Nexodon

Сень деревьев не просто скрывает Джина, она меняет мир перед глазами. Гул голосов у костра сменяется гнетущей живой тишиной леса, нарушаемой лишь скрипом веток под ногами и далёким уханьем совы. Воздух здесь густой, влажный и холодный, пропахший хвоей и чем-то диким, незнакомым. Он замирает на секунду, освещает мощным лучом фонаря угрожающие тени леса. Каждый корень, каждый сук на пути в неизвестность готов стать ловушкой. — Бэкхён! — его голос, громкий и командирский, поглощает густая хвоя, не оставив даже эха. — Бэкхён, ты где?! Отзовись! В ответ ему лишь шелест листьев. Джин двигается вперёд, отбрасывая в сторону ветки, которые норовят хлестнуть его по лицу. Взгляд сканирует землю, выискивая следы, — сломанную ветку, отпечаток подошвы на влажной земле, что угодно. Он знает, что большинство заблудившихся начинают кружить на одном месте, поддавшись инстинкту. Поэтому Джин ведёт себя методично, как охотничья собака, прочёсывая местность по расширяющейся спирали, постоянно возвращаясь взглядом к едва виднеющемуся теперь огоньку лагеря, чтобы не потерять ориентацию самому. — Бэкхён! Слышишь меня?! Фонарь выхватывает из мрака промятую папоротником подстилку. Джин наклоняется и прощупывает землю. Влажная. Следов нет. Он продолжает путь, прислушиваясь к каждому шороху. В ушах стучит кровь, но его движения остаются чёткими и экономичными. Он не бежит сломя голову — это верный способ либо самому заблудиться, либо пропустить важную деталь. Паника в этом деле не помощник. Внезапно луч скользит по чему-то яркому. Клочок белой ткани, зацепившийся за колючий кустарник. Джин подбирает его. Дешёвый синтетический материал. Из тех, что носят студенты. Сердце ёкает. Он ускоряет шаг, теперь двигаясь целенаправленно, его луч выискивает любые намёки на путь, проделанный парнем. Сломанная ветка на высоте пояса, примятый мох... И тут до него доносится едва слышный звук. Тихий, прерывистый всхлип. Джин резко останавливается, затаив дыхание. — Бэкхён? — кричит он уже не так громко, но твёрдо. Тишина. И потом слабо, откуда-то справа и чуть впереди: — С-сонбэним?.. Джин делает два шага в направлении голоса и поднимает фонарь выше, слегка опустив вниз. Свет выхватывает из мрака заросшие кусты, в которых сидит его студент, сжавшись в комок и обняв собственные колени. Лицо его бледное, влажное от пота. Глаза кажутся неестественно огромными, на дне тёмных зрачков плещется настоящий животный ужас. Взгляд моментально считывает это всё, останавливаясь на плече Бэкхёна. Ткань изорвана, пропитана тёмной, влажной кровью. Джин старается сохранять спокойствие, помогает ему выбраться из кустов и ещё раз осматривает на наличие других ран. Больше ничего не находит, но легче не становится. — Что случилось? — спрашивает он тихо, ровно, чтобы не спровоцировать у студента новую волну страха. Бэкхён весь напряжён, трясётся, как осенний лист на ветру. Его взгляд лихорадочно мечется по сторонам, будто ждёт, что из темноты вот-вот выпрыгнет нечто страшное. Он глотает в себя больше воздуха и выдавливает едва слышный, срывающийся на шёпот ответ: — С-сонбэним, тут… тут… странный ч-человек ходит. Джин быстро осматривается, прислушивается к звуковой картине леса. Но кроме гула ветра и шелеста листвы никаких других посторонних звуков не слышит. Могло ли Бэкхёну показаться от страха? Он снова смотрит на его кровоточащую рану. Даже если бы парень просто упал, зацепившись об корень, минимум заработал бы синяк, максимум — перелом. — Это он тебя ранил? Бэкхён быстро, судорожно кивает и неожиданно цепляется за его руку. Да так крепко сжимает, словно не просто боится, что он может его бросить тут одного, а будто видит в нём единственную защиту от этого кошмара. — О-он напал н-на меня… и укус-сил, — заикаясь, бормочет он заговорческим шёпотом. — Укусил? — с удивлением цепляется Джин. Мозг активно начинает обрабатывать эту информацию. Недалеко есть деревня, но кто будет бродить по ночному лесу? И главное — кусаться? Может, наркоман или псих. Или это могло быть