывая, как якобы обвёл вокруг пальца профессора по биологии на экзамене. — … а он мне и говорит: «Чонху, это гениально!» А я ему: «Я знаю», — басит Чонху, и его приятели дружно гогочут. Чонгук вздыхает. Даже здесь, под открытым небом, в этой красоте, всё равно находится место для фальши и показухи. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на убаюкивающем шёпоте реки и уютном треске костра, чтобы отгородиться от этого надрывного голоса. Но тень дневного унижения и тяжёлое предчувствие завтрашних проблем витают рядом, словно надоедливые комары в предрассветный час. Как же ему хочется вернуться домой. Прямо сейчас. Родители, должно быть, уже поужинали и ложатся спать. Мама так искренне хотела, чтобы он наконец-то поехал отдохнуть на природу. Она даже упросила его сделать побольше фотографий с ребятами и привезти обратно кучу весёлых историй. Родители и не догадываются, что у Чонгука давно ничего по-настоящему интересного не происходит. Для них он выдумывает эти несуществующие истории о небывалой дружбе и приключениях, лишь бы не видеть их волнения. Может, когда-нибудь всё действительно изменится, и он с радостью, не приукрашивая, сможет рассказать самые невероятные истории и показать настоящие счастливые фотографии с друзьями. Его горькие размышления прерывает движение у костра. Один из студентов, румяный от жары и выпитого сока, неуверенно поднимается на ноги. Чонгук инстинктивно, почти настороженно, переводит на него взгляд. — Сонбэним! — раздаётся нервный, немного срывающийся крик через всю поляну. — Я отойду в лесок на минуточку? Остальные студенты тоже обращают на него внимание. Джин из своей дальней резиденции медленно поднимает на него глаза. — Белки уже все спят. Зачем тебе в лес? — раздаётся его уставший, но всё ещё полный сарказма голос. Студент переминается с ноги на ногу. — Отлить надо… — несётся его смущенный ответ. Джин тяжело вздыхает, будто на его плечи снова взгромоздили все тяготы мира. — Обязательно в лес? Или ты планируешь пол-литра выдать? Или написать своё имя? — Ну, я это… стесняюсь тут, при всех… — бормочет студент, и несколько человек вокруг костра издают сдержанные смешки. — Ага, понятно. Скромник, — Джин проводит рукой по лицу. — Ладно. Не уходи далеко. Зайди за то большое дерево, да и всё. Студент кидает быстрые благодарные кивки и бегом устремляется к указанному дереву. Тем временем у костра Чонху уже наклоняется к своим приятелям с насмешливым шёпотом: — Боится, что мы увидим его маленький член. Наверное, спичечный коробок для него, как гараж. Несколько парней фыркают, пытаясь сдержать смех. Но Кэнди, сидевшая напротив, лишь скептически закатывает глаза, её лицо озаряется огнём костра. — Чонху, — говорит она громко, перекрывая шёпот. — А ты что, так любишь смотреть на чужие члены? Это твоё новое хобби? Наступает мгновенная тишина. Чей-то сдержанный смешок обрывается. Чонху замирает с открытым ртом, его лицо искажается от неожиданности. Он не ожидал такой прямой атаки. — Что? — он выдавливает из себя, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я спрашиваю, — Кэнди не отводит взгляда, её улыбка ядовита и уверена, — у тебя какая-то одержимость чужим достоинством? Или ты просто сам не уверен в своём и поэтому всех проверяешь? Может, тебе к психологу записаться? Джин, наблюдающий со своего поста, прячет улыбку за термосом с кофе. На этот раз ему не приходится вмешиваться. В лагере зарождается новая сила. Даже интересно, что из этого выйдет. Эта девчонка обычно не встревает в тёрки между студентами. Особенно, если их причиной является Чонху. — Хочешь сама посмотреть на мой