Бонус: «Остров обречённых»
26 января 2026 г., 20:18
Холод на продовольственном складе сырой, пронизывающий до мозга, ворующий последнее тепло прямо из-под кожи. Полки, некогда ломившиеся от запасов, теперь зияют пустотой, обнажая голый металл. За несколько месяцев относительного покоя они съели слишком много и беспечно. Ада, которая пытается подсчитать жалкие остатки, понимает это с кристальной ясностью. Пока снег не покрыл собою остров, они делали вылазки, чтобы добыть больше тёплых вещей и обогреватели — благодаря им морозы внутри казармы не так страшны. Но тепло не прокормит их до весны.
В общем и целом, дела их хуже некуда.
Дверь склада открывается с надрывным скрипом, пропуская внутрь колючий вечерний ветер. Он взъерошивает белоснежные волосы Ады, отчего шея покрывается мурашками. Она вздрагивает и оборачивается.
В проёме стоит Джин. С тех пор, как генерала не стало, бремя решений осело на его плечах по молчаливому всеобщему согласию. Сначала он отнекивался, твердил, что отвечает только за своих. Но постепенно смирился и принял остальных — врачей, их семьи, саму Аду с её отцом. Не из великодушия, просто иначе рухнула бы хрупкая конструкция их общего выживания. Такое решение перенесло ему не только уважение, но и безоговорочное доверие, что в теперешние времена намного ценнее.
— Как дела? — ровно спрашивает Джин, плотно закрывая за собой дверь.
— Плохо, — голос Ады хриплый после недавней простуды, которую она перенесла на ногах. — Еды хватит на неделю, если экономить. Мяса для Цербера не осталось вообще. Нужна вылазка.
Джин упирает руки в бока. Уже привычная головная боль сдавливает виски. Больше всего его волнует не их скорая голодовка, а Цербер. Гигантский пёс не будет есть объедки со стола или какую-нибудь похлёбку с кашей. Ему в прямом смысле нужно свежее мясо, иначе он может потерять над собой контроль и взбеситься. Тогда и голодовка им будет не страшна, а вот Цербер добудет себе пропитание точно до весны.
— Ёнхван ходил сегодня к морю, берег замёрз и судна тоже. Мы можем попытаться отколоть лёд, но топлива хватит только до Пхохана. Обратно никак.
— Без еды мы не доживём до весны, — Ада не пытается упрекнуть или заставить действовать, она рубит правду-матку. — Больным необходимо питание в первую очередь. Мы можем отколоть лёд и залить в яхту остатки горючего. В городе больше шансов найти всё необходимое.
— Я знаю, — тяжело вздыхает Джин. — Собери собрание в кабинете. Обсудим.
Ада лишь кивает и уходит.
Джин остаётся один среди пустых полок и ящиков. Он наклоняется, достаёт со дна картофелину. Она холодная и твёрдая, как булыжник. Ей можно и убить. Мрачная ирония проскальзывает в мыслях: обезопасили себя от тварей морем и попали в ледяную ловушку. Следом приходит понимание — время не останавливается ни на минуту, пока они отсиживаются на острове. Джин уверен, что они не единственные голодные выжившие. Если им каким-то чудом удастся добраться до города, могут найти только такую же пустоту, как и на этом складе.
И кого отправлять на вылазку?
Зимнее море опасно, а единственный, кто уверенно справится с управлением яхты — это Хосок. Но Юнги его не отпустит никуда. Джин уверен в этом на все сто десять процентов. Ещё и ему по голове прилетит за такую идею. Тэхён? Согласится с той же лёгкостью, с какой предлагает покурить поздним вечером, пока Чонгук не приземлит его одним взглядом. Ёнхван — да, на него можно положиться. Намджуна он сам никуда не пустит. Чимин на процентов пятьдесят поддержит эту затею, а Кэнди сейчас прикована к постели лихорадкой.
Другим он не может доверить настолько важную миссию. Это должен быть кто-то из его семьи. И мысль о том, чтобы отправить любого из них в ледяную муть, хуже голода.
Джин вновь тяжело вздыхает, кожей ощущая всю безнадёжность ситуации, и отшвыривает картофелину обратно в ящик. Кажется, терять им уже нечего, так что будь что будет. Он выходит со склада на заснеженную улицу и закрывает дверь. Тонкий слой снега хрустит под подошвой ботинок, изо рта вырывается пар, а кончики ушей мгновенно краснеют — мороз кусается. И всё же остаться зимовать на острове была не самая разумная идея с точки зрения простого быта.
Все собираются в кабинете бывшего генерала через пятнадцать минут. За его столом, закинув на него же ноги, сидит Тэхён. На диване у стены расположились Хосок и Юнги, который сидит боком у него на коленях, положив голову на плечо. Щёки его горят болезненным румянцем, из груди вырывается сухой, раздирающий кашель. Хосок, с застывшим на лице беспокойством, водит ладонью по его спине, будто пытаясь сгладить каждый приступ.
В противоположных углах стоят Ёнхван и Чимин, словно безмолвные стражи. Они не смотрят друг на друга прямо, но всё пространство между ними искрится от невыпущенной энергии. Все давно уже поняли, что между ними есть что-то большее, чем редкие пререкания и показательный игнор.
Чонгука, Намджуна и Кэнди нет. Он становится в центре комнаты и осматривает присутствующих, чувствуя тяжесть ответственности за жизнь каждого.
— Не томи, драгоценный, — лениво бросает Тэхён, разглядывая потолок. — А то я тут от скуки помереть могу раньше, чем от голода.
— Где Ада? — первым делом уточняет Джин.
— Она осталась помочь отцу, — отвечает Чимин.
Джин кивает, собираясь с мыслями. Потом выдыхает, и слова несутся ровным потоком, без пафоса, но с ощутимой усталостью:
— Еды почти нет. Ада насчитала остатков на неделю, если затянем ремни потуже. Цербера кормить нечем. Нужно в город. Погода — дерьмо, лёд, топлива в обрез. Риск — абсолютный.
Воцарившееся молчание разрывает хриплый кашель Юнги.
— Охота? — предлагает Ёнхван. — До снегопадов Цербер добывал мелкую дичь. Мы могли бы…
— Наш грозный пёсик, — перебивает Тэхён, опустив ноги со стола, — в данный момент представляет из себя багровый клубок под двумя одеялами у обогревателя. Он не переносит холод. Снег для него — как кислота для нас. Охотиться он не будет.
Они это выяснили, когда выпал первый снег. Сначала Цербер с любопытством обычного пса проявил интерес к снежинкам. Но как только они начали таять на его обнажённой плоти, тут же в панике убежал в казарму и забился под кровать. Чонгук потом оттирал его полотенцем и бормотал утешения целый вечер.
— Можем установить ловушки, — не сдаётся Ёнхван. — Попробовать наловить рыбы.
— У берега её сейчас не будет, — хрипит Юнги, отрываясь от плеча Хосока. Глаза его блестят от лихорадки. — Нужно выходить в море.
— Я согласен с ловушками, — говорит Чимин, отталкиваясь от стены. — Но нам тоже нужна еда. Могу отправиться на вылазку в город добровольцем.
Ёнхван поворачивает голову, в его холодном взгляде вспыхивает протест. Он открывает рот, чтобы возразить, запретить, но тут же плотно сжимает губы. Несмотря на все слова у моря несколько месяцев назад, между ними до сих пор висит недоговорённость. Поцелуи в ледяном ветру, жаркие перепалки, которые перетекают в не менее жаркую близость в темноте — всё это прекрасно. Но слова, которые бы всё расставили по местам, не находятся. Оба будто боятся сломать равновесие, которого достигли.
— Чимин, — качает головой Джин. — Если мы решимся на вылазку… топлива хватит только в один конец. А мы не знаем, что ждёт нас за пределами острова. Мы можем уплыть и не вернуться.
— Какая альтернатива? — резко спрашивает Чимин. — Устроим голодные игры? Победитель получит последний кусок вялой морковки и стакан талого снега?
— Я согласен с Чимином, — отзывается Тэхён. — Нужна вылазка. А то я заберу у вас всю морковку, — добавляет с безрадостной ухмылкой.
— Тебя Чонгук никуда не отпустит, — тихо произносит Юнги. — А ты его с собой не возьмёшь. Не сможешь.
— Я решу вопрос с лапулей, — отрезает он, но в тёмных глазах мелькает сомнительная искра.
— Я тоже плыву, — добавляет Ёнхван.
Джин переводит взгляд на Хосока. Тот так и не сказал ни слова за весь разговор, продолжая с бесконечной нежностью гладить Юнги по спине. Кажется, он вообще не слышит спора. Всё его существо поглощено капитаном. Беспокойство за его здоровье сжирает Хосока заживо, сковывая горло так, что каждый вдох даётся с трудом.
— Хосок, — тихо зовёт Джин, — ты единственный, кто справится с управлением. Без тебя…
— Вы вообще в курсе, что при очистке яхты ото льда мы можем повредить корпус или винт? Что во время плавания брызги от волн будут замерзать за секунду? Палуба превратится в каток. А если кто-то сорвётся за борт… — Хосок говорит, ни на кого не глядя, таким серьёзным тоном, что даже Юнги в его руках замирает. — Это моментальный шок и смерть через час, если повезёт. Море сейчас теплее воздуха. Оно не замёрзло, но это значит, что над ним будет густой туман. Мы в нём можем потеряться, кружить до тех пор, пока не кончится топливо, а потом дрейфовать до весны. Мне продолжать?
В комнате становится настолько тихо, что слышно, как потрескивает иней на стёклах.
— Ты предлагаешь тупо сидеть здесь и ждать смерти? — сталь в голосе Тэхёна разрезает молчание по швам.
— Я говорю о том, что реально ждёт нас в море, — Хосок переводит на него тяжёлый взгляд. — Я не могу оставить Юнги одного в таком состоянии.
Тэхён с прищуром смотрит в ответ, ничего не отвечая. Он понимает. Хосок за эти минуты уже мысленно прошёл весь маршрут, разложил по косточкам все варианты и увидел, как каждый неминуемо ведёт к гибели. И он боится. Не за себя — боится не вернуться к тому, кто в нём сейчас нуждается больше всего на свете, чьё хриплое дыхание он чувствует на своей шее.
— Если расскажешь, как управлять яхтой, основы… я могу взять штурвал на себя, — предлагает Тэхён.
— Тэхён, это слишком большой риск даже для тебя, — вмешивается Джин. — Ты вообще не боишься, что можешь просто не вернуться?
— Я вижу проблему и её единственное решение, — отчеканивает тот. — Нормальной дичи в этих лесах нет. Ловить рыбу в ледяной воде такой же смертельный риск, как и плыть в город. Я хочу дожить до весны.
— Давайте ещё раз всё обдумаем до завтрашнего утра, — предлагает Джин, проводя рукой по лицу, ощущая под пальцами шершавую кожу. — Я в любом случае отправлюсь с вами, если решимся. Но это решение не требует спешки. Нужно оценить все риски и быть готовыми ко всему.
— Принято, — кивает Ёнхван и первым уходит, не оглядываясь.
Следом, бросив на Джина многозначительный взгляд, выходит Чимин. Хосок осторожно помогает Юнги подняться и, почти неся его на себе, обняв за талию, ведёт к двери. Тот снова заходится коротким, разрывающим кашлем, который эхом отзывается в опустевшем кабинете, будто выплёскивая наружу всю их беспомощность.
Джин и Тэхён остаются наедине. Тишина между ними густая, неприятная.
— Ты не можешь плыть с нами, — прямо говорит Тэхён.
— Я не могу отправить вас одних, — так же прямо парирует Джин.
— Ты нужен здесь. Им, — он небрежно махает рукой в сторону двери. — Если что-то случится… здесь должен остаться кто-то, кто сможет принимать решения. Без тебя тут реально начнутся голодные игры.
— Может, лучше тебе остаться? Чонгук только-только оправился после ангины. Но он ещё слаб. И ты готов оставить его на неизвестно сколько?
— Именно поэтому я и хочу плыть, — Тэхён резко встаёт, засовывая руки глубоко в карманы поношенной куртки. — Ему нужна нормальная еда и витамины, чтобы окончательно окрепнуть.
— Он не отпустит тебя, — качает головой Джин. — Ты сам это знаешь лучше меня.
Тэхён резко отворачивается к окну, затянутому причудливыми морозными узорами. Две долгие недели его лапуля пролежал в бреду, с пылающим от жара телом и горлом, разодранным болью. Две недели Тэхён не отходил от него ни на шаг. Он отпаивал его чаем с последними крохами мёда, заставлял глотать таблетки, менял холодные компрессы на лбу, стирал пот с дрожащего тела. Даже отца Чонгука тогда отстранил жёстко и без разговоров, не в силах никому доверить самое дорогое.