животное, а перепуганный парень подумал на человека. Эти мысли заставляют его крепче сжать фонарь. — Так, уходим отсюда, — решает он. — Здесь небезопасно. Бэкхён не отпускает его руку. Идёт точно по пятам, как утёнок за мамой уткой. И на каждый шорох, шелест или хруст ветки дёргается, будто его палкой бьют. Его прерывистое дыхание звучит в голове Джина, вынуждая слегка ускорить шаг. Внутри него тоже всё сжимается от страха, но он старается сохранять ясность ума и не поддаваться смятению. Сейчас он единственная опора и защита для бедного парня. Они выходят из тьмы леса на окраину лагеря, и тут же их окружает взволнованный гул. Студенты, как испуганный рой, подбегают к ним, осыпая вопросами: — Бэкхён! Ты цел?.. Что случилось?.. Где ты был?! Кана прорывается через всех и, не сдерживаясь, обхватывает замершего Бэхёна за лицо, её глаза блестят от слёз. — Где ты был? Я так переживала! — её дрожащий голос срывается на приглушённый хрип. Джин мягко, но настойчиво отводит её в сторону. — Не сейчас, Кана, — затем он осматривает всех студентов и повышает голос, перекрывая весь шум: — Никто не ложится! Всем собраться у костра! Его слова действуют безотказно. Все, даже Чонху, молча расходятся, выполняя приказ. Чонгук стоит чуть поодаль, его сердце колотится. Он видит бледное, испуганное лицо Бэкхёна и сжатые плечи Джина, и его собственная тревога сменяется острым, щемящим чувством облегчения. Он не один такой, кому страшно. И куратор, такой всегда невозмутимый, на самом деле контролирует ситуацию. Это странным образом успокаивает. Джин усаживает Бэкхёна на свой складной стул. Подбегает водитель с большой походной аптечкой. Джин аккуратно задирает окровавленную ткань футболки, и все замирают. На плече парня отчётливо видны следы человеческих зубов. Рана слегка рваная, кровавая, будто тот, кто кусал, хотел оторвать кусок плоти. — О, небеса, — с сочувствием отзывается водитель, прикладывая руку к груди. — Сынок, что с тобой случилось? — Расскажи мне, какого чёрта ты ослушался меня и пошёл в лес? — спрашивает Джин с лёгким раздражением. — Я же сказал просто зайти за дерево. Он не собирается его ругать или отчитывать, но прояснить картину произошедшего необходимо. — Я… услышал что-то, — уже спокойнее, но так же шёпотом отвечает Бэкхён. — Подумал, что это Чонху решил подшутить надо мной. Решил… сам его напугать, спрятаться и крикнуть. Джин хмурится, неодобрительно качая головой. Водитель подаёт ему антисептик и чистый бинт. Тем временем Бэкхён, сглотнув ком в горле, продолжает: — А потом увидел того… человека. Он стоял спиной. Я подумал, что, может, где-то неподалёку есть ещё один лагерь, и он просто заблудился. Хотел помочь ему, окликнул… а он обернулся и набросился на меня… Я дрался… и убежал. — Нужно было закричать, чтобы мы услышали, — говорит Джин без упрёка, но в голосе сдержанная досада. Он мысленно представляет, как этот крик мог изменить всё. — Я крикнул… один раз, — Бэкхён выдавливает из себя с дрожью в голосе и стыдом на лице. — А потом… потом побоялся, что он меня услышит и снова нападёт. Он был такой… тихий. И быстрый. Я испугался, что если закричу, он сразу найдёт меня. Поэтому я просто побежал и спрятался. — Понятно. Джин прикладывает к его ране смоченный антисептиком бинт, отчего парень болезненно морщится и шипит. Он аккуратно вытирает всю кровь, следы от зубов становятся чёткими, кровоточащими. От этой ужасной, дикой картины ему становится не по себе. Это действительно сделал человек, как самое настоящее животное. — Господин Сон, у нас есть медицинские нитки? — спокойно спрашивает он, не отрывая взгляда от раны. — Я, кажется, забрасывал упаковку. Бэкхён пугается и пытается привстать: — Ч-что? Вы хотите зашить мне плечо? — Да, — коротко отвечает Джин, уже роясь в аптечке. — Но сначала нужно хорошенько всё обработать. Поэтому снимай футболку. Сожжём её к чёртовой матери. Бэкхён замирает, глядя на него с сомнением и страхом. — А вы... умеете? Он поднимает на парня взгляд, в его глазах на мгновение мелькает тень усталой