член, раз так интересуешься? — Чонху похабно ухмыляется и делает непристойный жест рукой. — Пошли в мою палатку, покажу. Не пожалеешь. Кэнди с отвращением морщится, будто унюхала что-то протухшее. — Своим дружкам-неудачникам показывай свои дешёвые трюки. Мне не интересно смотреть на то, что, скорее всего, напоминает сморщенного головастика. Чонху фыркает, но его ухмылка становится злее. Он переходит на личные оскорбления, последнее прибежище тех, у кого кончились аргументы. — Ах вот как? Ты что, девственница что ли? — он язвительно скалится. — Боишься настоящего мужчины? Кэнди закидывает голову и смеётся — коротко, звонко и унизительно искренне. — Ой, да неужели? — её голос звенит сарказмом. — Думаешь, любая девушка тут готова прыгнуть на твой член, едва ты его достанешь? Наивный ты какой. Ты даже не на уровне дешёвого стриптизёра из задворков Итэвона. Ты — уровень разочарования в пятницу вечером. Воздух трещит от напряжения, но на этот раз Чонху не находит слов. Он лишь застывает с открытым ртом, наблюдая, как нахалка разворачивается и уходит в сторону палаток, на прощанье вызывающе вильнув бёдрами. Его унижение витает в воздухе, густое и сладкое для тех, кто его ненавидит. Один из дружков, коренастый парень с выбритыми висками, похлопывает «брата» по плечу, пытаясь вернуть тому уверенность. — Бро, не вешай нос из-за этой дуры, — сипит он, бросая грязный взгляд вслед Кэнди. — Ты ж сам видел, как она у этого брекета на шее висела. Целовалась бы с ним, если б могла. Ей нравятся лузеры, понимаешь? Она сама по себе неудачница. Нормальных пацанов и не возбуждает. Чонху поворачивает голову. В его глазах загорается новый грязный огонёк. Ухмылка возвращается на его лицо, теперь ещё более гадкая и самоуверенная. — Ага… — тянет он, снова чувствуя себя королём ситуации. — Верно говоришь. Она с такими, как он, по кустам шляется. Значит, и сама такого же поля ягода. Ну и ладно. Нашёл кого слушать. Он плюёт себе под ноги и уже собирается что-то добавить, но в этот момент на плечи ему и его дружку опускаются тяжёлые ладони, сжимая их с такой силой, что оба невольно вздрагивают. — Эй, общество анонимных кобелей, — раздаётся спокойный голос Джина, который просовывает голову между ними. — Вы сегодня меня раздражаете больше обычного. Так что предлагаю тихо разойтись по палаткам и сделать вид, что вы спите. Не доводите до греха. Дружки Чонху мгновенно прикусывают языки. Сам он бросает последний ядовитый взгляд в сторону палатки Кэнди, но уже без прежней уверенности. Куратор вечно лезет не в своё дело. Подкинет ему ночью муравейник в палатку, чтобы понял, кого затыкать вздумал. — Извините, сонбэним, — неожиданно сладким голосом говорит он, отчего у нескольких студентов открываются рты. — Такого больше не повторится. — Допустим, я тебе поверил, — сухо кивает Джин, отпуская их. Затем он поднимается на ноги и громко хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Шёпоты и смешки мгновенно стихают. — Ладно, бактерии, на сегодня всё. Давайте все по палаткам расходитесь, уже поздно, — его голос звучит твёрдо, но без злости. — Если завтра будете себя хорошо вести, — он намеренно задерживает взгляд на Чонху, — и никто не сломает себе шею, сходим в горы. На ту тропу. По рядам проносится одобрительный гул. Идиллия вечера сделала своё дело. Даже самые строптивые без возражений начинают собираться, гася костёр и разбирая мусор. Джин возвращается к своему стулу и берёт термос с кофе, но не успевает сделать глотка, как к нему подбегает невысокая девушка с двумя взъерошенными хвостиками. Её глаза широко раскрыты, а пальцы беспокойно теребят край