Это были недели абсолютной беспомощности, когда он мог только ждать и надеяться. Сейчас кризис миновал, но голос Чонгука всё ещё хриплый шёпот, а в глазах иногда появляется испуг — отголоски галлюцинаций, появившихся на фоне высокой температуры. Благо, Намджун прихватил из запасов Карины нужные препараты.
Так что да. Тэхён готов плыть через ледяной туман и плавучие льдины — хоть на край света. Лишь бы достать для него еду и никогда больше не видеть беспомощного страха в глазах своего лапули.
В тяжёлом молчании они возвращаются в казарму. На первом этаже, где раньше жили солдаты, теперь расположились врачи с жёнами и Сон Хан. Парень держится особняком, тенью скользя по коридорам, но всегда появляется, когда нужны сильные руки. Поэтому Джин закрыл глаза на прошлые обиды и принял его под своё крыло.
А на втором этаже — их мир, в котором живут ещё Ада с отцом и Дон Су по просьбе сына. Тогда Чонгук сослался на то, что хочет держать отца под своим контролем. Они толком не общаются, иногда могут перекинуться парой сухих фраз, как чужаки, вынужденные жить под одной крышей. Никто ничего против не имел.
Джин отходит к своей кровати и чуть морщится, чувствуя, как старая рана на спине ноет тупой болью. Проклятая погода делает своё дело.
Тэхён же сразу переводит взгляд в дальний угол, где стоят две сдвинутые вплотную кровати. Рядом гудит обогреватель, а у его решётки, закутанный в два толстых одеяла, лежит Цербер. Видна только его массивная морда и янтарные глаза, следящие за всеми присутствующими с присущей настороженностью.
На краю кровати сидит Чонгук в шерстяном свитере, ожоговые шрамы на ладонях скрыты перчатками с обрезанными пальцами. Он смотрит в пустоту перед собой, сознанием находясь далеко от холодной реальности.
Тэхён снимает куртку, отбрасывает её на стул, оставаясь в тёмном свитере с высоким горлом. Он опускается на край кровати рядом с Чонгуком, обнимает его одной рукой за талию, прижимая ближе к себе, а второй накрывает его ладонь.
— Лапуль, — мягко зовёт он, приблизив губы к уху.
Чонгук вздрагивает и медленно поворачивает голову. Отрешённость с его лица прогоняет искренняя улыбка, чуть усталая, но полная радости. По телу растекается тепло, когда губы Тэхёна касаются его виска и оставляют на прохладной коже нежный поцелуй.
— Как ты? — тихо спрашивает Тэхён.
Чонгук лишь кивает, плотнее прижимаясь к нему. Говорит он крайне мало в последнее время. Тэхён сильно не расстраивается из-за этого. Понимает, что лапуля просто не хочет, чтобы он слышал хриплый, сломанный шёпот. Такое упрямство, желание казаться сильнее, чем есть, одновременно разрывает сердце и наполняет его невероятной нежностью.
— Эй, — Тэхён слегка отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза, и проводит большим пальцем по его щеке. — Поговори со мной немного. Мне нужно слышать тебя.
— Всё хорошо, — голос Чонгука чужой, сорванный, едва слышный. Он ненавидит его, ненавидит слабость. — Зачем Джин собирал собрание?
— Еды нет, — прямо отвечает Тэхён. — Нужно оправляться в город.
— Плыть через море…
— Да.
— Кто поплывёт? — неохотно спрашивает Чонгук, уже зная, что ответ ему не понравится.
— Пока ничего не ясно.
Тэхён кивает подбородком в сторону Хосока, который стоит, вцепившись пальцами в перекладину койки, рядом с Юнги. Отец Ады, наклонившись, слушает его лёгкие фонендоскопом. По тому, как тёмные брови врача сходятся к переносице, а губы плотно сжаты, ясно — хорошего там мало.
Но Чонгук не смотрит туда и не слушает.
— Ты же для себя уже всё решил, — говорит прямо, и от его хриплого шёпота исходит лёгкий холодок.
По молчанию Тэхёна точного ответа и не нужно. Оно само по себе служит признанием.
Чонгук глубоко вздыхает и упирается лбом в его твёрдое плечо, поджимая губы от досады. Ему не хочется, чтобы Тэхён участвовал в этой вылазке. И без подробностей понятно, что она будет смертельно опасной. Его самого никто с собой брать не будет, да и он бы себя не взял в таком вялом состоянии. Он стал бы центром ненужного внимания, лишней тревогой, из-за которой Тэхён мог бы замешкаться, оглянуться, пострадать.
Вдруг пальцы Тэхёна вплетаются в его волосы на затылке. Нежно, уверенно они начинают массировать кожу головы размеренными кругами, отчего по телу Чонгука разбегаются волны приятных мурашек. Он прикрывает глаза, непроизвольно трётся щекой о его плечо, как кот, готовый замурчать. Все тревожные мысли вмиг испаряются от яркого ощущения.
Даже после таких новостей, что несут в себе холод смерти, Тэхён способен одним касанием подарить ему покой.
«Люблю, — туманно думает Чонгук, всецело погружаясь в это ощущение. — Как же я сильно люблю его».
А чувствовать ответную любовь Тэхёна — это нечто не поддающееся описанию. Её нельзя заключить в слова или описать чувством. Её можно только ощущать кожей, как это прикосновение. Видеть в готовности плыть в ледяной ад. Верить в неё, потому что она лишена сомнений и наполнена уверенностью: куда бы Тэхён не отправился, любая дорога неизменно приведёт его к Чонгуку.
На второй этаж поднимаются Ада и Намджун, осторожно неся в руках подносы с дымящимися кружками. Воздух наполняется запахом трав и, ко всеобщему удивлению, сладостью мёда. Врач как раз заканчивает осмотр Юнги, вынимая из ушей фонендоскоп. Он пока молчит, смотрит на свою уставшую дочь с гордостью и глубокой тревогой. Остальные встречают их с радостью на лице и светлой благодарностью во взглядах. На сегодняшний день кружка горячего чая, да ещё и с мёдом, как праздник для всех.
— Ты у меня первый в списке, — говорит Намджун, с особой бережностью протягивая Чонгуку самую полную кружку. — Ада нашла свою заначку с мёдом, так что нам сегодня крупно повезло.
Чонгук отстраняется от Тэхёна и обхватывает горячую кружку двумя ладонями, кивая в благодарность.
— У тебя в заначке сигареты случайно не завалялись? — усмехается Тэхён, но без привычного озорного огонька.
Чонгук подавляет смешок одновременно с Намджуном. Они знают, что весь свой запас Тэхён скурил за те две злополучные недели.
— Курение вредит здоровью, — с лёгкостью отмечает Ада, ставя кружку на тумбочку у кровати Кэнди. Она кладёт ладонь на её лоб, тонкие брови сходятся к переносице. — У неё снова жар.
Сама Кэнди погружена в тяжёлый сон. Лицо её красное, покрытое испариной на лбу и щеках, а дыхание частое и поверхностное, с редкими хрипами.
— Её и Юнги нужно перевести в генеральский блок, — строгим тоном объявляет отец Ады. — У обоих все признаки пневмонии. В общем помещении рискуют заболеть все.
— О как, — хрипло, с горькой усмешкой произносит Юнги, откидываясь на подушки. — Да я везунчик.
Но его шутка тонет в наступившем гробовом молчании.
Джин становится мрачнее зимней тучи. Остальные замолкают, опуская взгляд на чай, который внезапно перестаёт согревать. Даже Цербер из своего закутка издаёт тревожное ворчание.
Хосок резко отворачивает голову, сжимая челюсть так сильно, что выступают желваки. И как, прикажете, плыть в город теперь? Да в нём не будет ни грамма концентрации на миссии. Каждая секунда вдали от Юнги будет пыткой, а тревога разорвёт его быстрее тварей.
— Я подготовлю комнаты в генеральском крыле, — нарушает ледяное молчание Намджун, стараясь говорить деловито и спокойно. — Медикаментов у нас в достатке. Они поправятся.
Он бросает обнадёживающий взгляд на Джина, но тот не смотрит на него и не отвечает, погружённый в ворох новых расчётов, каждый из которых хуже предыдущего.
— Хосок, — тихо зовёт Юнги, подняв на него взгляд.
Тот мгновенно оборачивается и подходит ближе, опускаясь перед ним на корточки. Берёт его горячие, влажные ладони в свои холодные и слегка дрожащие.
— Нам нужна еда.
— Нет, — резко отказывает Хосок.
— Послушай…
— Я сказал, нет! — не кричит, но его баритон звучит с такой хлёсткой твёрдостью, что даже Тэхён удивлённо приподнимет бровь.
Юнги замирает, потрясённый, но тут же его тело сгибается от нового приступа грудного кашля. Он сжимает кулаки, чувствуя, как лихорадка выкручивает каждую кость. У него нет сил спорить или что-то доказывать. Но он всё равно говорит, превозмогая хрипоту и одышку:
— Я знаю… ты боишься. Но это сделать надо, понимаешь?
— Юнги!
— Не перебивай меня, — Юнги прикладывает усилие, заставляя голос звучать резче и ровнее. — Я буду в порядке. Буду ждать твоего возвращения… потому что только ты сможешь провести яхту через туман и обратно. Я уверен в этом. От того, что ты останешься здесь, толку будет мало. Поэтому… пожалуйста. Обдумай это ещё раз.
Хосок не выпускает его рук из своих. Спина напряжена, как тетива лука, как и всё внутри. Он не ожидал, что Юнги лично попросит его принять участие в вылазке, окажется готов довериться судьбе и отпустить в море. Он медленно приподнимается, кладёт свои большие ладони на пылающие жаром щёки Юнги и оставляет на его лбу долгий поцелуй.
Несмотря на всеобщее затишье, на тяжесть направленных на них взглядов, Хосок не может сейчас дать конкретного ответа. Его «да» будет означать готовность оставить Юнги здесь одного, ослабленного, в руках врачей, на волю судьбы. А его «нет» после такой просьбы станет предательством не только общего доверия, но и веры самого Юнги в него.
Поэтому он молчит и остаётся рядом, опускаясь на пол. Прислоняется спиной к койке так, чтобы его плечо касалось бедра Юнги. И руку его не отпускает. Пока решение не вырвало его из этого помещения и не бросило в холодные объятия моря, он будет находиться рядом.
Оставшийся вечер о вылазке в город больше никто не говорит. Все страхи озвучены, все исходы приняты во внимание и отложены в дальний угол сознания, где они тлеют, отравляя мысли. Остаётся только дождаться утра, когда нужно будет переходить к действиям или отказываться от них.
Две отдельные комнаты в бывшем лабораторном корпусе подготавливают быстро: Намджун и Чимин переносят туда парочку обогревателей и дожидаются, пока каменный холод хоть немного отступит. Потом Джин и Хосок переносят на руках Кэнди и Юнги, укутанных в одеяла, будто хрупкий хрусталь. Укладывают их в свежие, насколько это возможно, постели. Все врачи теперь дежурят возле них с одной единственной задачей — поставить на ноги.
Ночью заснуть удаётся не каждому.
Джин пытается продумать все возможные варианты, которые могут облегчить путь через море. Но каждый из них кажется ему нелепым. Он ломает все воображаемые схемы и выстраивает их заново.
Последнее, о чём думает Ёнхван — так это о море и тумане. Голова забита одним Чимином с его морской болезнью. Плавание превратится для него в мучительную пытку. Он, конечно, попробует отговорить, но отчего-то уверен, что Чимин пошлёт его той дорогой, которая заканчивается буквой «Й».
Хосок, несмотря на настойчивые протесты отца Ады, сидит на полу у кровати Юнги, прислонившись головой к матрасу. Сна ни в одном глазу. Он пытается принять решение, которое разрывает его на части. Каждый раз, когда он мысленно произносит «я пойду», перед глазами появляется картина: он за штурвалом, вокруг туман, а в этой комнате хриплое дыхание затихает навсегда. И наоборот: говорит «я остаюсь» и видит, как голод медленно гасит огонь в глазах всех, кто для него дорог. Это ощущается как игра в русскую рулетку с двумя заряженными стволами.