иронии. — У меня много скрытых талантов. Сейчас вот один из них продемонстрирую. Держись. Пока Джин возится с раной, в толпе студентов поднимается нервный, недовольный гул. Кэнди обнимает за плечи всё ещё взволнованную Кану, гладит её по волосам, шепча успокаивающие слова. Чонгук невольно оказывается рядом с ними, чувствуя себя немного не на своём месте, но не решается отойти. И тут раздаётся приглушённый язвительный голос Чонху: — Он сам виноват. Дружки тут же поддерживают его единодушными кивками. Чонху, видя, что его слушают, продолжает нарочито громко, чтобы слышали все: — Нехрен было уходить в лес одному, как последний идиот. Только нам всем проблем создал. И веселье испоганил окончательно. Тишина, наступившая после его слов, становится ещё громче крика. Даже Джин на мгновение замирает, но не поднимает головы, тут же продолжая работу. Потом даст оплеуху за эти слова. Кэнди резко оборачивается к Чонху, её глаза вспыхивают от злости. — Ты вообще человечность в себе имеешь? Его могли убить, а ты про веселье трындишь! Но тот лишь презрительно усмехается. — А что? Правда глаза колет? Сам виноват. Надо было головой думать, а не... Он не успевает договорить. Джин, не отрываясь от работы, говорит спокойным, но таким ледяным голосом, что у всех по спине пробегают мурашки: — Чонху. Следующее слово — и я лично вырву тебе язык. Понятно? Наступает тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь сдержанными всхлипами Бэкхёна. Чонгук смотрит на куратора, потом на перекошенное лицо Чонху, и впервые за весь вечер чувствует не страх, а жгучую обиду за всех, кого этот зазнайка считает ниже себя. Тут к нему незаметно подходит Минсу. На его обычно невозмутимом лице читается лёгкое сожаление. — Отчасти я согласен с клопом, — Минсу говорит тихо, чтобы слышал только Чонгук. Тот отводит от раны Бэкхёна взгляд и удивлённо смотрит на него. — Что? — Ему же сказали просто зайти за дерево, а он в лес всё-таки пошёл, — невозмутимо констатирует Минсу. — Так что его вина в этом есть. Нарушил прямое указание. Чонгук пожимает губы. Возможно, Минсу прав. Если бы Бэкхён не пошёл в лес, с ним бы ничего не случилось. Но что такого там произошло, что у него на плече такая страшная рана? Он решается спросить: — Как думаешь, что с ним произошло на самом деле? Минсу поправляет очки. — В этой местности водятся кабаны, лисицы, есть несколько видов оленей. Но ни одно из этих животных не нападает на людей просто так, если не спровоцировано и не ранено. И уж тем более не кусает за плечо, чтобы... оторвать кусок плоти. Минсу ненадолго замолкает, его взгляд становится отстранённым, будто он прокручивает в голове данные. — Моя текущая теория... медведь-шатун. Их иногда видят в этих горах, особенно если зима была голодной. Они могут быть агрессивны. Но это маловероятно, он бы не отделался парой швов. Или... — он бросает быстрый взгляд на перешёптывающихся студентов. — Или это был невменяемый человек. Местный житель под воздействием психотропных веществ или с обострением психического заболевания. Такое, увы, тоже случается. Укус — это примитивное, но очень эффективное оружие в ближнем бою, если нет другого. Минсу смотрит на Чонгука своим ясным, холодным взглядом. — В любом случае, тому, кто это сделал, явно всё равно на правила приличия и болевые рецепторы жертвы. Что, согласись, пугает больше, чем любой зверь. Чонгук переводит тревожный взгляд на тёмную стену леса, затем возвращает на Минсу. — А если... если он придёт сюда? В лагерь? — в его голосе слышится неподдельный страх. Минсу поворачивается к нему с абсолютно спокойным лицом, как будто эта возможность совсем не страшит его. — Нам всем крышка, — констатирует он просто, без намёка на драматизм или панику. — У нас нет оружия, кроме кухонных ножей и палок от палаток. Костёр — слабая защита. А главное — мы не готовы к реальной угрозе. Мы просто кучка испуганных горожан. Он слегка наклоняет голову, словно анализируя гипотетический сценарий. — Шансы на организованное сопротивление стремятся к нулю. Начнётся паника, давка. Кто-то побежит в лес и заблудится. Кто-то спрячется в палатке, став лёгкой мишенью. Куратор один, он не сможет всех защитить. Минсу смотрит прямо на Чонгука, в его взгляде нет ни страха, ни утешения. Только холодная безжалостная логика. — Так что да. Если тот, кто укусил Бэкхёна, решит навестить нас... Нам всем конец. Лучшая надежда, что ему мы не интересны. Или что это был разовый инцидент. Он возвращается к наблюдению за тем, как куратор зашивает рану, как будто только что не нарисовал картину их неминуемой гибели. Однако все его слова звучат в голове Чонгука, как набат. На него медленно накатывает липкая, удушающая волна. Это не острый и внезапный испуг, как от внезапного звука. Это глубокий ужас, осознание полной, абсолютной беззащитности. Чонгук окидывает взглядом лагерь, который всего час назад казался таким безопасным и уютным. Теперь же он видит всё иначе. Палатки — не укрытия, а ловушки из тонкого нейлона, которые можно разрезать одним движением ножа или просто порвать руками. Люди вокруг — не товарищи, а испуганная толпа, которая в панике затопчет друг друга. Костёр — не защита, а всего лишь мерцающий огонёк, который лишь подчёркивает непроглядную тьму вокруг. Куратор — сильный, но всего лишь человек. Он не супергерой. Он не сможет быть везде одновременно. Чонгук чувствует, как по его спине бегут ледяные мурашки. Каждый шорох за пределами круга света теперь кажется зловещим. Тени между деревьями шевелятся и принимают формы неведомых существ. Дыхание становится частым и поверхностным. Ладони потеют. Он представляет, как из темноты выходит эта «штука» — будь то медведь, псих или что-то ещё более жуткое. Он представляет крики, хаос, беспомощность. И самое страшное — Чонгук представляет себя. Не героем, который даст отпор, а тем самым испуганным мальчиком, который зажмурится и замрёт в надежде, что это его не заметят. Трусом. Этот страх хуже всех насмешек Чонху. Это настоящий ужас перед невидимой, необъяснимой угрозой, которая может прийти из ночи и разорвать их хрупкий мирок на куски. И единственное, что они могут сделать — это сидеть и ждать. Ждать, что ночь пройдёт спокойно. И молиться, чтобы у того, кто в ней прячется, нет на них планов. Джин аккуратно заклеивает последний край пластыря на чистой повязке Бэкхёна и говорит: — Сиди тут пока. Не двигай плечом. Бэкхён молча кивает, всё ещё бледный, но уже не дрожит так сильно. Джин подходит к кучке студентов и быстрым, привычным взглядом пересчитывает всех по головам. Один, два, три... Все на месте. Никто больше не потерялся. Он физически чувствует, как с его плеч спадает тяжёлый груз, сменяясь коротким, но искренним облегчением. — Так, бактерии, — его голос снова обретает привычную стойкость. — Сегодня все ночуем в автобусе. — Да там же тесно, мы будем как сельди в бочке! — тут же возмущается Чонху. — Не переживай, — парирует он, не глядя на него. — Я тебя лично привяжу верёвкой к сиденью, чтобы не расползался. Будет просторно. — Сонбэним, что вообще случилось с Бэкхёном? — робко спрашивает одна из студенток. — На него напал человек, — отвечает Джин коротко и ясно, опуская самые жуткие детали. — Возможно, неадекватный. Не разводим панику! — он повышает голос, заглушая начинающийся ропот. — Просто переночуем в автобусе, а утром соберёмся и поедем обратно в Сеул. По толпе пробегает недовольный гул. Поездка заканчивается, так и не успев начаться. А Минсу и Чонгук молча переглядываются, понимая, что догадка первого верна. — Почему из-за него одного должны страдать все?! — вновь раздаётся голос Чонху. — Ты идиот?! — Кэнди тут же поворачивается к нему. — Не слышал, что тут какой-то больной маньяк водится? Хочешь, чтобы он и тебя порезал? — Я тебя первую ему отдам за твой длинный язык! — шипит тот в ответ. — Заткнитесь все! — рёв Джина внезапно раскалывает воздух, заставляя всех вздрогнуть и мгновенно замолкнуть. Он стоит, сжав кулаки, и его лицо искажено холодной яростью. — Марш в автобус! По одному! Берите своих плюшевых медведей, подушки и на свои места! Быстро! Его авторитет в этот момент непререкаем. Даже Чонху, скрипя зубами, покорно бредёт к автобусу. Студенты, притихшие и напуганные, начинают нехотя собирать свои вещи. Веселье кончилось. Впереди — долгая тревожная ночь в тесном салоне, полном страхов и невысказанных вопросов. Чонгук занимает своё место у окна, вжимаясь лбом в прохладное стекло. Снаружи сплошная темень, из которой словно бы доносится тихое дыхание чего-то чужого. Внутри всё сжимается в ледяной комок при одной только мысли, что из этой тьмы может выйти тот самый псих. В глазах начинают мелькать пятна и движущиеся тени — игры переутомлённого мозга и страх, рождающий монстров. Каждый шорох ночных насекомых заставляет его вздрагивать и вжиматься в сиденье ещё сильнее. Сможет ли он заснуть? Вопрос кажется нелепым. Сон — это потеря контроля, это беспамятство и уязвимость. Это значит закрыть глаза и позволить тьме снаружи проникнуть внутрь. Его веки отяжелели от усталости, но мозг лихорадочно бодрствует, рисуя самые жуткие сценарии. Чонгук украдкой смотрит на других. Кто-то уже пытается устроиться поудобнее, кто-то перешёптывается. Куратор стоит у двери, его силуэт напряжён и бдителен. Это немного успокаивает. Но ненадолго. Он понимает, что даже если он заснёт, это будет беспокойный, прерывистый сон, в котором кошмары изнутри будут сливаться с реальной угрозой снаружи. И главный вопрос теперь не в том, сможет ли он заснуть, а стоит ли? Не будет ли это предательством по отношению к самому себе и тем, кто, может быть, нуждается в том, чтобы хотя бы один человек оставался настороже? Краем уха, сквозь общую тревожную тишину автобуса, до Чонгука доносится сдавленный шёпот с задних сидений. Он узнаёт наглый, ядовитый шёпот Чонху: — Давайте, как все заснут, сходим проверим? Того... типа. На месте ли он. — Да как-то, ну... страхово идти, — слышится неуверенный, трусливый голос его дружка. — Мало ли что... — Не ссы в штаны, — тут же парирует Чонху, и в его шёпоте слышится презрительная ухмылка. — Мы сильнее. Втроём завалим этого психа втихую, потом уговорим куратора остаться. Я, блин, хочу в горы. Из-за какого-то уродца всё порушить? — А как мы выскользнем? — шепчет другой голос. — Куратор у выхода сидит, как цепной пёс. Не пустит. — Через окна, гений, — шипит Чонху. — Они открываются. Но ты толстый, — он явно обращается к третьему, — не пролезешь. Оставайся. А мы с ним — да. Сердце Чонгука замирает, а потом начинает колотиться с новой силой, но теперь уже не только от страха, а от чистой леденящей ярости. Они совсем с ума сошли? Это уже не просто глупость. Это настоящее безумие. Он украдкой поворачивает голову, стараясь не выдать себя. В полумраке видит три смутных силуэта на заднем сиденье, сгрудившихся вместе. Чонху жестикулирует, его лицо искажено решимостью и тупой бравадой. Мысли Чонгука несутся в панике. Сказать куратору? Но тогда Чонху точно его возненавидит навсегда, да и доказательств нет — все будут отрицать. Промолчать? А если они и правда вылезут и столкнутся с тем... кем-то? Их поступок может навлечь беду на всех. Он сжимает кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Тихая ночь в автобусе внезапно обретает новое, ещё более жуткое измерение. Теперь опасность исходит не только из леса, но и изнутри их собственной группы. Чонгук не герой, но не может позволить, чтобы эти три придурка подставили всех. От этого зависит всеобщая безопасность! И пусть Чонху возненавидит его, пусть изобьёт и заставит лизать подошву своих грязных кроссовок, но он будет живой, как и все остальные студенты. Поэтому он тихо поднимается с сиденья и, стараясь не привлекать внимания, пробирается к куратору, который неподвижной тенью стоит у двери. — Никаких туалетов, — тут же, не глядя на него, сухо говорит Джин. — Терпи до утра. — Да нет, там… — Чонгук колеблется секунду, затем наклоняется к его уху, понижая голос до едва слышного шёпота. — Чонху со своими друзьями хочет уйти через окно в лес, когда все заснут. Я подумал, что вам надо это знать. Джин не шевелится, но Чонгук видит, как резко напрягается его шея и скулы. Он медленно поворачивает голову и бросает на трёх неандертальцев на заднем сиденье взгляд, в котором происходит молниеносная вспышка чистой ярости. Кажется, воздух вокруг него на мгновение становится холоднее. — Иди на место, Чонгук, — произносит он тихо, не отводя взгляда от своей новой цели. Чонгук быстро кивает и торопливо возвращается к своему месту у окна, сердце колотится где-то в горле. Он не смотрит назад. Просто прижимается лбом к холодному стеклу и ждёт. — Чонху! — голос Джина раскатывается по салону, резкий и не терпящий возражений. Тот вздрагивает и высовывает голову, вытягивая шею точно сурикат, высунувшийся из норы. — Иди ко мне, — продолжает он. — Будем вместе дежурить. Чтобы никто не выпал по дороге. — Сонбэним, я спать хочу, — пытается огрызнуться Чонху. Джин медленно поднимается во весь рост. В полумраке автобуса его силуэт кажется огромным и неумолимым. — Отлично, — говорит он с мрачной усмешкой. — Поспишь на моём месте. Оно самое безопасное. Прямо под моим присмотром. Иди сюда. Сейчас же. Последние два слова звучат как щелчок взведённого предохранителя. В салоне воцаряется мёртвая тишина. Все понимают, что это не предложение, а приказ с крайне неясными, но однозначно неприятными последствиями в случае неповиновения. Чонху, скрипя зубами, нехотя поднимается и, понурив голову, плетётся к выходу, к своему временному тюремщику. Его планы на геройский ночной поход рухнули в одно мгновение. Чонгук старается не смотреть на него, уткнувшись в окно, чтобы случайно не встретиться взглядом. И тихонечко выдыхает, чувствуя облегчение. Он не считает себя шестёркой или доносчиком, хотя другим, особенно дружкам Чонху, это может показаться именно так. Он просто... адекватный человек, как ранее отметила Кэнди, и понимает, что идти в лес после случившегося — чистое безумие. Даже для такого «смельчака», как Чонху. Ночь проходит на удивление спокойно, но напряжённо. Джин, не сомкнувший глаз ни на минуту, с первыми лучами солнца поднимает студентов и отправляет сворачивать палатки и собирать весь мусор, а сам подходит к Бэкхёну. Парень выглядит измученным и посеревшим. Всю ночь он тихо постанывал от боли, несмотря на выпитое обезболивающее. На его бледное, влажное от испарины лицо без жалости и не взглянешь. Джин протягивает ему бутылку с водой и сэндвич. — Перекуси. — Когда мы поедем домой? — тихо спрашивает Бэкхён. — Сейчас соберём все вещи и сразу же выезжаем, — твёрдо отвечает он. — Ночью по горным дорогам было опасно ехать. Потерпи ещё немного. Тот кивает и покорно принимается есть свой скромный завтрак. Джин выходит из автобуса и медленно обводит взглядом проснувшийся лес. Туман стелется по земле, птицы поют. Ничего подозрительного. Никого. Может, тот человек и правда был просто деревенским? Словно ледяная игла, в сердце вонзается мысль: если бы он заранее знал, что в этих местах водится такой псих... он ни за что не поддался бы на уговоры студентов и не организовал эту злополучную поездку. Но назад ничего не вернёшь. Теперь придётся нести ответственность за это перед родителями Бэкхёна. Такого отпуска и врагу не пожелаешь. Взгляд падает на Чонгука, который заносит в автобус свой рюкзак. — Чонгук-а, — он ловит его за локоть и мягко отводит в сторону, подальше от посторонних ушей. — Ты как, в порядке? — Да… — слегка растерянно отвечает Чонгук, не ожидая такого вопроса. Джин кладёт ему на плечо тяжёлую, тёплую ладонь. — Молодец, что предупредил меня вчера. Поступил правильно. Очень правильно. Глаза Чонгука широко распахиваются от чистого, неподдельного удивления. Он замирает на месте, будто его вкопали в землю, и на его щёки тут же наползает смущённый румянец. Внутри всё переворачивается. Он ожидал чего угодно, но не... похвалы. И уж тем более не такого прямого тёплого взгляда и тяжёлой одобряющей ладони на плече. — Я... — голос срывается на неуверенный шёпот. Он сглатывает и пытается снова, глядя куда-то в район ботинок куратора. — Я просто... подумал, что так будет лучше. Чонгук не может поднять глаз, но его плечи, до этого ссутуленные и напряжённые, чуть расслабляются под рукой куратора. Наконец-то он чувствует не стыд и неловкость, а тихую уверенность в том, что его действия имели вес и значение. — Правильно подумал, — с лёгкой усталой улыбкой отмечает Джин и похлопывает его по плечу. — Теперь иди в автобус, не будем тут задерживаться. Когда все сборы заканчиваются, и студенты усаживаются на свои места, Джин снова всех пересчитывает. На этот раз никто не включает музыку и не выглядит весёлым. Царит тяжёлое разочарованное молчание. Джин не разделяет их уныния. Его взгляд прикован к Бэкхёну, которому становится только хуже. Кана протирает его лоб влажными салфетками, стараясь поддерживать, но ясно, что ему нужен не просто покой, а срочная медицинская помощь. — Едем, — коротко бросает Джин водителю и занимает своё место у двери. Обратная дорога проходит в гнетущей тишине. Никто не перешёптывается, не смеётся. Лишь изредка салон вздрагивает, когда Бэкхён издаёт очередной страдальческий стон. Чонгук смотрит на всё те же рисовые поля, но теперь они не вызывают ни покоя, ни умиротворения. Всё, что ему хочется на данный момент — это как можно скорее попасть домой, обнять родителей и постараться забыть эту злополучную поездку, как страшный сон. Но судьба распоряжается иначе. Не успевает автобус приблизиться к границе Сеула, как резко и грубо останавливается. Студенты по инерции подаются вперёд, по салону проносится тревожный гул. — Что это такое? — растерянно бормочет водитель, вглядываясь вперёд. Впереди — контрольно-пропускной пункт, которого здесь вчера ещё не было. Военные грузовики, машины скорой помощи с мигалками, перекрывающие часть трассы. Солдаты в касках и с автоматами. А по левую сторону от дороги — наспех возведённое сооружение из бетонных блоков и колючей проволоки, напоминающее бункер. Джин с мрачным видом привстаёт с сиденья. Его взгляд встречается с солдатом, который уже машет им рукой, требуя остановки, и решительно движется к двери. — Сонбэним, почему мы остановились? — доносится испуганный голос одного из студентов. — Все остаются на местах! Никто не выходит! — твёрдо, как приказ, отрезает Джин. Дверь с шипением открывается. Он выходит навстречу военному с непроницаемым лицом. Тот не направляет на него оружие, но останавливается в двух шагах, создавая невидимый барьер. — Вы кто и откуда едете? — голос громкий, чёткий, лишённый всяких эмоций. — Ким Сокджин, куратор. Внутри студенты из университета Ёнсе, — так же чётко отвечает Джин. — У нас была учебная поездка в уезд Индже. Вернулись досрочно. Один из студентов серьёзно ранен, ему нужна медицинская помощь. Лицо солдата не меняется, лишь глаза сужаются в подозрительном прищуре. — Кем ранен? — Неизвестным человеком. В лесу. Напал, укусил. Теперь вы скажите, — Джин делает шаг вперёд, в его голосе появляются стальные нотки, — что здесь происходит? Почему здесь полевой госпиталь и КПП? — В городе вспышка гриппа. Карантинные меры, — солдат отвечает выученной безличной фразой. — Пусть все пассажиры выходят по одному. Необходимо сдать кровь на анализ и пройти регистрацию. Джин кивает с каменным лицом, но внутри у него всё сжимается в ледяной ком. Его мозг, заточенный на анализ и оценку угроз, молниеносно сканирует ситуацию. Их не было всего сутки. Даже самый скоротечный птичий грипп не приводит к военным КПП и забору крови у всех подряд. Это не карантин. Это что-то другое. Его взгляд скользит по грузовикам, вооружённым солдатам, импровизированному бункеру. Картина складывается в ужасающую мозаику. КПП на выезде из зоны... Забор крови... Военные, а не медики... Бэкхён с укусом... Тот «псих» в лесу... В голове щёлкает последняя шестерёнка. Ледяная волна страха катится по спине. Это не грипп. Это что-то гораздо хуже. Что-то, что передаётся через кровь. Их автобус не просто вернулся в город. Он въехал прямо в эпицентр чего-то чудовищного. И теперь они все — потенциальные носители.