кофты. — Сонбэним… — её голос дрожит. Джин тут же опускает термос, его внимание полностью переключается на неё. — Что такое, Кана? — спрашивает он, наклоняясь к ней. — Что-то случилось? Девушка глотает воздух и выпаливает, почти не дыша: — Бэкхён… Он не вернулся до сих пор. Он ушёл в лес, и… его до сих пор нет. Я уже всю поляну обошла. Его нигде нет. Все остальные звуки лагеря — смех, шуршание палаток, голоса — вдруг становятся далёкими и неважными. Воздух на поляне мгновенно становится холоднее. Джин выпрямляется, его лицо становится каменным. Он бросает быстрый цепкий взгляд в сторону тёмного непроницаемого леса, который теперь кажется не таким уж и дружелюбным. — Я же сказал ему не заходить далеко! — сквозь зубы вырывается у него. — Его нужно найти, вдруг что-то случилось, — тихо просит Кана. Джин тяжело вздыхает, ощутив, как дёрнулся его левый глаз. Его плечи на мгновение опускаются, выдавая всю накопившуюся за день усталость. Вот только этого ему не хватает. Ушёл студент в туалет и не вернулся. Идеальный конец этого долгого и мучительного дня. Но он тут же выпрямляется, резко встряхнув головой и собрав волю в кулак. В его глазах загорается привычная решимость. — Иди в палатку, Кана, — говорит он уже более мягко, но твёрдо кладя руку ей на плечо. — Сиди там с другими девочками и никуда не выходи. Я пойду его поищу. Джин поворачивается к лагерю, и его голос, собранный и громкий, как удар колокола, разрывает ночную тишину: — Всем внимание! Бэкхён потерялся в лесу. Все остаются здесь, в палатках. Никуда не уходить, понятно? Я иду на поиски. Достав из своего рюкзака массивный тактический фонарь, Джин щёлкает выключателем. Яркий луч, холодный и резкий, прорезает тьму, выхватывая из мрака стволы сосен и пугающие тени. Не говоря больше ни слова, он быстрой и уверенной походкой идёт к чёрной стене леса. Его силуэт растворяется между деревьями за несколько секунд, поглощённый ненасытной гущей ночи. Тишина, наступившая после его ухода, становится тяжёлой и давящей. Её тут же разрывают нервные, срывающиеся на шёпот голоса: — Куда он мог деться?.. Может, медведь?.. Или просто заблудился?.. Он же всегда в телефоне сидел, мог и тропу не запомнить... Студентки инстинктивно жмутся друг к другу, образуя испуганную кучку. Парни пытаются выглядеть невозмутимыми, скрестив руки на груди, но беспокойно переминаются с ноги на ногу, их взгляды бегают по опушке. Даже Чонху присмирел, его обычная наглость куда-то испарилась. Он стоит напряжённый, уставившись в ту непроглядную тьму, что только что поглотила куратора, и в его глазах читается непривычная для него тревога. Чонгук стоит чуть в стороне, на самом краю круга света, отбрасываемого догорающим костром. Тревога сжимает его горло стальными оковами, делая каждый вдох прерывистым и тяжёлым. Он бессмысленно осматривается, ища взглядом к кому может присоединиться, стать частью этой общей беды. Но все уже разбились на маленькие замкнутые островки — пары, тройки. Даже Минсу, обычно одинокий и отстранённый, о чём-то тихо и серьёзно говорит с Каной и ещё одной девушкой, время от времени кивая на её слова. И только он один. Совершенно один. Чонгук машинально обнимает себя за плечи, хотя ночь не холодная. Одиночество, которое всегда было лишь тихим фоном его жизни, теперь обрушивается на него с чудовищным весом. Оно ощущается физически — как пустота в метре вокруг, как плотная, гнетущая тишина. Он зажат между острым страхом за пропавшего парня и леденящим душу осознанием простой истины: если он сам исчезнет вот так же, растворится в этой тёмной чаще, возможно, его отсутствия никто и не заметит.