Чонгук же слушает тихое сопение Тэхёна, чувствует вес его руки на своём животе. Он держится за эту руку и знает: до утра не отпустит. Это его маленький протест против рассвета, пока внутри идёт война. Слова Юнги отзываются в нём глухим эхом. Тот готов отпустить Хосока, рискнуть самым дорогим. А он начинает трястись только от одной мысли о том, что завтра Тэхёна рядом не будет. Большую роль в этом страхе сыграли недавние галлюцинации, которые шептали разные гадости. Чонгук боится снова увидеть призрачного Тэхёна и пойти у него на поводу. Боится снова сломаться.
Вдруг слух, обострённый тревогой, улавливает шорох. Чонгук привстаёт на локте, взгляд цепляется за Цербера в углу. Тот полностью высунул морду из-под одеял, уши его дёргаются, улавливают то, что не слышно людям. Янтарные глаза светятся зловещим светом. Вместо привычного безразличия или ленивого недовольства в позе пса читается боевая настороженность, словно перед атакой.
— Цербер, — Чонгук зовёт шёпотом, который едва слышен даже ему самому. — Что такое?
И сам прислушивается, но кроме воя ветра за окном ничего особо подозрительного не слышит. Однако Цербер не успокаивается. Он даже приподнимает голову, ноздри расширяются. Никакого рычания или оскала. Пёс просто слушает, но этого достаточно, чтобы по спине Чонгука пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в комнате.
Первой мыслью становятся твари. Но их здесь не может быть. Ёнхван каждый день обходит периметр острова. Он бы заметил. Да и откуда им взяться? Всех заражённых солдат они убили, как и тех, кого те покусали. Они не могут снова ожить и выползти из-под замёрзшей земли... Не могут же?
— Мне кажется, он просто голоден, — тихо произносит Джин с другого конца помещения.
— Завтра схожу в лес, может, поймаю кого-нибудь, — так же тихо откликается Чонгук и медленно, стараясь не потревожить Тэхёна, ложится обратно. Он прижимается к его телу, чувствуя сквозь свитер твёрдые мышцы и тепло, и закрывает глаза.
Но мысли не отпускают. Думать о голоде Цербера страшно — это тикающий механизм, который может взорваться в любой момент, и первой жертвой может стать кто угодно. Пугает больше то, что Цербер может чуять присутствие чужаков: живых или мёртвых — особого знания не имеет. Теперь они все угроза.
Утром, ещё до исчезновения зимних сумерек, в кабинете вновь проходит собрание. На этот раз к нему присоединяются Намджун и Чонгук — первый стоит рядом с Джином, второй держится чуть в стороне, бледный и молчаливый. На всех лицах одинаковый отпечаток недосыпа, но в глазах горит решимость.
— Итак, что мы решили? — спрашивает Джин, вернув своему голосу лидерскую твёрдость.
— Плывём, — Чимин не меняет своего решения.
— Тебе лучше остаться, — говорит ему Ёнхван. — Поможешь Намджуну следить за порядком.
На эти слова сам Намджун согласно кивает.
— Я знаю, на что иду, — настаивает Чимин, бросая на офицера острый взгляд.
— Ёнхван прав, — поддерживает Джин. — Я ещё вчера тебе хотел сказать. Путь будет нелёгким, а в городе ещё опаснее. Морская болезнь вымотает тебя раньше, чем мы достигнем берега. Здесь ты нужнее.
— Стоп-стоп, — встревает Тэхён. — Хосок ещё не дал своего официального согласия. Без него мы никуда не поплывём. Даже если я научусь крутить штурвал за пять минут.
Хосок, стоя в углу со скрещенными на груди руками, смотрит в окно, за которым мир медленно светлеет, обретая серые очертания. Под его глазами лежат глубокие, синеватые тени. Он не спал всю ночь, просидев у кровати Юнги, пытаясь взвесить невзвешиваемое. И принял решение. Насколько оно будет правильным, покажет море.
— Плывём, — слово вылетает, как пуля.
Чонгук прикрывает глаза, чуть опуская голову. Холодная волна смирения и страха прокатывается по всему телу, вызывая лёгкую дрожь. Ему всё же придётся отпустить. Придётся сжать зубы и позволить Тэхёну уплыть в неизвестность.
— Тогда не будем терять времени, — решает Джин. — Идём собирать необходимое. Как только посветлеет — очищаем яхту и отплываем. Одевайтесь теплее.
Все начинают расходиться.
В коридоре Ёнхван ловко настигает Чимина, успевшего сделать всего пару шагов. Он берёт его за запястье, несильно, но достаточно, чтобы остановить. Чимин оборачивается и закатывает глаза, уже предсказывая слова, которые сейчас услышит.
— Даже не думай, — предупреждает Чимин.
— Останься здесь, — твёрдо, как приказ, говорит Ёнхван, но за строгостью в его глазах прячется тревога. — Сам знаешь, что будет в море. Ты не вынесешь этого.
— Ты не можешь решать, что для меня будет лучше.
— Но буду, потому что ты поступаешь безрассудно.
— Бесишь, — шипит Чимин, отворачиваясь, но не пытается вырвать руку.
— Я вернусь, воробушек, — тихо и невероятно ласково произносит Ёнхван.
Чимин сжимает зубы, а внутри тает, как тонкий лёд под первым лучом мартовского солнца. Наглый офицер уже выучил все его слабые места и бессовестно пользуется этим, выбирая самый подлый момент. И бесит то, что он не проявляет этой ласки постоянно. Не говорит, что вообще творится у него внутри, и в голову к себе не пускает, чем выводит из себя ещё больше.
— Обещаешь? — не оборачиваясь, спрашивает он.
— Даю слово.
Чимин резко оборачивается и в тот же миг обнимает Ёнхвана, прижимая к себе крепко-крепко. Утыкается лицом в его тёплую шею, где пульс бьётся чуточку быстрее, вдыхает запах кожи и свежесть мороза. Чувствует, как сильные руки уверенно обвивают его талию. Чимин старается запомнить всё, но не собирается прощаться. Потому что Ёнхван должен вернуться. К нему вернуться.
— Помни, что без тебя… — голос Чимина срывается из-за кома в горле. Он сглатывает его с усилием, но договорить это не может: ...без тебя всё станет серым и пустым. Без тебя эта победа не имеет смысла.
Но Ёнхван понимает, потому что чувствует то же самое. Он крепче прижимает Чимина к себе, а сухие губы прижимает к его виску, выдыхая:
— Я вернусь.
Как только на улице становится светло, они берут с собой всё необходимое и идут на причал по расчищенной тропинке. Воздух колючий, но утренняя свежесть приятна для дыхания. Они останавливаются напротив яхты и начинают досконально осматривать её, чтобы оценить масштаб предстоящей работы. Лёд оплёл корпус, облепил леерные ограждения, намертво вмёрз в якорную цепь и толстым слоем нарос на палубе. Судно буквально сидит в ледяном плену, будто само море решило не отпускать его.
Работа предстоит каторжная, бесхитростная и опасная.
Джин и Ёнхван берут на себя корпус по ватерлинии. Вооружившись длинными железными ломами, оставшимися от солдат, они принимаются откалывать пласты льда. Каждый удар отдаётся звоном и болезненной вибрацией в замёрзших руках, каждый отколовшийся кусок падает на причал или в тёмную воду у борта. Воздух вырывается из лёгких густыми клубами пара, лица быстро покрываются инеем от выдыхаемой влаги.
Хосок сосредоточено очищает критически важные детали: штурвал, приборную панель в рубке, винт, до которого можно дотянуться с пирса. Он работает скребком и паяльной лампой на минимальном пламени, растопляя лёд вокруг механизмов, боясь их повредить.
Тэхён, вооружившись ломом поменьше и здоровой долей грубой силы, крушит ледяные наплывы на палубе, расчищая хоть какую-то площадь, чтобы можно было пройти. Лёд под его ударами звонко трескается, словно бьющееся стекло.
Но процесс всё равно идёт мучительно медленно. Лёд не хочет сдаваться. Он скрипит, стонет, осыпается острыми осколками, отступает сантиметр за сантиметром. Лица у всех багровеют от усердия и холода, пальцы в перчатках теряют чувствительность. Только обратного пути теперь нет — им нужно закончить.
И через три часа они, наконец, сходят на берег, тяжело дыша, и осматривают результат своей кропотливой работы. Яхта освобождена от самых толстых ледяных оков и теперь хотя бы похожа на средство передвижения.
— Хочу материться и курить, — Тэхён сплёвывает на утоптанный снег и растирает ладони, пытаясь вернуть чувствительность в одеревеневшие кончики пальцев.
— А я бы залпом выпил две бутылки выдержанного виски, — добавляет Джин, опускаясь на корточки, продолжая смотреть на яхту. — Чтобы согреться, знаешь.
— Странно вы себя нахваливаете, — сухо отмечает Ёнхван.
— Меньше трёпа — больше дела, — бросает Хосок, а взгляд переводит в сторону базы, где должен оставить часть своей души. — Я пошёл за топливом и вещами.
Все трое провожают его взглядом, а потом возвращаются к яхте. Они вновь оценивают, смотрят под своеобразным углом готовность судна стать их гробом или спасением.
— Нет, справились мы хорошо, — кивает Тэхён.
— Лучше, чем могло быть, — поддерживает Джин.
Ёнхван молчит, но мысленно подписывается под каждым словом. Задача выполнена. Теперь всё зависит от настроения моря, удачи и их умения не сдрейфить в решающий момент.
По снежной тропе к ним выходит Ада с рюкзаком на плече. Шаг её лёгкий, неспешный, полный достоинства, что не покидало её даже в камере. Сразу за ней, тяжело ступая, идёт Дон Су с канистрами топлива и антифриза, отправленный сюда Хосоком. Его острый, выцветший от бессонницы взгляд мгновенно впивается в широкую спину Тэхёна, который что-то говорит Джину. Он ненавидит этого человека настолько сильно, что на фоне этого собственная вина и отчаяние кажутся тусклой тенью.
Джин оборачивается на хрустящий звук их шагов.
— Что такое? — прямо спрашивает он.
— Отец просил передать вам лекарства и немного еды, — отвечает Ада, протягивая ему небольшой, но увесистый рюкзак. — Если что-то случится, лучше иметь при себе аптечку. Там не только бинты, но и антибиотики на всякий случай.
— Еду лучше оставьте себе, — тут же говорит Ёнхван. — Если мы успешно доплывём до города, будет проще найти что-то. Если нет — вам она жизненно необходима.
— Сомневаюсь, что будет просто, — качает головой Джин, забирая рюкзак. — Но он прав.
— Не волнуйтесь, — мягко говорит Ада. — Мы здесь что-нибудь придумаем. Бог убережёт нас всех.
— Это Хосок просил передать, — Дон Су протягивает канистры.
Их забирает Тэхён. Холодная сталь в глазах Дон Су встречается со спокойной темнотой в глазах Тэхёна всего на секунду, но этого достаточно, чтобы второй почувствовал неприязнь к своей персоне. Это не новость. За все месяцы жизни под одной крышей, и особенно после того, как во время болезни лапули Тэхён не подпускал Дон Су к нему ближе чем на пять метров, он просто принял эту ненависть как нечто несущественное.
Но сейчас Дон Су смотрит так, будто проглотил стекло и вот-вот его выплюнет с кровью и болью прямо ему в лицо. И пока рядом нет Чонгука, Тэхён решает облегчить его моральную ношу.
— Если у тебя ко мне претензии, — говорит без обычной насмешки, — я уделю тебе минуту своего драгоценного времени, чтобы выслушать.
Остальные затихают, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается, давит на плечи. Джин лишь хмурится, считая, что сейчас вообще не время для выяснений отношений. Но не вмешивается. Это слишком личное.
— Надеюсь, ты не вернёшься, — говорит это Дон Су прямо в глаза Тэхёну.
В ледяной тишине, под завывание ветра он резко разворачивается и уходит в сторону базы, не оглядываясь, не сожалея. Тэхён смотрит ему вслед, и уголок его губ медленно ползёт вверх, образуя насмешливую ухмылку.
— Мне дали ещё одну мотивацию вернуться, — усмехается он, поворачиваясь к остальным. — Мне нравится.
Джин и Ёнхван ничего не отвечают — это бессмысленно. В этом вся суть Тэхёна, и они смирились с этим уже давно.
Навстречу уходящему Дон Су идут Чонгук, Намджун и Хосок, в руках у них — последние рюкзаки с одеждой и боеприпасами. Отец, увидев сына, не замедляет своего тяжёлого, разгневанного шага. Он проходит мимо быстрой походкой, уставившись в серую даль между корпусами, будто родного сына не существует.
Такое демонстративное игнорирование заставляет Чонгука остановиться и обернуться. Непонимающий взгляд провожает отца почти до самых ворот. Обиды нет. Она давно сгорела. Но странно видеть отца здесь и сейчас. В голове одномоментно всплывает вопрос: зачем ему понадобилось идти к берегу? Явно не для пожеланий в удаче.
— Ты чего застыл? — спрашивает Намджун, озадаченно глядя на него, потом на удаляющуюся спину.
— Мы теряем время, — нетерпеливо добавляет Хосок. Его мысли уже на палубе, в море, в тумане, и каждая лишняя секунда на берегу — пытка.
Чонгук лишь качает головой и идёт дальше. Но внутри надеется, что отец пошёл на берег просто посмотреть, а в сторону Тэхёна даже не дышал. Потому что иначе жалости к нему больше не будет. Чудовище сожрёт её.
Они доходят до причала. Чонгук отдаёт свой рюкзак Хосоку, и тот, не говоря ни слова, идёт грузить его на борт. А он осматривает очищенную яхту. В сером свете она кажется ему чистым злом, которое только и ждёт, чтобы отнять самое дорогое. Чонгук отводит взгляд, и сердце его на мгновение замирает — Тэхёна нигде не видно.
Тут же его обнимают со спины, а край уха щекочет горячее дыхание.
— И что же ты тут делаешь? — хрипло шепчет Тэхён.
Чонгук расслабляется в его объятиях, прикрывая глаза.
— Думал, я буду сидеть у обогревателя, пока ты уплываешь?
— Конечно же нет, — усмехается Тэхён. — Ты ужасно непослушный, лапуля.
Чонгук с улыбкой поворачивается к нему лицом. Глаза полны нежности, но в её глубине таится тревожная тень вопроса.
— Что здесь делал мой отец?
— Хосок попросил его принести топливо, — легко отвечает Тэхён.
— И всё? Он… ничего не говорил?
— Не-а.
Чонгук с лёгким прищуром смотрит в тёмные глаза, но кроме привычного игривого огонька и глубоко спрятанной усталости ничего не замечает. Что ж, он поверит. Омрачать последние минуты ему не хочется. Он кладёт руки на плечи Тэхёна и тянет к себе, увлекая в мягкий, долгий поцелуй, наполняя его глубиной своих светлых чувств. И Тэхён отвечает мгновенно, с той же глубиной и толикой жадности, теснее прижимая к себе.
— Я скучал по твоим губам, — признаётся Тэхён, мягко разорвав поцелуй, не выпуская из своих рук.
— Мы всего-то две недели не целовались, — усмехается Чонгук, касаясь его щеки кончиками холодных пальцев.
— Целых, лапуля, целых две недели! У меня острый дефицит тебя, а это чревато грустью и упадком сил. Понимаешь?
— Хорошо, что ты не расплакался, — хрипло смеётся он.
Сорванный, но самый настоящий смех Чонгука — лучшее, что Тэхён может забрать с собой в ледяное море. Он будет согревать его, успокаивать в минуты смятения и усиливать желание поскорее вернуться, чтобы вновь услышать.
— Хочешь увидеть мои слёзы? — с притворной деловитостью спрашивает он. — Я могу выдавить одну специально для тебя.
Чонгук не может сдержать новый смешок, пряча лицо в его тёплой шее. Тэхён широко улыбается и кладёт ладонь на его затылок, растворяясь без остатка в этом моменте, украденном у холодного ветра и суровой разлуки.
Намджун с лёгкой улыбкой наблюдает за ними издалека. Такие моменты сейчас бесценны. Даже в прощании. Оно не должно быть со слезами, в нём должна оставаться и живая нежность, как напоминание, за что вообще стоит бороться. Он отворачивается и подходит к Джину, который стоит у самого берега и смотрит на водную гладь вдалеке.
— Море выглядит спокойным, — отмечает Намджун, следуя за его взглядом.
— Пусть таким и остаётся, — кивает Джин, не отрывая глаз от горизонта. — И без него беспокойства хватает.
— Я знаю, что вы со всем справитесь.
Джин поворачивает к нему голову. В его усталых глазах — вопрос.
— Я думал, ты будешь против.
— Не буду же я закатывать тебе истерику, — с мягкой улыбкой говорит Намджун, бросая на него тёплый взгляд. — Я против, ужасно против. Но понимаю, что это нужно сделать. Но только ты нужен этим людям здесь. Без тебя они могут наломать дров.
— Я не могу остаться здесь, когда другие рискуют, — говорит Джин с застоявшейся болью в голосе. — Я вспоминаю, как другие отправлялись на вылазки за припасами, а я сидел в безопасности, прикрываясь своими сломанными рёбрами. Они рисковали жизнью. Сейчас я не могу так поступить. Не могу просто наблюдать.
— Ты тоже человек, Джин. У тебя есть право на усталость и страх.
— В первую очередь я лидер, Наму, — Джин тяжело вздыхает. — Это я должен первым идти на риск, чтобы обеспечить благополучие своей семье.
Намджун согласен с этим лишь отчасти. Он тот, кто по ночам видит, как маска спадает, и остаётся только измотанный, сжавшийся в комок от усталости человек. Он тот, кто успокаивает его в эти минуты, хотя Джин и пытается скрывать слабость. Намджун считает, что даже лидеру нужна передышка. Его нужно защищать. Его благополучие — это благополучие всех.
— Поэтому за главного теперь ты, — добавляет Джин, возвращаясь к делу со всей серьёзностью. — Люди уважают тебя, они будут слушать. Слова Ады тоже для них не пустой звук, она поможет тебе в случае чего.
— Я не уверен, что смогу уследить за всем, — честно признаётся Намджун.
— Я уверен в тебе, — звучит так неоспоримо, что перехватывает дыхание. — Чимин слишком импульсивный, за ним самим нужен глаз да глаз. Ёнхвана рядом не будет, чтобы его притормозить. Чонгук… он ещё не в себе, а без Тэхёна может совсем сорваться. Ты для него как подушка безопасности. Он доверяет тебе своё лечение и уважает. Но больше всего ты нужен Юнги и Кэнди. Им нужна твоя уверенность.
— Понимаю, — глухо произносит Намджун, и слово это даётся ему с трудом, потому что оно означает принятие ответственности.
Джин кладёт руку на его плечо и крепко сжимает. Смотрит прямо в глаза, пытаясь передать всю свою веру и любовь. А затем вовсе притягивает к себе, заключая в крепкие объятия. Они не афишируют своих отношений перед другими, но Джин не может отправиться в холодное море и не украсть у Намджуна частичку тепла.
Только красть ничего не нужно. Намджун самолично отдаёт ему всё своё тепло, обнимая в ответ так сильно, как будто хочет запереть внутри себя и сохранить до возвращения остальных. Беспокойство за любимого человека — это физическая боль под рёбрами. Особенно когда его возвращение зависит от милости стихии и банальной удачи. Но он верит в силу Джина, в его ум и несгибаемую волю.
В море отправляется сильнейшая команда, каждый из которой обладает индивидуальными способностями. Объединившись, они сами станут тотальной угрозой для любого, кто встанет у них на пути.
Прощание заканчивается без пафоса и долгих взглядов. Тэхён и Джин, не оборачиваясь, входят на борт и скрываются в каюте. Махать на прощание или смотреть в глаза тем, кого оставляют на берегу, они не хотят. У них теперь одна цель: сделать дело и вернуться любой ценой.
Хосок, стоя у штурвала, чувствует, как тяжесть на сердце сковывает движения. Он не смог даже взглянуть в глаза Юнги на прощание — боялся, что не сможет уйти. Но он крепко держится за его слова. Повторяет их про себя, как мантру, и они по капле наполняют его ледяную пустоту уверенностью. Он аккуратно разворачивает яхту и направляет её нос в серую пелену, где небо сливается с водой.
Намджун, Чонгук и Ада остаются на причале, провожая яхту тяжёлыми взглядами. Морской ветер, ставший теперь ещё холоднее от одиночества, треплет их волосы, бьёт в лица, словно пытаясь отогнать от края.
Ада повинуется ему первой. Она отрывает взгляд от уменьшающейся точки на воде, крестится и уходит, чтобы помочь отцу с больными. Её вера теперь должна работать здесь.
Намджун и Чонгук продолжают стоять. Они стоят, пока белый корпус яхты не растворяется в серой дымке морского тумана. Пока от неё не остаётся только воспоминание.
Оба чувствуют одну и ту же тревогу. Она воет в ушах громче ветра, сжимает горло, сводит пальцы в кулаки до боли. Они добровольно отпустили в опасное плавание двух своих лидеров. Самая важная и уязвимая часть их души отправилась вместе с ними, чтобы оберегать от опасности, под чьей бы личиной та ни скрывалась.
Море забрало своё. Теперь остаётся только ждать и надеяться на его милость.
— Пойдём, — тихо произносит Намджун, кладя руку на спину Чонгука.
Тот кивает и разворачивается, чтобы последовать за ним, но замирает вполоборота. В двадцати метрах от них мутная волна лениво прибивает к берегу что-то тёмное. Чонгук прищуривается, пытаясь рассмотреть. По спине ледяными иглами пробегают мурашки от мысли, что это может быть галлюцинация. Он не может доверять себе на все сто процентов. Не сейчас.
— Ты тоже это видишь? — уточняет Чонгук, не отрывая взгляда от чёрного пятна. — Или только я?
Намджун переводит взгляд, хмурясь.
— Возможно, это просто мусор, — предполагает он и с опозданием понимает, насколько глупо это звучит.
Чонгук это тоже понимает. До сегодняшнего дня Ёнхван, педантичный как часы, не отмечал в своих отчётах никакого плавучего мусора. И вдруг — «чудесное» появление? Не бывает такого. Он заводит руку за спину и достаёт из-под куртки армейский нож, а брови Намджуна взлетают вверх.
— Ты носишь с собой оружие? — вопрос сам вырывается, хотя ответ очевиден.
— Всегда.
Чонгук хватает Намджуна за рукав куртки и тянет за собой в сторону «мусора». Лучше перестраховаться, чем сделать вид, что ничего не было, и потом пожать плечами, когда тишина на острове наполнится хрипами. Намджун, обескураженный, задаётся лишь одним вопросом: кому Чонгук не доверяет больше — самому себе или людям, которые его окружают? Но послушно идёт следом.
Они медленно подходят к тому месту и замирают. В ледяной воде лежит человек лицом вниз. На нём чёрная разорванная футболка. Тело раздулось, как бочонок, серая кожа местами уже слезла, обнажив тёмную мышечную ткань. От тела исходит гнилостный запах, который ветер тут же разносит по сторонам.
Чонгук, не раздумывая, ступает на тонкую кромку льда у самой воды — тот с тихим хрустом проваливается, и ледяная вода кусает за голень через джинсы. Он не обращает внимания, смещая вес на эту ногу, а другой осторожно пинает раздувшуюся спину. Тело начинает дёргаться, изуродованные руки бьют по воде, поднимая фонтан колючих брызг. И тут же нож Чонгука входит в основание черепа и выдёргивается обратно. Тишина возвращается, принося с собой зловещее понимание.
— Помоги перетащить его на берег, — без каких-либо эмоций говорит Чонгук.
Сам зажимает окровавленный нож в зубах и хватается за скользкую руку твари. Намджун, поборов отвращение, хватает другую. Вместе они вытягивают тяжёлое тело на снег и переворачивают на спину. Лица обоих тут же кривятся. Вместо лица твари они видят полуразложившуюся кашу. Чётко виднеются только почерневшие зубы в вечно голодном оскале.
— Давай считать, что он просто упал в море, — предлагает Намджун, отводя взгляд. — Случайность.
— Возможно, — соглашается Чонгук, вытирая нож о снег. — Но сколько ещё таких «случайностей» может выбросить? Они не тонут, не замерзают насмерть. Они просто… ждут.
— На острове их не может быть, — Намджун пытается убедить сам себя. — Ёнхван патрулировал…
— Ёнхван патрулировал периметр, — перебивает он. — Он не ходил вглубь леса. Никто не ходил. Потому что все сидят на базе, боятся холода и голода, думают, что мы в безопасности за морем, — взгляд перемещается на лес в пятнадцати метрах от них. — Если они вышли из воды где-то на другом конце… если они сейчас в чаще… их никто не видел. И они голодные.
Вспоминается вчерашнее поведение Цербера. Он что-то слышал, чуял…
— Вернись на базу, — твёрдо говорит Чонгук. — Возьми оружие и Чимина. Осмотрим остров.
— Мы с Чимином осмотрим остров, — поправляет Намджун, вставая между ним и лесом. — А ты вернёшься на базу. Ты ещё слаб, Чонгук. Если с тобой что-то случится, Тэхён всем нам свернёт шею и будет прав.
Чонгук сжимает челюсть. Слабый, слабый, слабый — это слово, как шило, вонзается в самое сердце гордости. Все его таким видят, так он сам себя чувствует. Это правда, но она же и стала клеткой, которую пора ломать.
— Тэхёна здесь нет, — отрезает он, а в глазах загорается упрямый огонёк. — Иди за Чимином.
— Чонгук…
Но тот уже не слушает, направляясь к краю леса с одним ножом.
Намджун хмурится, не одобряя. Он уже ясно представляет себе лицо Тэхёна, когда тот узнает об этой выходке по возвращению. Нет, он не боится его гнева как угрозы для себя — он доверит ему свою спину в любой момент. Но чётко понимает: если с Чонгуком что-то случится, Тэхён перестанет быть их верным союзником. Его ярость будет ощущаться хрустом костей, а жар — свежепролитой кровью. И чтобы не допустить этого, чтобы сохранить и Чонгука, и того Тэхёна, который вернётся, — нужно действовать.
Намджун срывается с места и бежит к базе, подчиняясь прихоти упрямца. Но внутри клянётся, что потом, когда всё уляжется, он отчитает Чонгука по всей строгости. Если, конечно, у них всех будет это «потом».
Чонгук тем временем углубляется в лес, засыпанный снегом. Никаких чётких следов нет, а в тишине слышен лишь ветер. Пар вырывается изо рта частыми, неровными клубами, тут же разрываемыми морозным воздухом. Где-то на задворках сознания кричит мысль о том, что он — полный идиот и поступает неправильно. Он понимает и слова Намджуна о Тэхёне — тот бы ни за что не одобрил этого.
Но Чонгук устал сидеть в четырёх стенах, чувствуя, как слабость въедается в кости, устал вздрагивать от собственных теней, устал бояться собственного разума, который в любой момент мог подменить реальность на кошмар. Хватит. Просто хватит.
И стоит ему пройти ещё двадцать метров, как ноги буквально прирастают к замёрзшей земле. Между стволов деревьев стоят твари, как заледенелые статуи. Их лохмотья обледенели и висят странно ровно. Чонгук присматривается, замечая, что их глаза открыты и смотрят в одну точку перед собой, словно они находятся в глубоком гипнозе. Он насчитывает десятерых. Только откуда они здесь появились и, самое главное, когда? Впрочем, об этом он может подумать потом.
— Эй, уроды! — кричит он, насколько позволяет сорванный голос.
Все десять голов медленно поворачиваются в его сторону. Рты, покрытые инеем, с трудом распахиваются, хриплое рычание сливается с воем ветра. Одеревеневшие от мороза тела синхронно разворачиваются. Серые руки медленно вытягиваются вперёд.
Чонгук крепче сжимает рукоять ножа, ощущая, как холодный металл врезается в ладонь даже через перчатку. Он делает шаг навстречу. Обычно твари реагируют быстрее, значит, мороз тоже влияет на них — делает заторможенными. Противно это признавать, но в его состоянии это только на руку. Против десятерых активных тварей он бы не продержался и двух минут. Не хватило бы сил.
Нож вонзается в висок первой твари, что ближе всех. Тело валится на снег. Чонгук переступает через него и принимается за вторую, но с другой стороны за куртку цепляется когтистая рука. Он уворачивается, отталкивает третью от себя плечом и тут же вонзает нож в висок второй. Ещё одно тело оседает.
Дыхание сбивается мгновенно. Он отступает на пару шагов назад, пытаясь отдышаться. Тело, не восстановившееся после болезни, изматывается с чудовищной скоростью. Каждый удар, каждый рывок отнимает силы, которых и так нет. Это невыносимо. Просто невыносимо чувствовать себя таким слабаком.
Но оставшиеся восемь тварей не собираются считаться с его состоянием. Их жёлтые глаза наполнены голодом, и теперь, когда перед ними живая тёплая плоть, мороз не сможет их остановить.
Сил у Чонгука не осталось, а потому он вкладывает в свой нож гнев, который чёрным потоком поднимается из глубины собственного тела. И направляется прямо на них. Он убивает грубо, с опустошённым взглядом и единственным желанием — уничтожить. Каждый удар отдаётся болью в плече, но значение имеет только хруст костей под лезвием и яростное удовлетворение, когда ещё одно тело падает на снег. А тварей, что цепляются за него закоченевшими пальцами и пытаются вцепиться в шею, он убивает физической силой, разбивая черепа о ближайшие стволы деревьев.
И вот последняя тварь тянется к нему. Чонгук парирует её руку локтем, нога подкашивается, и он падает на неё сверху, в тот же момент всаживая лезвие ножа в глазницу. Тело под ним дёргается и затихает.
Тишина наваливается внезапно, оглушает.
Чонгук остаётся стоять на коленях, опираясь на окровавленную руку, вколоченную в снег рядом с трупом. Голова кружится так, что мир плывёт, окрашиваясь в чёрные и белые пятна. Он закрывает глаза, пытаясь удержаться, но тело, отдавшее всё до последней капли, предательски кренится в сторону. Он едва удерживается от полного падения, уперевшись лбом в холодный ствол дерева.
Чудовище внутри смеётся над ним отвратительно мерзко. Над его жалкой попыткой доказать что-то самому себе и по итогу оставшемуся с пустотой. Чонгук сжимает кулаки, загребая в ладони комья снега, смешанного с грязью и кровью. Холод жжёт кожу даже через перчатки. Он хочет закричать. Вырвать это чудовище из себя и растоптать здесь же. Но не может. Ведь это чудовище — и есть он, воплощение гнева и ненависти к собственной слабости.
Он победил десятерых и проиграл самому себе.
А проиграл ли?
В этот момент лесную тишину нарушает тяжёлый, быстрый топот и прерывистое дыхание. Из-за деревьев выскакивают Намджун и Чимин. Их лица раскраснелись от бешеной спешки. Они резко тормозят, снег взлетает веером из-под их ботинок.
Взгляды блуждают по распластанным телам, по тёмным брызгам на снежной белизне, по сломанным ветвям и кровавым подтёкам на стволах. В центре этого маленького ада сидит на коленях Чонгук. Голова опущена, плечи тяжело вздымаются, пар от дыхания клубится вокруг него, как дым после взрыва.
— Ну всё, — тихо, с абсолютной обречённостью в голосе произносит Намджун, проводя ладонью по лицу. — Тэхён нам точно всем шеи свернёт. И будет считать от одного до десяти.
Чимин подбегает к Чонгуку и опускается перед ним на корточки, хватая за плечи.
— Эй! Ты как? В норме? Целый? — его глаза быстро пробегают по нему, ища явные раны, задерживаясь на залитой кровью куртке и трясущихся руках.
— Да, — выдыхает Чонгук, и это больше похоже на стон. Он не поднимает головы.
К ним подходит Намджун. Его лицо, секунду назад выражавшее ужас перед будущим гневом Тэхёна, становится строгим, как у родителя, который собирается отчитать за плохое поведение.
— Чонгук, — его голос звучит тихо, но с такой сконцентрированной злостью, что даже Чимин слегка отстраняется. — Почему. Ты. Не. Дождался. Нас.
Чонгук поднимает на него упрямый, но не сломленный взгляд.
— Они были здесь… — пытается он объяснить, но голос срывается на хрип, заставляя замолчать.
— Я вижу, что они были здесь! — Намджун не повышает тона, но каждое слово режет, как лезвие. — Я вижу десять трупов! И я вижу тебя одного среди них! Ты мог погибнуть, Чонгук! Ты понимаешь это? Один неверный шаг, одна секунда замешательства — и мы бы нашли тебя тут же, но уже с перегрызенным горлом!
Чимин наблюдает, слегка открыв рот. Он редко видел Намджуна не заботливым другом, а яростным, почти чужим человеком.
Чонгук сжимает челюсти. В его глазах мелькает вспышка гнева — на себя, на упрёки, на всю ситуацию. Но он не находит слов для защиты. Потому что Намджун прав. Каждое слово — правда.
— Ты нужен нам не героем, а живым, — чуть тише, но не менее твёрдо продолжает Намджун. — Потому что если тебя не станет, рухнет не просто кто-то один. Рухнет всё. Ты это понимаешь?
Он выдыхает, и кажется, с этим выдохом из него выходит часть накопленного за эти минуты ужаса.
— Встань, — говорит уже обычным тоном, протягивая руку. — И больше никогда не делай так снова.
Чонгук смотрит на протянутую руку, потом в глаза Намджуна. Внутри всё ещё бушует шторм, но сквозь него пробивается холодное понимание. Он кивает и хватается за его руку, чувствуя, как дрожат его собственные ноги, но поднимается.
— Кстати, — говорит Чимин с лёгким сомнением в голосе, — Цербера нет на базе.
Чонгук резко поворачивает к нему голову.
— Что? — выдыхает хрипло, а его хмурый взгляд становится острым, как нож в руке.
— Твой отец сказал, что он рвался наружу, ломился в дверь, — объясняет тот, понижая голос, будто боясь, что их кто-то услышит в безмолвном лесу. — Пришлось выпустить, пока он не вынес дверь с петлями. Мы подумали… он побежал к тебе.
Намджун кивает, подтверждая.
Чонгук медленно, с нарастающей внутренней дрожью, осматривается. Глаза бегают по голым кустам и тёмным просветам между деревьями, но ничего не замечают. Такое чувство, будто все проблемы только и ждали, пока их семья разделится, чтобы вылезти из всех щелей разом. Сначала твари, теперь пропажа Цербера.
— Надо найти его.
— Тебе лучше вернуться на базу, — снова просит Намджун. — Ты еле стоишь. Мы с Чимином обыщем окрестности.
— Нет, — отрезает Чонгук. — Вы будете звать его. Я… — он с силой сглатывает, заставляя связки работать. — Я не смогу.
Но больше всего его волнует причина: что могло заставить Цербера, ненавидящего снег и холод, вырваться на улицу. Что, если он учуял не просто опасность, а что-то настолько серьёзное, что пересилило страх?
Чимин и Намджун переглядываются. Они видят в глазах Чонгука не упрямство ради упрямства, а ту же самую тревогу, что гложет их самих. Цербер — не питомец. Он такой же союзник, часть семьи. И его отсутствие — брешь, которую нужно закрыть.
— Ладно, — вздыхает Намджун, сдаваясь. — Но ты идёшь между нами. И если начнётся хоть что-то — ты отходишь за спину. Договорились?
Чонгук кивает.
Они углубляются дальше в лес, смотрят внимательно под ноги, чтобы не пропустить случайные следы мощных лап. Но снег чистый и нетронутый. Они не разговаривают друг с другом, а лишь выкрикивают имя гигантского пса, надеясь, что тот откликнется. Больше тварей нигде не видно. Возможно, тех действительно занесло течением, и это был просто жуткий, но единичный инцидент. Они отчаянно хотят в это верить.
Спустя почти час, обогнув уже добрую половину острова, до них доносится низкое, яростное рычание, которое не узнать просто невозможно. Чонгук срывается с места, забыв об усталости, и бежит на звук. Намджун и Чимин бросаются следом, первый сквозь зубы проклинает всё на свете.
Они выбегают на пустынный берег с обратной подветренной стороны острова и резко замирают.
Цербер стоит, широко расставив лапы, рядом с изуродованным телом. А вокруг, медленно сдвигая кольцо, его окружают пятеро тварей. Их движения скованы холодом, но голод в пустых глазах виден даже отсюда. Сейчас они не чувствуют опасности от этого существа, как было прежде.
Чимин и Намджун действуют синхронно, вскидывая пистолеты. Раздаются два чётких выстрела. Две твари падают. Ещё выстрел— ещё одна. Цербер, воспользовавшись моментом, с рёвом бросается на оставшихся. Серповидные когти вспарывают замёрзшую плоть с ужасающей эффективностью.
Чонгук идёт за спинами товарищей, но взгляд прикован только к Церберу. Когда последнее тело падает, усеивая снег тёмными пятнами, он вырывается вперёд, обгоняя Намджуна, пытавшегося его удержать. Пёс тяжело дышит, пар валит из его ноздрей клубами. Мощное тело сотрясает мелкая неконтролируемая дрожь. Не раздумывая, Чонгук резко расстёгивает свою куртку, сбрасывает её и накидывает на спину пса, пытаясь укрыть хотя бы часть его тела.
— Зачем ты убежал? — выдыхает Чонгук, опускаясь перед ним на колени в снег.
Цербер недовольно фыркает, но не отстраняется. Лишь отводит морду, будто стыдясь своей уязвимости.
— Ты снова напрашиваешься на грубость от меня, — раздаётся сухой голос Намджуна. Он уже снимает свою собственную куртку и накидывает её на плечи Чонгука, оставшегося в одном свитере. — Мы теряем больше тепла, чем эти твари крови.
Чимин тем временем осматривает местность. Он замечает на снегу следы от когтей Цербера и другие — волочащиеся, неровные — которые ведут из глубины леса прямо сюда.
— Откуда они здесь? — не может он понять.
Цербер, будто отвечая на его вопрос, вдруг резко дёргается. Он стряхивает с себя куртку Чонгука и юрко бросается к скалистому склону. Куртка остаётся лежать в снегу. Чонгук, не раздумывая, подхватывает её и бежит следом, Намджун и Чимин — за ним.
Пёс приводит их к едва заметному, заваленному снегом входу. Деревянная полуразрушенная дверь встроена прямо в склон. Цербер царапает её когтями, явно указывая: здесь.
Осторожно, с оружием наготове, они переступают снежный порог и заходят внутрь.
Помещение маленькое, сырое, выкопанное, судя по неровным стенам, вручную или с помощью простейшей техники. Оно абсолютно пустое — голый земляной пол, ни полок, ни оборудования. Только холод, сырость и запах тлена.
— Я понял, — тихо говорит Намджун, осматривая стены. — Помните, солдаты говорили, что Дон любил экспериментировать. Возможно, те зараженные были подопытными уже здесь, а потом их запирали тут.
— А не легче их было убить сразу? — морщится Чимин, ёжась от холода.
— Возможно, они были ему ещё нужны, — предполагает он.
— Он пытался понять, насколько быстро они разлагаются в разных условиях, — хрипло добавляет Чонгук. — Его уверенность, что через год воздух будет отравлен… она не на пустом месте.
— Я всё же больше склоняюсь к теории Юнги и твоего отца, — возражает Чимин. — Но мы не знаем, сколько их тут сидело. Надо осмотреть весь остров. Метр за метром.
— Так и сделаем, — заключает Намджун.
Чонгук же опускает глаза на Цербера. Пёс стоит рядом, прижавшись к его ноге, всем видом показывая, что не намерен больше никуда бежать. Янтарные глаза смотрят прямо на него. И в этом взгляде он видит не только преданность, но и понимание.
Цербер, который боится снега и мороза больше, чем пули, выбежал на улицу. Он пошёл против своего глубочайшего страха, потому что почуял угрозу для своей семьи. Он был готов отдать себя на растерзание морозу и когтям тварей, лишь бы они были в безопасности.
Сейчас они оба — заложники собственных слабостей: один — тела и разума, другой — физиологии. И оба пошли против них ради защиты клочка земли, который они называют домом и который теперь нужно защищать с удвоенной силой, пока сильнейшая часть их семьи плывёт в ледяную даль.
Чонгук наклоняется и проводит рукой по холодной голове пса.
— Спасибо, — тихо говорит он.
И Цербер в ответ тычется носом в его ладонь, издавая короткий рык.
Они не сломались. Ни он, ни пёс. Они ещё в строю.
В это время яхта медленно продвигается сквозь плотную пелену тумана. Видимость упала до десяти, от силы пятнадцати метров. Мир сжался до размеров носовой части судна и зыбкой серой воды за бортом, бесшумно рассекаемой форштевнем.
Хосок крепко сжимает штурвал. Пальцы уже занемели, но не отпускают. Он хорошо помнит маршрут. Специально запоминал его, когда они только плыли на остров, чтобы после благополучно вернуться обратно. Но сейчас, можно сказать, пробирается почти на ощупь, доверяя больше внутреннему чувству и приборам, чем глазам.
В рубке холодно, сыро и невыносимо одиноко. Мысли всё чаще возвращаются к Юнги, сбивая концентрацию. Как он там? Не поднялась ли температура ещё выше? Дышит ли он легче? Вопросы кружатся в голове бесконечным хороводом, высасывая спокойствие.
Но Хосок сквозь бешеную тревогу заставляет себя вернуться в реальность. Сейчас он должен думать только о курсе и скорости, слушать мотор, смотреть на компас и чувствовать волну. Он не может допустить, чтобы они потерялись в тумане. Иначе приведёт к гибели не только себя, но и тех, кто сейчас находится с ним.
В тесной, промозглой каюте царит гробовая тишина. Джин, Тэхён и Ёнхван сидят на холодном полу, съёжившись, чтобы сохранить тепло. Они не разговаривают. Каждый погружён в свои расчёты.
Джин мысленно чертит карту города. Район порта. Ближайшие к нему склады, магазины, аптеки. Где выше шанс найти что-то нетронутое? Где выше риск столкнуться с другими людьми или тварями? Он рассчитывает время: на выгрузку, на поиск, на возможный бой, на возвращение к яхте. Каждый вариант ветвится на десятки других, каждый с печальным исходом. Но главный вопрос не «что, если не найдём», а «как скоро мы сможем повернуть назад, если найдём». Каждый лишний час в городе — это час слабости для Юнги и Кэнди, час тревоги для оставшихся, час риска быть отрезанными погодой в море.
Тэхён, засунув руки глубоко в карманы и прижав подбородок к груди, тоже считает. Но его расчёты иные. Он прикидывает вес: сколько можно унести на четверых? Какой груз критически важен, а чем можно пожертвовать? Вместе с этим думает о Чонгуке. О том, хватит ли сил у лапули, если что-то пойдёт не так. Мысль заставляет его сжимать зубы. Он не думает «вернёмся ли». Для него это аксиома. Он думает «как вернуться быстрее».
Ёнхван анализирует риски самой стоянки. Туман — это и укрытие, и ловушка. Если расползётся на берег, они могут не найти яхту на обратном пути или найти её занятой другими. Он мысленно составляет план обороны на случай, если придётся отбивать своё судно, и план отхода на случай, если яхта будет потеряна. Вариант «вплавь» он отбрасывает сразу — в этой воде человек проживёт минуты. Остаётся только «дождаться помощи», которой неоткуда взяться, или «найти другое судно» в пустом порту. Оба варианта просто невозможны.
Их объединяет лишь одна чёрная мысль, витавшая в ледяном воздухе каюты: «А что, если они застрянут? Не в городе, а здесь, посреди этого белого ничто?» Когда кончится топливо, холод сделает своё дело быстро. Они превратятся в ледяную глыбу, дрейфующую в тумане, пока волны не разобьют её о скалы или пока кто-то, спустя месяцы, по чистой случайности не найдёт их жуткое надгробие.
Но эту мысль никто не озвучивает. Они должны вернуться. В этом весь смысл их безумной вылазки.
Яхта, словно слепая, но упрямая птица, продолжает пробиваться сквозь белую мглу. Часы, отмеряемые тиканьем хронометра в рубке, сливаются воедино. Хосок не отрывается от горизонта, изредка меняя направление, где, как ему кажется, туман слабее.
И вот, спустя долгие часы кусачего холода и внутренней тревоги, молочная пелена начинает меняться. На горизонте появляется тёмный контур очертаний знакомого порта. Хосок не торопится добавлять скорость, но теперь уверенно держит курс именно туда.
— Выходите! — громко зовёт остальных.
Троица тут же вываливается из ледяного плена каюты и, цепляясь за всё, чтобы не поскользнуться, проходит в рубку, тесно облепляя Хосока со всех сторон.
— Ты наш герой, — с довольной улыбкой говорит Тэхён.
— Горжусь тобой, — поддерживает Джин, хлопнув Хосока по плечу.
— Юнги был прав, — спокойно добавляет Ёнхван.
Хосок позволяет себе улыбнуться краешком губ. Слова семьи наполняют его ещё большей уверенностью и полноценной готовностью выйти на сушу и сделать своё дело.
Но добраться до причала оказывается сложнее, чем его увидеть.
Вода ближе к берегу усеяна грузовыми контейнерами, словно их кто-то специально разбросал. Одни лежат на боку, торчат из воды под углом, другие плавают почти полностью затопленные. Хосок вынужден сбросить скорость до минимума, лавируя между ними. Но то и дело раздаётся скрежещущий удар по корпусу, от которого все невольно вздрагивают.
Один контейнер, скрытый туманом, бьёт в борт с такой силой, что яхта накреняется. Троицу разбрасывает по углам. Тэхён влетает травмированным плечом прямо в металлическую стойку. По его лицу молнией пробегает гримаса сдержанной боли. Он сжимает зубы, чтобы не застонать. Джин ударяется затылком о стену, отчего в глазах на миг плывут искры. Ёнхвана, стоявшего неустойчиво, сбивает с ног. Он тяжело падает на пол, ударяясь краем локтя о приборную панель. Вдоль нерва проносятся колючие мурашки.
— Все в порядке?! — бросает через плечо Хосок, уже выравнивая судно.
— Порядок, — отзывается Джин, тряхнув головой, чтобы прогнать звон в ушах.
Ёнхван поднимается, зачёсывая отросшие, влажные от пара волосы назад, и лишь коротко кивает.
— Какой придурок их здесь разбросал, — сквозь стиснутые зубы выдавливает Тэхён, растирая плечо. — Сломать бы ему руки и ноги. Да вообще всё.
— Тише, — резко шипит Джин, замирая.
Все следуют его примеру. Сквозь вой ветра и плеск волн о сталь доносится приглушённое, множественное рычание, а вместе с этим — грохот, царапанье, удары по металлическим стенкам изнутри. Они настороженно переглядываются друг с другом, теперь понимая. Другие выжившие собрали тварей, заперли их в металлические клетки и сбросили в море, сделав город хоть немного безопаснее. Умно, чёрт возьми.
Хосоку, наконец, удаётся аккуратно пришвартовать яхту к причалу. Он выключает мотор. Наступившая тишина оказывается почти физически давящей. Он поворачивается к остальным с серьёзным лицом.
— Добро пожаловать в Пхохан.
— Берём вещи, оружие и сходим, — чётко командует Джин.
Так они делают, водружая на спины рюкзаки. Джин и Ёнхван рассовывают по карманам дополнительные магазины и гранаты. А Тэхён и Хосок не изменяют своему личному оружию. Затем один за другим, осторожно ступая по обледеневшему причалу, они сходят на сушу.
Оставшиеся трупы солдат, которых они убили перед отплытием, всё ещё лежат там, где упали, полуразложившиеся и замёрзшие. А вот их внедорожников уже нет, что немного огорчает. Придётся передвигаться на своих двоих, и если улыбнётся удача, найти ещё какой-нибудь транспорт. В остальном порт не изменился, такой же заброшенный и пустой.
— Предлагаю разделиться на две команды, — нарушает молчание Джин. — Обхватим больше территории, сократим время поисков. Раций у нас нет, поэтому ищем до наступления сумерек. Встречаемся здесь.
— А если в Пхохане не будет вообще ничего съедобного? — тут же задаёт практичный вопрос Хосок.
— Тогда будем искать в ближайших городах. Но не забываем про главное — топливо для обратной дороги. Без него мы никуда.
— Ладушки, — легко соглашается Тэхён. — Но я вношу поправку: ищем до утра. Сумерки наступят через пару часов.
— Ночью может быть в десять раз опаснее, — парирует Джин, хмурясь. — Мы не знаем, что или кто ещё обитает в этих развалинах. Лучше держаться вместе. Две пары глаз хорошо, а четыре — ещё лучше.
— Да брось ты, — Тэхён смотрит на него с хитрым прищуром. — Самые опасные в этом городе на данный момент — это мы. У нас есть оружие, мозги и мотивация. Или я вас уже перехваливаю? — уголок его рта дёргается в усмешке.
Джин лишь вздыхает, но по глазам видно — он сдаётся. Логика Тэхёна, хоть и безрассудная, имеет под собой почву. Их маленький отряд, пожалуй, самая грозная сила в заснеженном городе.
— Полночь, — окончательно решает Джин. — Возвращаемся сюда к полуночи, независимо от результатов. Если не найдём, будем думать о продлении на утро. Двигаемся тихо, без лишнего шума. Если что — один выстрел в воздух. Два — крайняя опасность, срочно к яхте. Понятно?
Все кивают. Правила простые и ясные.
— Тогда поделимся так, — продолжает Джин, окидывая их оценивающим взглядом. — Я с Ёнхваном. Мы проверим портовые склады и логистический терминал. Там может быть техника, топливо, долгохранящиеся грузы. Тэхён, ты с Хосоком. Идите в сторону жилых кварталов, супермаркетов, аптек. Ваша цель — еда, медикаменты, витамины. Всё, что можно быстро унести и что критически важно для наших.
Тэхён бросает взгляд на Хосока, и тот в ответ чуть кивает. Они понимают друг друга без слов.
— Условились, — говорит Ёнхван, проверяя крепление ножа на поясе. — В полночь — здесь. Не опаздывайте.
— Не учи отца курить, офицер, — парирует Тэхён, затем щёлкает языком. — Кстати, надо будет сигареты поискать.
— Тебе б только покурить, — сухо отмечает Ёнхван.
— Я вдали от лапули, у меня стресс, — разводит руками Тэхён, изображая невыносимые страдания. — Нужно как-то расслабляться в этом суровом мире.
Ёнхван вздыхает и качает головой, но в уголке его губ мелькает тень улыбки. Он следует за Джином, который уже делает первые шаги в сторону тёмных силуэтов портовых ангаров.
— Пошли, — Хосок хватает Тэхёна за капюшон куртки и тянет за собой в противоположную сторону. — Чем меньше трёпа, тем больше найдём.
Тэхён позволяет себя тащить пару шагов, потом выпрямляется и кричит вслед удаляющимся спинам Джина и Ёнхвана:
— Эй, Джин! Если нас здесь не будет к полуночи… значит, мы нашли золотую жилу и не можем всё унести!
— Тэхён! — голос Джина звучит резко, эхом отдаваясь по пустому причалу. Он оборачивается, и даже на расстоянии видно строгое выражение его лица. — Если вас здесь не будет к полуночи, я подстрелю твою задницу! Понял?
Тэхён в ответ салютует ему двумя пальцами у виска, широко ухмыляясь. Потом разворачивается и догоняет Хосока.
Зимний Пхохан ещё никогда не казался им таким мёртвым. Хосок и Тэхён идут по заснеженной улице, шаги хрустят в звенящей тишине, нарушаемой лишь ветром, гуляющим в разбитых витринах. Они заглядывают внутрь всего, что попадается на пути. Но везде пустые полки, даже полуразрушенные кассы вскрыты и ободраны до последней воны.
Их не было на материке несколько месяцев. Это время сработало против них. Другие выжившие не сидели сложа руки. Они, как саранча, прошлись по этому району, забрав всё, что могло гореть, греться, лечить или утолять голод. И это правильно. Они приплыли сюда, чтобы поступить точно так же. Просто опоздали.
— Как думаешь, мы хоть банку консервов тут найдём? — спрашивает Хосок, остановившись перед очередным тёмным провалом витрины.
— Найдём, — уверенно отвечает Тэхён. Он не может позволить себе сомневаться. Потому что сомнения ведут к мысли о пустых руках, а пустые руки означают, что он вернётся к Чонгуку ни с чем.
Улица ведёт их вверх, в более старый квартал. Снег завалил брошенные машины, сломанные фонарные столбы. И тут из подворотни выходят две твари. Их движения тягучие, не скоординированные.
Хосок тут же заносит шипастую биту и на ходу обрушивает её на голову первой. Тело грузно падает на снег, добавляя тёмное пятно на белизну. Тэхён срубает голову другой и взмахивает мачете, чтобы очистить лезвие от крови. Затем они идут дальше, повторяя эти действия с каждой встречной тварью.
Время течёт быстро. Серые сумерки начинают медленно поглощать город. Тени становятся длиннее, сливаясь в чёрную массу в переулках. Воздух становится ещё холоднее, колючее. Но они не останавливаются, разглядывая каждую вывеску, продолжая заглядывать в здания.
Так они доходят до небольшого, некогда уютного ресторанчика с выбитыми витринами. Название уже невозможно разобрать. Хосок без лишних раздумий толкает полуоторванную дверь, и та с противным скрипом поддаётся, впуская в темноту, пахнущую пылью и холодом. Особой надежды он не питает, но проверить нужно.
Тэхён на секунду задерживается на пороге, бросая взгляд на безжизненную улицу. Тишина. Он разворачивается и задвигает покосившуюся дверь на место, хоть как-то отсекая их от внешнего мира, и чтобы скрыть свет, если они решат включить фонари.
— Осмотрим кухню, — тихо говорит Хосок, разглядывая перевернутые столы и стулья в зале.
Тэхён в ответ кивает и следует за ним, обходя осколки стекла и разбросанный хлам.
Кухня, вопреки ожиданиям, выглядит почти презентабельно. Металлические поверхности покрылись ржавыми разводами от конденсата, но порядок в каком-то жутком смысле сохранился.
Хосок сразу направляется к массивной металлической двери холодильной камеры. Дёргает за ручку, но та оказывается закрытой. Чтобы не терять времени, он начинает искать ключ в выдвижных ящиках, где обычно хранят инструменты, затем двигается в сторону крохотного кабинета шеф-повара.
Тэхён же замечает небольшую дверь в углу, ведущую, судя по всему, в подсобку. Проход к ней заставлен столом, а сверху нагромождён стульями, будто кто-то специально создавал баррикаду, а потом забросил это дело. Он без лишнего шума принимается расчищать проход, затем открывает дверь. Тесное помещение внутри ничем особо не выделяется, кроме аккуратно сложенных коробок. Тэхён подцепляет крышку первой коробки острием мачете.
Внутри лежат ровные ряды пачек с печеньем, несколько банок тушёнки с ещё читаемыми этикетками, пластиковые бутылки с водой. Заначка. Не огромная, но бесценная. Чья-то личная страховка на чёрный день, которую так и не успели или не смогли забрать.
Тэхён не может сдержать короткой усмешки. Он быстро выносит коробку на кухню и ставит с глухим стуком на металлический стол. В этот момент из кабинета выходит Хосок, победно поднимая в пальцах небольшой ржавый ключ. Взгляд падает на коробку, потом на довольное лицо Тэхёна.
— Удача сегодня явно на нашей стороне, — усмехается Тэхён, хлопнув ладонью по картонной крышке. — Держи, пока я вторую тащу.
Но Хосок уже поворачивается к холодильной камере.
— Сначала посмотрим, что за этой дверью. Может, повезёт вдвойне.
Ключ с трудом, но проворачивается в замке. Хосок тянет ручку на себя. Из открывшегося проёма вырывается сгусток затхлого воздуха, пахнущего тлением и старой кровью.
Они заглядывают внутрь.
Холодильная камера невелика. Полки, заставленные пластиковыми ящиками. В некоторых лежит то, что когда-то было овощами. На металлических подносах — почерневшее, покрытое белой плесенью, мясо.
Хосок молча захлопывает дверь.
— Ну что ж, — заключает Тэхён, бросая взгляд на коробку. — Хоть одно «спасибо» мы этому месту сказать можем. Не уплывём с пустыми руками.
У Ёнхвана и Джина дела обстоят не лучше, если не сказать хуже. Прочесав несколько огромных портовых ангаров, они нашли лишь одну канистру с бензином, завалявшуюся в углу за разобранным двигателем погрузчика.
Джин несёт её в руке, пока они продвигаются по периметру порта, где начинаются улочки с небольшими магазинчиками. Серый свет окончательно умер, и город погрузился в густую черноту. Приходится включить фонари. Лучи света делают их мишенью, но альтернативы нет.
На повороте, ведущем к оживлённой когда-то улице с закусочными, луч фонаря Ёнхвана выхватывает из тьмы стадо. Твари просто стоят на одном месте, сгрудившись, как овцы на заснеженном поле, безмолвные и неподвижные. Рисковать, пробиваясь сквозь такую толпу в узком переулке, нет ни малейшего смысла.
Без слов, обменявшись красноречивым взглядом, они отступают и двигаются в обход. Их путь лежит мимо небольшого супермаркета сетевого формата. Дверь сорвана с петель. Джин жестом показывает внутрь. Шансов мало, но проверить стоит.
Внутри — предсказуемый хаос опустошения. Полки, стоящие рядами, зияют пустотой, будто их вылизали. Ёнхван идёт в сторону служебных помещений и склада за прилавком. Его луч фонаря выхватывает из темноты угол, заваленный оборванными картонными коробками. Копнув ногой, он видит под ними несколько пластиковых пакетов. В одном — две пачки риса, слегка отсыревшие, но целые. В другом — целый блок сигарет.
— Тэхён будет в восторге, — хмыкает он, поднимая находку.
Джин, копошившийся у разгромленных касс, коротко усмехается в ответ.
— Хоть один человек сегодня будет счастлив.
Он вытаскивает из-под разбитого монитора кассы приплюснутую, но целую упаковку жевательного мармелада. Детская радость в мире смерти. Он прячет её в карман. Для Кэнди.
Они встречаются у центрального прохода, скидывая скромную добычу в рюкзак Джина.
— Ваши отношения с Тэхёном более-менее наладились? — спрашивает он.
— Более-менее. До уровня «не стреляйте друг в друга на поражение» точно дошли. Дальше — как получится.
— Это хорошо, — Джин делает паузу, будто взвешивая слова. — А что с Чимином?
Движения Ёнхвана становятся чуть более резкими.
— Что с ним?
— Если вы думаете, что мы ничего не видим, то ошибаетесь, — просто говорит Джин. — Намджун заметил первым. Потом я.
Ёнхван отворачивается, делая вид, что проверяет ещё один тёмный угол. Его профиль напряжённый.
— Не хочу об этом говорить, — отрезает он.
Это слишком ново, хрупко и лично, чтобы выносить на свет фонарей в мёртвом супермаркете.
Джин не настаивает. Он просто кивает, приняв его границу.
— Понял. Просто… будь осторожен с самим собой. В наше время такие вещи… они либо становятся самой сильной бронёй, либо самой болезненной раной. Ничего промежуточного не дано.
Ёнхван кивает, выражая через этот жест и признание, и благодарность за невмешательство, и, возможно, тень страха, о котором только что сказал Джин.
Они выходя на улицу, унося с собой немного риса, блок отсыревших сигарет, жевательный мармелад и канистру бензина. А невысказанные мысли звучат теперь почти так же громко, как их шаги по замёрзшему асфальту.
Буквально по крупицам выжимая из каждого тёмного угла последние крохи, к полуночи они собирают жалкие остатки. Их не хватит и на два дня, даже при жёсткой экономии. Топлива тоже не хватит, чтобы вернуться на остров. Они молча загружают свою скудную добычу в каюту и выходят на палубу.
— Хреново как-то всё получается, — подытоживает Тэхён, прислонившись к леерному ограждению.
— Завтра с утра проверим другую часть города, — автоматом отвечает Джин. — Южнее, ближе к жилым массивам. Может, найдём рабочие автомобили. Хоть как-то увеличим мобильность.
— Думаю, нам всё же придётся искать еду в ближайших городах, — холодно констатирует Ёнхван. — Пхохан выжат как лимон. Мы не первые и, увы, не самые удачливые. Нужно двигаться дальше по побережью.
— Можем ещё завтра осмотреть крупные пищевые склады на окраине, — добавляет Хосок. — Вдруг оттуда не всё успели вытащить.
— Завтра так и сделаем, — соглашается Джин, кивая. — Осматриваем склады. Ищем транспорт. А там видно будет.
Они ещё немного стоят в тяжёлом молчании. Мысль о том, чтобы разжечь где-нибудь костёр или спрятаться в заброшенном здании, чтобы согреться и выспаться, мелькает у каждого. Но они её отбрасывают. Яхту нужно беречь. Это их единственный путь домой и единственный актив в этом враждебном мире. Мало ли кто-нибудь захочет присвоить.
На острове тем временем относительный покой, купленный кровью и постоянным напряжением.
Благодаря усердию Намджуна, Чимина и Чонгука твари перестали быть невидимой угрозой. За день им удалось обойти практически весь остров, метр за метром прочёсывая лесные чащи, овраги и побережье. Результатом стали ещё десяток тварей, теперь уже мёртвых. Они никому об этом не рассказали. Лишняя паника сейчас не нужна.
На утро каждый из троих просыпается с тяжёлой головной болью и усталостью. Цербер снова лежит, закутанный в одеяла, у гудевшего обогревателя, всем видом показывая, что не намерен покидать свой пост у источника тепла. Он тоже устал — не физически, а от постоянного стресса из-за погодных условий.
В таком тягучем, изматывающем темпе проходит пару дней. Никакой большой радости, никаких прорывов. Но небольшие изменения всё же проклёвываются, как первые ростки сквозь мёрзлую землю.
Чонгук начинает чувствовать себя лучше. Не здоровым — до этого ещё далеко. Но слабость, что валила его с ног после каждого движения, отступает. Голос тоже крепнет. Он даже выходит в лес, чтобы расставить простейшие силки на мелкую дичь — для Цербера. Это его практичный способ сказать «спасибо» и вернуть себе хоть крупицу контроля, а также способ не сходить с ума от ожидания.
Кэнди тоже начинает потихоньку возвращаться. Высокая температура, державшая её в огненном бреду, наконец отступила. Она ещё не встаёт с кровати, но уже может разговаривать. Может узнать Аду, сидевшую у её постели, может спросить о других.
Юнги, увы, остаётся слабым звеном. Его кашель не проходит. Он продолжает быть прикованным к постели, но пытается сохранять оптимизм для отца Ады и для самого себя, хотя тень в его глазах говорит сама за себя. Пневмония не желает сдаваться так легко.
За парой дней незаметно пролетает целая неделя. Бытовой круговорот — дежурства, уход за больными, патрули, расстановка ловушек — продолжается, но с каждым днём он накручивается вокруг растущего, как снежный ком, кома тревоги.
Еда тает на глазах. Последние крохи уходят в генеральский блок для больных. Остальные переходят на скудную похлёбку из того, что удаётся поймать или найти. Чонгук становится единственным стабильным «поставщиком», ежедневно принося с собой из леса то зайца, то пару белок, чтобы прокормить Цербера. Без этого пёс может стать проблемой, и все это понимают.
Кэнди окончательно встаёт на ноги. Она бледная, исхудалая и двигается медленно, словно стеклянная, но уже помогает по хозяйству. Юнги тоже чувствует улучшение. Кашель становится реже, температура окончательно спадает. Но он ещё не покидает свою комнату — слишком слабый. Их выздоровление — единственный луч света в сгущающихся сумерках.
И тогда терпение лопается.
Истерика начинается на первом этаже, где живут семьи врачей. Её поднимает жена терапевта, хрупкая женщина с вечно испуганными глазами, которые теперь горят голодной злобой.
— Мы все умрём здесь! — взвизгивает она, разрезая тяжёлую тишину. — Просто сядем и умрём! Это же немыслимо! С чего вы вообще взяли, что та группа вернётся? Они могли уплыть куда угодно!
— Дорогая, успокойся, — пытается успокоить её муж, кладя руку на плечо, но она отшатывается.
— Я не могу успокоиться! Мы здесь голодаем, мы мёрзнем, а они… они могут просто бросить нас! Использовали, а теперь уплыли в более тёплые края! А вы… вы отдали им последнее топливо! Наше последнее спасение!
Её слова, звонкие и ядовитые, поднимаются по лестничному пролёту. Первым на них реагирует Намджун. Он спускается со второго этажа, его лицо, обычно такое доброе, сейчас жёсткое, как камень.
— Возьми свои слова обратно, — говорит ровно, не повышая тона. — Они не «уплыли». Они рискуют своими жизнями, чтобы добыть еду. В том числе и для тебя.
— Они могут быть уже мертвы! — выкрикивает женщина, тыча пальцем в его сторону. — А мы сидим и ждём чуда!
В этот момент наружная дверь со скрипом открывается, впустив колючий холод и Чонгука. Он стоит на пороге с подстреленным зайцем в руке. Он слышал последнюю фразу. И всё, что накопилось в нём за эти дни — страх за Тэхёна, гнев от собственной слабости, усталость от этой вечной борьбы — вырывается наружу. Он бросает тушку зайца на пол с таким глухим стуком, что все вздрагивают. Его глаза, тёмные и пустые, смотрят на женщину.
— Закрой рот, — говорит низко, с настолько насыщенной холодной ненавистью, что даже Намджун на миг замирает. — Благодари судьбу за каждый день, что ты дышала здесь в тепле и безопасности, пока другие за это платили кровью.
Он делает шаг вперёд, и женщина на инстинктах прижимается к мужу.
— Меня, — продолжает Чонгук, и теперь в его тихом голосе звучит абсолютная уверенность, — ничто не остановит от того, чтобы выбросить тебя в море прямо сейчас. Чтобы твой крик был последним, что ты подаришь этому месту. Ты поняла меня?
В казарме повисает мёртвая тишина. Женщина немеет, её лицо белеет от ужаса. Она понимает, что ей не угрожают в приступе гнева. Это обещание, данное человеком, который уже переступил через слишком многое, чтобы терпеть трусливое нытьё.
Чонгук наклоняется, подбирает зайца, и, не глядя больше ни на кого, уходит к Церберу, чтобы накормить единственное существо на этом острове, чья преданность не подвергается сомнению.
Намджун прикрывает глаза, чувствуя, как его спокойствие трещит по швам. Он знал, что голод — медленный, но верный яд для разума. Он разъедает самое дно человеческой души, откуда выползают страх, злоба, трусость. И это только начало. Но больше всего он боится, что группа, отправившаяся в город, действительно может не вернуться.
Вечерняя атмосфера в казарме сгущается от нового конфликта. Люди снова начинают спорить друг с другом, обвиняя во всём, что приходит на ум. Двое женщин даже сцепились, как взбешенные кошки. Мужьям с трудом удалось их разнять.
Ни Намджуна, Ни Аду они не хотели слушать. Им нужна только еда.
— Заткнитесь! — не выдерживает Чимин, но Намджун подхватывает его за локоть.
— Не надо, — тихо произносит он. — Они не послушают.
Чимин резко дёргается, вырывая руку, и отворачивается. Он сгребает волосы рукой, чувствуя, как под черепом пульсирует боль. Общий шум его раздражает.
Кэнди, бледная как призрак, отрывается от стены и решает скрыться от этого негатива на втором этаже. Она медленно поднимается по ступеням и заворачивает за угол. Взгляд падает на Чонгука, который сидит на кровати, уставившись в пустоту перед собой. В руке он медленно вертит армейский нож. Она подходит к нему и опускается на корточки, обхватывая колени худыми руками.
— Это ужасно, — тихо произносит она.
— Мне плевать, — ответ Чонгука плоский, лишённый всякой интонации. — Пусть хоть перебьют друг друга. Одним ртом меньше — одной порции больше.
Кэнди поджимает губы, но не отрицает его жестокой правоты.
— Переживаешь, да? — шёпотом спрашивает она.
Чонгук не отвечает, потому что этот вопрос не требует этого. Он не переживает. Переживать — это когда сердце бьётся чуть чаще, когда на душе паршиво. А у него внутри бушует пожар. Тревога выедает всё, кроме одного — хладнокровной уверенности. Они вернутся. Тэхён вернётся. Другие варианты его мозг отказывается рассматривать. Эта вера поддерживает его контроль над собой. Без неё он бы уже взял этот нож и пошёл бы очищать остров от лишних ртов, начиная с той истерички.
Цербер под одеялом глухо ворчит, словно улавливая направление его мыслей. Янтарный глаз приоткрывает на щель, смотрит на Кэнди, потом на руку Чонгука с ножом. И снова закрывается.
Кэнди тоже ничего больше не говорит, но и не уходит, решая своим присутствием хоть чуть-чуть поддержать. Они продолжают слушать ругню с первого этажа, жёсткий голос Намджуна, который вновь пытается вернуть контроль над ситуацией и уверенный Ады — она поддерживает того до конца, выражаясь не менее жёстко и холодно.
Следующее утро наступает незаметно, серо и уныло. Рутина продолжается, как и споры. Она начинает напоминать водоворот, из которого никак не выплыть.
Чонгук, возвращаясь из лесу с тощим кроликом для Цербера, механически бросает взгляд на морской горизонт. Серое небо сливается с водой в одну сплошную пелену, но в ней, едва различимое, плывёт белое пятно.
Сердце в груди рвётся вперёд, как загнанный зверь, ударяясь о рёбра. Ноги сами несут его к берегу, спотыкаясь о замёрзшие кочки, забыв про усталость, про кролика, выпавшего из ослабевших пальцев.
Чонгук останавливается у самой кромки ледяной воды, не чувствуя, как мороз щиплет лицо. Изо рта вырывается частый, прерывистый пар. В глазах, налитых тёмной усталостью, зажигается хрустально-острая искра. Надежда.
Яхта медленно, будто не решаясь поверить в берег, приближается. Лёд хрустит у её форштевня. И вот знакомый белый корпус мягко притыкается к причалу. Хосок, обмотанный шарфом до глаз, поднимает руку в толстой перчатке и машет ему ладонью через стекло. Даже на расстоянии видно, как уголки его глаз собираются в лучики усталой, но ободряющей улыбки. Чонгук не смог сдержать ответной улыбки, полной облегчения.
Из рубки один за другим выходят остальные. Замёрзшие, но живые. Джин, потирая лицо, окидывает взглядом пустынную часть берега.
— Так, я сбегаю на базу, позову остальных, — голос его охрипший от холода, но звучит довольно бодро.
— Нас вообще-то уже встречают, — Хосок хрипло усмехается, кивнув головой в сторону единственной фигуры на берегу.
Все оборачиваются.
Тэхён, стоявший чуть в стороне, уже скидывает капюшон. Его лицо бледное от усталости, с синевой под глазами, но в тёмных глазах вспыхивает огонёк — дерзкий, живой, его. Он широко улыбается и быстро спускается по мостику, переходя на твёрдую почву уверенным шагом.
Чонгук срывается с места и врезается в него, обхватывая так крепко, что у Тэхёна перехватывает дыхание.
— Лапуль, ты меня сейчас раздавишь, — хрипит он, но его руки тут же обнимают Чонгука, впиваясь пальцами куртку.
— Замолчи, — шёпотом произносит Чонгук.
И Тэхён замолкает, но с победной улыбкой на губах. Он вернулся домой. Это чувство переполняет его настолько, что вытесняет всю усталость.
Джин, Ёнхван и Хосок спускаются по трапу с тяжёлыми рюкзаками и коробками в руках. За все мучительно долгие дни поисков в вымершем Пхохане они наскребли достаточно еды, медикаментов и, что важнее всего, канистр с топливом, чтобы дотянуть до весны. Пришлось рисковать, уходить дальше, но это того стоило. Теперь они не будут такими расточительными, а с первыми проталинами — покинут этот ледяной капкан. Город, даже опустевший и полный опасностей, даст больше возможностей, чем остров, окружённый со всех сторон коварным морем.
— Пошлите на базу, голубки, — зовёт Джин с улыбкой.
Чонгук с трудом заставляет себя отстраниться от Тэхёна и принимает из рук Ёнхвана коробку. Тэхён берёт вторую коробку, и они бредут обратно к базе, сбившись в нестройную группу. По дороге Чонгук, не выпуская ноши, забирает брошенного кролика и кладёт сверху — Церберу сегодня будет праздник.
База встречает их гулкой тишиной, которая тут же взрывается суетой. Люди, ещё утром готовые грызть глотки друг другу из-за пустой миски, замирают в дверях, в проходах. А потом тишина сменяется шёпотом, который перерастает в гул благодарностей. Истеричка-жена терапевта стоит, прижавшись к мужу, и смотрит в пол. Её щёки пылают стыдом, который, возможно, спасёт её в будущем.
Ада и Кэнди, как две фурии, вырываются вперёд, хватают коробки из рук усталых мужчин и убегают на кухню, чтобы поскорее приготовить обед.
Ёнхван ловит на себе тёплый взгляд Чимина. Тот стоит в стороне, прислонившись к косяку, руки в карманах, но всё его существо выражает такое напряжённое внимание, что это видно за версту. Он сбрасывает с лица маску усталой суровости и улыбается ему — открыто, без привычной сдержанности, с той нежностью, которую они обычно прячут в полумраке и коротких перепалках.
Чимин на долю секунды теряется, но затем уголки его губ дрогнут. Он отвечает своей безудержно счастливой улыбкой. Слова пока не нужны. Они будут позже. В тишине. Наедине.
Хосок не участвует в общей суматохе. Он, сбросив рюкзак у порога, уже спешит к генеральскому блоку, где осталась часть его души.
А Тэхён, поставив коробки на пол, натыкается взглядом на Дон Су, который стоит возле лестницы на второй этаж. Лицо его застыло в каменной маске, но глаза пылают холодным огнём ненависти из-за несбывшейся надежды.
Уголок губ Тэхёна медленно ползёт вверх, образуя насмешливую ухмылку. Она бьёт прямо в сердце отцовской боли.
— Тэ, — Чонгук резко дёргает его за рукав, отрывая от этого немого поединка. — Это что было?
Тэхён медленно переводит на него взгляд. В тёмных глазах ещё играют отсветы только что зажжённого конфликта, но они смягчаются, становясь глубже, теплее, преднамеренно игривыми.
— