Nexodon

Рёв «Порше» разрывает зловещую тишину города, заставляя Юнги инстинктивно вжиматься в кожаное сиденье. Он резко разворачивается на пустынном перекрёстке и давит педаль газа в пол. Автомобиль срывается с места, подминая под колёса то, что лучше не видеть. Каждое тело на пути отдаётся глухими толчками, заставляя сжимать зубы. Юнги старается не обращать внимания, глотает подступающую тошноту, гонит прочь мысли о том, что это люди. Пусть и мёртвые. Всё ещё не верится, что тот странный тип с насмешливыми глазами действительно позволил ему воспользоваться этим красным красавчиком. Но сейчас это неважно. Важно то, что теперь у него есть шанс. Шанс успеть спасти деда — единственного близкого человека, который у него остался. На соседнем сиденье лежит кухонный нож. Рядом с ним — тяжёлое смертоносное мачете с тёмными, высохшими каплями крови на лезвии. Ему не хочется знать, сколько жизней отняло это оружие, чьи истории застыли на его стали. Юнги прикусывает губу, увеличивая скорость. «Порше» ревёт ещё яростнее, прорываясь сквозь апокалиптический пейзаж. Город мелькает за окном, но он видит только одну цель: серую ленту трассы впереди и тёмную полосу леса, где его ждут раненые. Где ждёт дед. Пальцы впиваются в руль так, что кожаный чехол скрипит под напряжением. Каждый поворот, каждый перекрёсток — это игра со смертью, но он уже не чувствует страха. Только яростную, всепоглощающую решимость. Он должен успеть. Около леса тем временем царит напряжённая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием раненых. Солнце медленно поднимается из-за крон деревьев. Его первые лучи холодны и безжалостны — они освещают каждую рану, засохшую грязь на коже, след отчаяния на лицах выживших. Хосок лежит на траве, запрокинув голову и пытаясь не сомкнуть глаза от накатывающей слабости. Ремень с ноги он уже снял, перевязав рану своей яркой мастеркой. Теперь он лишь в простой белой футболке. Осколок сука, глубоко вошедший в плоть, до сих пор ощущается болезненной пульсацией, от которой сводит зубы. Но он продолжает верить, сжимая кулаки — верит, что те трое вернутся. Что они не бросят их. Минсу сидит на траве, скрестив ноги. Его поза неестественно прямая, но голова раскалывается. В висках стучит тяжёлый монотонный гул, словно кто-то бьёт молотом по наковальне изнутри. Мысли путаются, расплываются, как чернила в воде. Он пытается сосредоточиться на расчётах, на логике, на чём-то устойчивом, но единственное, что он может удержать в сознании — это необходимость дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Из леса появляются двое. Первый шатается, его тело наполовину обуглено — кожа слезает лохмотьями, обнажая почерневшие мышцы. Второй движется чуть увереннее, в центре его груди зияет тёмное, влажное отверстие. Из раны сочится густая чёрная жидкость, но он не замечает этого. Их жёлтые глаза, мутные и безжизненные, медленно скользят по территории, останавливаясь на живых. Минсу замечает их первым. Гул в голове стихает, вытесненный внезапной острой ясностью. Но тело отказывается повиноваться, скованное внезапным страхом. — У нас проблемы, — шёпотом произносит он. Хосок резко поднимает голову. Заражённые уже надвигаются на них быстрым, слегка неуклюжим шагом, протягивая когтистые пальцы. Палка, которая лежит около него, тут же оказывается в руке. Сердце бешено стучит, заглушая боль в раненой ноге. — Надо бежать! — встревоженно говорит Минсу, с трудом поднимаясь на ноги. — Я могу только ползти, — с кривой, горькой улыбкой отвечает Хосок. Заражённый с отверстием в груди движется прямо на Минсу, заставляя того пятиться назад. Другой, обгоревший, приближается к лежащему Хосоку. Тот бросает взгляд на лежащего без сознания деда, понимая, что старик — лёгкая мишень и мог бы послужить приманкой. Но может ли он так поступить? Заражённый наваливается на него всем телом, прерывая тягостное размышление. Зловоние обгоревшей плоти заполняет лёгкие. Хосок резко вставляет ему в зубы палку, с отвращением наблюдая, как челюсти с треском смыкаются на дереве. Руки твари царапают его футболку, разрывая ткань. Хосок с подавленным стоном прилагает все усилия, чтобы сбросить с себя этот живой кошмар. Пока Хосок борется с обгоревшим заражённым, Минсу отступает перед вторым. Его разум превращается в вихрь холодных расчётов. Но его собственное тело предательски тяжелеет, отказываясь выполнять команды мозга. Он наблюдатель собственной трагедии, беспомощный свидетель того, как теория сталкивается с ужасающей практикой. Внезапно инстинкт самосохранения перевешивает паралич. Минсу резко разворачивается и бросается на трассу, ноги подкашиваются, но несут его вперёд. Заражённый с хриплым воем несётся прямо за ним. И тут — рёв мотора. Резкий, оглушительный. Минсу поднимает взгляд и замирает на месте. Прямо на него стремительно летит красный «Порше». Секунда кажется вечностью. Он зажмуривается, слушая, как визг резины по асфальту смешивается с ужасным воем позади. Резкий порыв ветра шевелит его волосы, а за спиной раздаётся глухой удар и отвратительный хруст. С силой разлепив веки, Минсу оборачивается. Заражённый, преследовавший его, отброшен на обочину. Теперь он неподвижен. «Порше» со скрежетом останавливается в пяти метрах от него. Дверь распахивается, из салона выскакивает бледный Юнги, сжимая в руке мачете. — Живой? — кричит он. Минсу может только кивнуть, не в силах вымолвить слово, глядя на то, как рушатся все его логические конструкции перед лицом чистой, случайной удачи. Юнги срывается с места. Сердце колотится так громко, что заглушает все остальные звуки. Каждый удар отдаётся в висках навязчивым оглушительным звоном. Он видит, как обгоревший заражённый пытается укусить Хосока за ногу. Тело действует само — он с размаху пинает тварь ногой в голову. Тот валится на траву, но подняться не успевает. Юнги, не раздумывая, вгоняет острое лезвие мачете прямо ему в лоб. Затем разжимает пальцы на рукояти и отступает на шаг, громко и прерывисто дыша. Смотрит, как тёмная кровь растекается по серому обгоревшему лицу. К горлу подкатывает тошнота, горькая и жгучая. Он с усилием сглатывает. — Спасибо, — выдыхает Хосок, голос хриплый и полный неподдельного облегчения. Он отползает от тела. Юнги лишь кивает. Его руки дрожат. Он только что убил. Снова. Каждый раз это чувствуется так же остро — холодная дрожь по спине, металлический привкус страха и вины во рту. Но такова цена выживания: либо ты, либо тебя. — Ты можешь подняться? — голос звучит глубже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой. — Да, — сквозь зубы выдавливает Хосок, пытаясь игнорировать пронзительную боль в ноге. Он с большим трудом поднимается с травы, тело шатается. Юнги молча подставляет плечо, обхватывает его за талию, принимая часть веса на себя. Они медленно, почти синхронно, движутся к «Порше». Юнги усаживает его на переднее сиденье, скидывая кухонный нож под ноги. — Тот заражённый, — подбегает Минсу, его дыхание сбивчиво, — он… живой ещё. Юнги бросает взгляд за его спину. Тварь с дырой в груди уже поднимается, её движения становятся ещё более неестественными. Видимо, тот удар его просто оглушил. — Садись в машину, — командует он. Сам бежит к деду, водружая его себе на плечо. Все мышцы ноют и протестуют, но он продолжает переставлять ноги. Заражённый медленно двигается к «Порше». Юнги не обращает на него внимания. Он аккуратно усаживает своего старика на заднее сиденье, поправляет его голову, чтобы не запрокидывалась. Затем запрыгивает на водительское место — ключи уже в замке зажигания. Дверь захлопывается. «Порше» тут же срывается с места, разворачиваясь на трассе с визгом шин. В зеркале заднего вида мелькает фигура заражённого. Но теперь она остаётся позади, медленно уменьшаясь в пыльном шлейфе. Юнги сжимает руль так, будто хочет выжать из него саму суть скорости. Пальцы белеют от напряжения. Взгляд прикован к дороге, но в голове стоит лишь одна навязчивая мысль: он успел. Он забрал их. Теперь нужно успеть оказать помощь. Простая последовательность действий, которая не даёт ему развалиться. — А где остальные? — голос Минсу звучит приглушённо с заднего сиденья, прерывая его концентрацию. — В безопасном месте, — коротко отвечает Юнги. — Обнадёживает, — хрипло выдыхает Хосок, прислонив голову к стеклу. — Потому что я чувствую, что скоро отрублюсь. Юнги бросает на него быстрый, оценивающий взгляд. Видит его болезненную бледность и как медленно поднимается и опускается его грудь. — Постарайся остаться в сознании, — голос звучит твёрже, чем он чувствует. В нём слышится не просьба, а приказ, смешанный с отчаянной мольбой. — Нам недалеко ехать. Нога давит на газ сильнее, хотя автомобиль и так летит на пределе, а ландшафт за окном превращается в сплошное размытое пятно. Вдали уже начинает мелькать силуэт города. Юнги выдыхает, постепенно сбавляя скорость, когда их начинает окружать знакомая улица. С визгом тормозов он останавливается возле дома. — Очкарик, помоги этому парню, — он кивает на Хосока, который уже почти без сознания. — Меня зовут Минсу, — поправляет тот, выходя на улицу. Юнги открывает калитку, пропуская полуживого Хосока вместе с Минсу вперёд. Потом закидывает деда на плечо и идёт следом. Шаги тяжёлые, но быстрые. Дверь распахивается резко, с ударом об стену. Чонгук вздрагивает и тут же выдыхает с облегчением, увидев своих. Он поспешно встаёт, но мир плывёт перед глазами. Тело заносит в сторону. Тэхён оказывается рядом в одно мгновение. Он ловко обхватывает его за плечи и усаживает в кресло с неожиданной для своей дерзости аккуратностью. — Эй-эй, куда собрался, падающая звезда? — с усмешкой говорит он. — Сиди тут. Минсу взваливает Хосока на диван, а сам оседает на пол, прислонившись спиной к стене. Его пальцы бессознательно теребят край рубашки. Юнги, не теряя времени, несёт деда прямиком в комнату. — Все в порядке? — спрашивает Кэнди, закрывая за ними дверь и окидывая взглядом измождённые лица. — На нас напали заражённые в лесу, — отвечает Минсу, снимая очки и протирая линзы. — Юнги вовремя подоспел. — Им нужно оказать помощь, — говорит Чонгук, снова пытаясь подняться. Тэхён кладёт ему на плечо тяжёлую руку, удерживая на месте. — Ага, — соглашается он, саркастично поднимая бровь. — И кто же этим займётся? Ты, который падает в обморок от вида собственных ног? Не сходи с этого места, лапуля. Чонгук поджимает губы, ничего не отвечая. Эта горькая правда бьёт прямо в его беспомощность. Тело всё ещё слабо, плечо пульсирует болью. И хотя он отчаянно хочет помочь, но спорить с Тэхёном в таком состоянии — всё равно, что пытаться остановить лавину голыми руками. Юнги выходит из комнаты, его лицо сосредоточено. Он быстро сгребает из пакета с лекарствами всё необходимое, затем поспешно идёт обратно, хлопнув дверью. Тэхён тем временем подходит к Хосоку, который окончательно потерял сознание. Он приседает на корточки, взгляд скользит по разорванной одежде, пока не останавливается на самодельной перевязке на ноге. — Уф, киндер-сюрприз, — бормочет он, развязывая пропитанную кровью ткань мастерки. — Надеюсь сюрприз достойный. — Ты поможешь ему? — тихо, с надеждой спрашивает Кэнди. Тэхён слегка хмурится, заметив в ране торчащий кусок дерева, и морщит нос от отвращения. Не такого он сюрприза ожидал. — Ковыряться в чужой плоти — не самое весёлое развлечение, — он бросает на неё взгляд, в глазах мелькает смешливый огонёк. — Но если я этого не сделаю, вы начнёте ныть о милосердии и прочей ерунде. — Статистически, — раздаётся спокойный голос Минсу с пола, где он всё ещё сидит, прислонившись к стене, — вероятность инфицирования при таких ранениях составляет примерно 78%, если не провести первичную обработку в течение первого часа. А сепсис убивает гораздо быстрее, чем... твоё отвращение к «ковырянию». Тэхён замирает на секунду, затем поворачивает к нему голову, поднимая одну бровь. — О, спасибо, профессор, — его голос пропитан ядовитым сарказмом. — А то я совсем забыл, как приятно получать лекции по медицине от человека, который пять минут назад чуть не стал обедом. Может, ещё какие-нибудь полезные цифры подсчитаешь, пока я тут занимаюсь грязной работой? Он резко дёргает головой в сторону раны Хосока. — Например, шансы того, что я оставлю этот кусок дерева там, где он есть, и просто перевяжу его покрепче? Чонгук смотрит на напряжённую спину Тэхёна, затем на бледного Минсу, который хмурит брови, готовясь парировать. Воздух в комнате сгущается, заряжаясь предстоящим конфликтом. — Тэхён, — его голос звучит тихо, но твёрдо, прерывая нарастающее напряжение, — пожалуйста, помоги Хосоку. Тэхён замирает, его плечи напрягаются ещё сильнее, словно он готовится к бою. Затем медленно, неохотно поворачивает голову, встречаясь с умоляющим взглядом Чонгука. В его собственных глазах искрится раздражение, но оно понемногу начинает угасать, уступая место чему-то более сложному под этим взглядом. — Ладно, ладно, — он отводит взгляд, снова сосредотачиваясь на ране. — Но если он умрёт, я во всём виню очкарика с его статистикой. Минсу сильнее хмурится, его обычно бесстрастное лицо искажает редкая вспышка гнева. — А если ты перестанешь нести чушь и просто сделаешь свою работу, — выпаливает он, голос неожиданно резкий и грубый, — возможно, мы все сможем выжить без твоих идиотских комментариев. Воздух в комнате застывает, густой и тяжёлый, словно перед ударом молнии. Кажется, даже пылинки замирают в лучах слабого света, боясь пошевелиться. Тэхён поднимается во весь рост. Он не просто разворачивается к Минсу — он нависает над ним, как холодная ярость, лишённая даже намёка на привычную насмешку. — Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь, червяк? — его голос не выше шёпота, но рассекает тишину, бьёт, как плётка, оставляя на слухе невидимые рубцы. — Я не твой друг, не твой сосед и уж точно не служба спасения, которой ты можешь раздавать указания. Он приседает на корточки перед Минсу. Дистанция между ними теперь опасна, интимна в своём устрашении. Глаза горят ледяным огнём. — Я здесь потому, что мне захотелось. Не потому, что должен. И каждый твой вздох приближает момент, когда мне разонравится эта затея, — он окидывает Минсу уничтожающим взглядом с ног до головы. — Так что советую заткнуться и не учить меня, что делать. Пока я ещё не передумал и не решил, что твоя статистика мне не нравится так же, как и твой тон. Минсу замирает. Глаза за стёклами очков широко раскрыты, в них мелькает нечто, чего никто никогда не видел в его взгляде — чистый страх, смешанный с шоком. Он инстинктивно вжимается в стену так сильно, что, кажется, вот-вот оставит вмятину. Его гордость и ярость испаряются, смытые ледяной волной осознания собственной уязвимости. Он молча кивает, опуская взгляд в пол, словно признавая своё место в новой жестокой иерархии. — Вот и умница, — с ухмылкой говорит Тэхён, его голос мгновенно обретает привычную лёгкость. Напряжение, висевшее в воздухе, рассеивается, но не исчезает полностью — оно просто отступает, затаившись в углах комнаты. Тэхён небрежно похлопывает Минсу по бледной, холодной щеке. Жест одновременно унизительный и снисходительный, как поощрение непослушного щенка, который, наконец, усвоил урок. Затем он поднимается во весь рост, возвращая внимание к Хосоку. — Мне нужен пинцет, — бросает он в сторону замершей Кэнди, которая так сильно сжимает спинку дивана, что её пальцы побелели. — У фанатки Человека-Паука случайно не завалялся? — Я… пойду посмотрю, — выдыхает она и тут же пулей выскальзывает в комнату, радуясь возможности вырваться из этого гнетущего поля напряжения. Чонгук медленно выдыхает, лишь сейчас осознав, что задерживал дыхание. Наблюдая за этой сценой, он боялся лишь одного: что Тэхён может ударить Минсу, что хрупкое перемирие рухнет в одно мгновение. Но вместо этого тот просто указал границы, чётко и жёстко, как раньше сделал с ним, но в куда более грубой и безжалостной форме. В этом есть своя извращённая логика. Свой порядок. И это странным образом успокаивает. Когда Кэнди возвращается с пинцетом, Тэхён, не говоря ни слова, принимается за работу. Он вытягивает занозу одним уверенным движением, зашивает рану стежками, которые кажутся невероятно аккуратными для его грубых рук, перевязывает рану чистым бинтом и ставит капельницу с антибиотиком. Затем переводит взгляд на Минсу, который всё ещё прижимается к стене, будто надеясь стать её частью. Без лишних слов он готовит вторую капельницу — уже с физиологическим раствором — и коротким кивком подзывает его. Минсу молча, опустив голову, подходит и протягивает руку. Его пальцы слегка дрожат. Игла входит в вену почти безболезненно. Тэхён поправляет регулятор потока, одним движением запуская жидкость в кровоток, и отходит, вытирая руки о джинсы с видом человека, закончившего с неприятной, но необходимой работой. В комнате воцаряется тишина, наполненная новым хрупким и очень тревожным пониманием. Никто не говорит спасибо. Никто не извиняется. Они просто существуют в этом мгновении перемирия, достигнутого не через взаимопонимание, а через страх и безоговорочную капитуляцию. Воздух всё ещё густой от невысказанных слов и подавленных эмоций, но острое лезвие конфликта, кажется, убрано в ножны. На время. К вечеру атмосфера в доме становится немного легче, не такой гнетуще-напряжённой, как днём. Электричества нет. Тени от пары свечей, найденных в комнате фанатки Человека-Паука, пляшут по стенам гостиной, превращая знакомую обстановку в подобие старинной гравюры — всё те же очертания, но совершенно другие тёмные смыслы. Пламя мерцает, отбрасывая дрожащие блики на бледные, усталые лица. Чонгук чувствует себя немного отдохнувшим, но до жути голодным. Пустота в желудке сводит болезненными спазмами, навязчиво напоминая о себе громким урчанием. В доме не нашлось ничего съедобного, кроме полупустой пачки риса, лежащей на кухонном столе, как насмешка. Без газа или огня он бесполезен. Всего лишь горстка сухих зёрен, которые нельзя превратить в желанную еду. Кэнди дремлет на диване, съёжившись калачиком, как будто пытаясь сохранить тепло, которого так отчаянно не хватает. Из другой комнаты доносится тяжёлое, хриплое дыхание Хосока — он понемногу приходит в себя. Минсу решил находиться рядом с ним, тихо сидя на стуле и уставившись в одну точку, всё ещё не оправившись от дневного унижения. Юнги не выходил из комнаты с дедом. За закрытой дверью царит глубокая тишина — то ли знак покоя, то ли тревожное затишье перед новой бурей. Тэхён стоит у окна, слегка одёрнув потрёпанную занавеску кончиками пальцев. Он не двигается, его профиль выглядит резким и отточенным в мерцающем свете свечи, словно высеченным из тёмного мрамора. Чонгук задерживает на нём взгляд, находя неожиданную красоту в этих острых чертах, в этой напряжённой, готовой к взрыву энергии, которая сквозит в каждой линии его тела, в идеальной неподвижности позы. Этот человек сегодня спас не только его. Он сделал то, чего не сделал бы на его месте почти никто — не убежал, не махнул рукой, а остался и действовал, пусть и своими жёсткими, пугающими методами. Чонгук видит, как пламя свечи отражается в глазах Тэхёна — два крошечных, беспокойных огонька, горящих в темноте, как угли в пепле. И в этот миг с ясностью осознаёт: он не хочет, чтобы Тэхён снова ушёл. Не хочет оставаться в этом хаосе один, без его насмешливой ухмылки, без его грубой, но невероятно эффективной заботы, без этой странной, колючей безопасности, что исходит от него, от самой его опасности. Но слова застревают в горле, тяжёлые и невозможные. Как просить о таком? Как сказать человеку, который играет со смертью, как другие играют в карты, с лёгкостью ставя на кон всё: «Останься. Мы нуждаемся в тебе. Я нуждаюсь в тебе»? Это прозвучит как слабость. А Тэхён кажется тем, кто презирает слабость больше всего на свете. Так Чонгук и молчит, продолжая смотреть на него, впитывая этот образ — тёмный, застывший силуэт на фоне ещё более тёмной ночи за окном. В тишине его желание становятся секретом, спрятанным в густых тенях комнаты, освещённой лишь дрожащим пламенем свечи. Тэхён, не поворачиваясь, словно кожей чувствуя этот пристальный взгляд, разбивает тишину своим низким, чуть хриплым голосом: — Так нравится смотреть на меня? Чонгук вздрагивает и приоткрывает губы от неожиданности, но вылетает только приглушённый выдох. Он резко отводит взгляд в сторону, будто пойманный на чём-то запретном, и чувствует, как по щекам разливается горячая волна смущения. Сердце в груди начинает колотиться с такой бешеной скоростью, что его стук кажется оглушительно громким в тишине комнаты. Ему хочется прижать ладони к груди, спрятать этот разоблачающий стук от того, кто, кажется, способен услышать даже биение его сердца сквозь полумрак. — Расслабься, лапуль. Не собираюсь читать лекцию о правилах приличия. В наше время подглядывание — самое безобидное из грехов. — Просто… с тобой так спокойно, — шёпотом признаётся Чонгук, так и не набравшись смелости открыть свой секрет. Тэхён медленно поворачивается. Свеча отбрасывает колеблющиеся тени на его лицо, делая и без того нечитаемое выражение ещё более загадочным. — Спокойно? — он повторяет это слово, будто пробуя на вкус что-то странное и незнакомое, и лёгкая, едва заметная ухмылка трогает уголки его губ. — Лапуль, ты точно ударился головой, когда терял сознание. Со мной бывает спокойно только в сравнении с цунами. Но в его глазах, поймавших и удерживающих взгляд Чонгука, нет привычной насмешки — лишь усталое, глубинное понимание и неожиданная мягкость. Он не отрицает его откровенность. Не высмеивает. Просто принимает это как ещё один необъяснимый факт в мире, который перестал подчиняться любым логическим правилам. — Но раз уж тебе от этого легче... — Тэхён поворачивается обратно к окну, отодвигая занавеску ровно настолько, чтобы одним глазом видеть мрак за стеклом. — Можешь продолжать смотреть. Пока не уснёшь. Чонгук закусывает губу, стараясь скрыть напрашивающуюся нелепую улыбку. Он больше не отводит взгляда, поглощая каждую деталь: как призрачный свет свечи ложится на его затылок, высвечивая короткие, непослушные пряди волос, как напряжены его плечи даже в состоянии кажущегося покоя, как Тэхён, сам того не осознавая, создаёт вокруг себя тот самый островок безопасности. Он продолжает смотреть, потому что не может иначе. Потому что завтра Тэхён может снова исчезнуть, раствориться в утренних сумерках, как ночной призрак, и забрать с собой крохотный, трепетный огонёк, который неожиданно разгорелся глубоко внутри него. Этот огонёк странный, тревожный, колючий, но он так приятно и жизненно необходимо согревает душу. И Чонгуку почему-то не хочется его терять. Не сейчас. Не так скоро. Вскоре силы окончательно покидают его, тяжесть век становится невыносимой. Чонгук засыпает прямо в кресле, под мерцание свечей и тихое, прерывистое дыхание дома. Но покой оказывается обманчивым. Все внутренние тревоги, которые он заталкивал всё это время глубоко внутрь, прорываются наружу в кошмарном сне. Ему снится мама. Она стоит к нему спиной. Он зовёт её, облегчённо бежит к ней. Но когда она оборачивается, её глаза горят ядовито-жёлтым светом, а лицо искажено неестественной, голодной гримасой. Он замирает в ужасе, в этот миг картина вспыхивает алым заревом. Чонгук видит сгоревшего Джина, который шагает сквозь пламя, его тело — обугленная руина, а глаза полны немого укора. «Ты даже не попытался меня найти», — словно звучит у него в голове. Потом грохот, с неба падают бомбы. Вокруг всё горит, а он стоит в самом центре этого ада, не в силах пошевелиться. Военные в противогазах, безликие и чужеродные, методично стирают с лица земли то, что когда-то было его домом. Он кричит, взывает к ним, но звук рвёт горло, превращаясь в хриплый, беззвучный стон. Мама с жёлтыми глазами. Сгоревший Джин. Военные. Он. Беззвучный крик. И так по кругу, бесконечно, пока эта адская карусель не начинает вращаться с такой скоростью, что вот-вот разорвёт сознание в клочья. Вырваться из этого плена удаётся лишь под утро, когда кошмар разрывают оживлённые голоса. Они врезаются в сон, как лезвие в плотную ткань, и постепенно возвращают к реальности. Чонгук приоткрывает веки, часто моргает, пытаясь вернуть ясность сознанию, отогнать остатки липкого ужаса. Комната наполнена теплом солнечного света. Он видит раздражённого Тэхёна, который стоит у выхода, заслоняя собой дверной проём, и такого же взвинченного Юнги. Тот успел переодеться в какую-то клетчатую рубашку и тёмные джинсы, и выглядит лучше, чем вчера. — То есть ты просто оставил моё оружие в голове твари? Как сувенир, мать твою? — негодует Тэхён. — Я забыл его вытащить! — оправдывается Юнги. — У меня вчера голова была ватная, я думал только о раненых! Тэхён издаёт короткий, резкий звук, нечто среднее между смешком и презрительным фырканьем. Он делает шаг вперёд, и хотя расстояние между ним и Юнги не уменьшается, кажется, будто пространство сжимается от напряжения. — О, прости, великий спаситель! — его голос сладок, как яд. — Я и не знал, что твой благородный мозг способен концентрироваться только на одном деле: либо спасать беспомощных и убогих, либо не забывать элементарное — забрать чужую вещь после того, как воткнул её в череп. Слишком сложно, да? Юнги сжимает кулаки, его скулы резко вырисовываются под кожей. Он пытается сохранить самообладание, но видно, что каждое слово Тэхёна задевает его за живое. — Я сказал, что заберу его! Сегодня же! Эта тварь никуда не денется с твоим мачете в башке! — Ах, вот как? — Тэхён поднимает бровь с преувеличенным интересом. — И ты уверен, что пока ты тут переодевался в свой деревенский наряд, какая-нибудь другая тварь не утащила моё единственное оружие в свою коллекцию? Чонгук наблюдает за этим спором, сидя в кресле и подобравшись, словно стараясь занять как можно меньше места. Он боится даже пискнуть в чью-то защиту, понимая, что любое слово может стать горючим для этого и без того бушующего огня. И, честно признать, сейчас ему даже всё равно на этот спор. Голова раскалывается от тупой, навязчивой боли, плечо пульсирует огнём, отдавая в каждую клеточку тела. Ему кажется, что ещё немного, ещё одна капля напряжения — и он просто развалится на части, как старая, истрёпанная кукла. Вдруг перед глазами, словно мираж в пустыне, возникает улыбчивое лицо Кэнди. Она приседает перед ним на корточки, в её руках маленькая пиала, из которой поднимается слабый парок. — Доброе утро, соня, — говорит она, её голос звучит как луч света в этой мрачной комнате. Она бережно вручает ему пиалу. — Твой завтрак, угощайся. Чонгук замирает, смотря то на неё, то на дымящийся рис. Его мозг, затуманенный болью и усталостью, отказывается верить в происходящее. — А… где вы взяли еду? — хлопает глазами он, его пальцы с благодарностью смыкаются вокруг тёплой керамики. Он чувствует исходящее от неё тепло и чуть слышный аппетитный запах. Кэнди пожимает плечами, её улыбка становится немного виноватой, но глаза по-прежнему искрятся озорством и гордостью за проделанный трюк. — Украли из соседнего дома, развели на заднем дворе костёр и сварили. Не густо, — она понижает голос до конспиративного шёпота, — но хотя бы не помрём от голода. Прелестно, да? Она подмигивает ему, и в этом простом жесте столько упрямой воли к жизни, что Чонгуку на мгновение становится легче. Он медленно подносит ложку ко рту. Первый вкус тёплого пресного риса кажется ему самым изысканным лакомством на свете. Он закрывает глаза на секунду, просто наслаждаясь моментом. Боль в плече и голове никуда не исчезает, но теперь она отодвинута на второй план этим маленьким чудом. — Спасибо, — выдыхает он, и в этом слове — вся его искренняя, неподдельная признательность не только за еду, но и за эту каплю нормальности, которую они сумели создать. — Это... это самое лучшее, что я ел в жизни. Кэнди мягко улыбается. — Ну, тогда я знаю, чем тебя кормить, когда ты снова будешь в настроении сыграть в падающую звезду. Теперь ешь, ладно? Нам ещё весь этот сумасшедший день пережить. Чонгук с радостью уплетает свой рис, чувствуя, как тепло разливается по желудку, а силы понемногу возвращаются в измождённое тело. Каждая крупинка кажется драгоценной. Он ест медленно, стараясь продлить это мгновение забытого уюта. Но это хрупкое спокойствие длится недолго. Внезапно входная дверь с глухим стуком захлопывается, заставляя его вздрогнуть и оторвать взгляд от пиалы. Чонгук замечает, как мимо него стремительно проходит Юнги — его плечи напряжены, взгляд устремлён в пол. Он скрывается за дверью в комнату, слышится тихий щелчок замка. И тут он замечает другую, куда более тревожную деталь. Его глаза бегло скользят по гостиной, по углам, замирают у окна... Тэхёна нет. Тёплое уютное чувство мгновенно испаряется, сменяясь ледяной волной тревоги. Исчезновение Тэхёна ощущается как физическая потеря, как будто кто-то выдернул заглушку из шаткой лодки, в которой он плыл, и ледяная вода быстро начала заливаться внутрь. Тот самый крохотный огонёк, что грел его всю ночь, внезапно гаснет, оставив после себя лишь запах гари и щемящую пустоту. Чонгук медленно опускает ложку, его взгляд снова прилипает к захлопнутой входной двери. Куда он ушёл? Надолго ли? Вернётся ли вообще? И нелепая, детская обида подступает к горлу — почему не сказал ни слова? Он заставляет себя сделать медленный, глубокий вдох. Нет. Он не должен обижаться. Это чистой воды эгоизм. Тэхён не давал никаких обещаний. Он появился из ниоткуда, словно гроза, непредсказуемый и никому не принадлежащий. Никто не предлагал ему остаться, не просил быть их щитом. Он волен делать всё, что пожелает. Уйти так же внезапно, как и пришёл. Это его право. Логика выстраивается в безупречную, неопровержимую цепь. Но где-то глубоко внутри поселяется горькое, ноющее чувство грусти. И предательская мысль, от которой невозможно избавиться: «Он не вернётся». Чонгук отводит взгляд от двери, чувствуя, как тепло риса в желудке внезапно сворачивается в холодный, твёрдый комок. Пальцы бессознательно сжимают край пиалы так сильно, что костяшки белеют. Он не совсем понимает, что именно произошло между Юнги и Тэхёном. Слова долетали обрывками, заряжённые сарказмом с одной стороны и измотанной обороной — с другой. Что-то про мачете, про забывчивость, про ненужный риск. Он выяснит это позже. Спросит Юнги, когда тот выйдет из комнаты, или Кэнди, которая, кажется, в курсе всего. Но не сейчас. Сейчас ему нужно просто... принять это. Принять, что безопасность в этом новом мире — временная. Что люди приходят и уходят. И что надеяться — значит готовиться к новому удару. Чонгук заставляет себя доесть оставшийся рис, хотя тот теперь кажется безвкусным, как пыль. Каждый комок с трудом проходит через сжатое горло. Он делает это просто потому, что это — топливо. Топливо, чтобы выжить. Чтобы дождаться, если Тэхён всё же... Нет. Не стоит даже додумывать. Чонгук ставит пустую пиалу на пол и обнимает себя за плечи, стараясь заглушить внезапно нахлынувший холод одиночества, который никакой рис уже не может развеять. Тепло еды ушло, оставив после лишь пустоту и ноющую боль в теле. В этот момент из соседней комнаты выходит Минсу. Он тоже успел переодеться в чистую, хоть и помятую тёмную футболку, что делает его бледное лицо ещё более выделяющимся. В руках какой-то сложенный лист бумаги. Его аналитический взгляд скользит по комнате, задерживаясь на Чонгуке. Он поправляет очки, привычным жестом возвращает их на переносицу. — Тебе лучше? — ровно спрашивает он, как врач на обходе. — Да, — кивает Чонгук, с небольшим усилием поднимаясь с кресла. Мышцы ноют, голова слегка кружится. — Как там Хосок? — Анархист с утра поставил ему новую капельницу, так что ему лучше. Стабильно, — Минсу бегло осматривается, взгляд выискивает что-то, а точнее — кого-то. — А где он? Ещё пять минут назад я слышал его голос. — Ушёл. Минсу замирает на секунду. Он смотрит на Чонгука поверх очков, его брови чуть приподнимаются. — Надолго? Я хотел с ним поговорить. Обсудить дальнейшие действия. Его помощь была бы... логична. — Думаю, он не вернётся, — выдыхает Чонгук, эти слова отдают горькой тяжестью где-то в груди. На лице Минсу появляется лёгкая, едва заметная трещина в маске полного контроля. Он с лёгким раздражением щёлкает языком. — Это плохо. Нам критически необходим его «Порше». Без транспортного средства наши шансы на выживание и эффективное перемещение сокращаются на... — Зачем? — перебивает его Чонгук, не в силах слушать сейчас про проценты и вероятности. — Зачем тебе машина? Минсу на мгновение замолкает, оценивающе глядя на него. Затем разворачивает лист бумаги в руках. Это оказывается картой с красными отметинами. — Чтобы найти сонбэнима, — произносит он чётко, как если бы это было самым очевидным и логичным следующим шагом. — Я предполагаю, что ближайшая вероятная точка его нахождения — склад на окраине. Пешком мы туда не доберёмся. А на «Порше» — есть шанс. Чонгук медленно выдыхает, стараясь вытеснить из головы обрывки кошмара. Мысль о том, чтобы снова возвращаться в лес, который может до сих пор гореть, заставляет его внутренне сжаться. Но Минсу прав. Он сам дал слово — найти их всех. — Его нужно найти, — тихо соглашается он. — Мы обязаны попытаться. Чонгук проводит рукой по лицу, взгляд бессознательно скользит к входной двери, за которой исчез Тэхён. — Но проблема была бы... даже если бы Тэхён остался, — продолжает он, больше размышляя вслух. — Он ни за что не согласился бы искать сонбэнима. Он... он терпеть не может, когда им командуют. А сонбэним... — Чонгук мнётся, подбирая слова, — он смотрит на него свысока. Почти с презрением. Тэхён это чувствует. И платит ему той же монетой. Он бы ни за что не поехал его спасать. Скорее уж... оставил бы там. Он смотрит на Минсу, и в его глазах проскальзывает трезвое, пусть и неприятное, понимание характера человека, который только что покинул их. — Так что, возможно, его уход... это даже к лучшему для этой затеи, — заключает Чонгук с тяжёлым вздохом. — Нам придётся справляться своими силами. Минсу поправляет очки. — Я предполагал такой исход и делал ставку на тебя, — говорит он ровным, лишённым эмоций голосом, словно констатирует научный факт. — Меня? — он моргает, недоуменно глядя на него. — Я с радостью помогу в поисках, но я не… — Очевидно, что его отношение к тебе лучше, чем к кому-либо из нас, — перебивает его Минсу, взгляд становится пристальным. — Он терпит твоё присутствие, оказывает медицинскую помощь в приоритетном порядке, вступает в вербальный контакт по собственной инициативе. На основе наблюдений, шанс, что у тебя получилось бы его уговорить помочь, составлял приблизительно 87%. Это был наш наиболее вероятный козырь. Теперь, — он разводит руками, — этот вариант, к сожалению, исключён. Придётся искать другие пути. — Ты ошибся в своих расчётах, Минсу. Тэхён относится ко всем одинаково, — Чонгук произносит это тихо, но твёрдо. — Ко всем с одинаковым... безразличием. Он помогает не потому, что кому-то симпатизирует. Просто так складываются обстоятельства. Ему стало скучно. Или это вписывалось в его сиюминутные планы. Он обнимает себя за плечи, словно внезапно почувствовал холод. — Он назвал бы это «забавной затеей». Не более того. И как только она перестала быть забавной... — Чонгук делает паузу, его плечи слегка опускаются. — Он просто ушёл. Без предупреждения. Как и пришёл. Так что твои 87%... это просто цифры. Они ничего не значат, когда дело касается него. Минсу смотрит на Чонгука не как на оппонента, а как на интересные, слегка отклоняющиеся от прогноза данные. — Возможно, — в его голосе звучит не признание ошибки, а скорее констатация новой переменной. — Моя теория могла не учесть фактор абсолютной непредсказуемости. Его мотивация действительно не поддаётся стандартной логике, — он с лёгким щелчком снимает очки и начинает методично протирать линзы краем своей чистой футболки. — Однако сам факт, что он счёл нужным вернуться и оказать помощь, уже отклоняется от паттерна чистого безразличия. Но твоё наблюдение принято к сведению. Он возвращает очки на переносицу, его взгляд снова становится острым, собранным, но теперь лишённым той безапелляционности, что была минуту назад. — Это означает, что план «Б» становится нашим основным. Без транспорта и... без его помощи, — Минсу разворачивает перед собой карту. — Нам потребуется тщательная разведка пешком, составление точного плана района и поиск альтернативных источников топлива, если мы найдём другой транспорт. Вероятность успеха, разумеется, снижается, но не до нуля. Он поднимает взгляд на Чонгука. — Готовься. Мы выдвигаемся, как только Хосок сможет передвигаться самостоятельно. Нам нужен каждый, кто способен держать в руках хоть что-то тяжёлое. С этими словами Минсу разворачивается и уходит обратно в комнату к Хосоку, оставляя его наедине с тяжёлыми, но теперь хотя бы чёткими мыслями. Один путь закрылся. Другой, более опасный и неопределённый, только начинается.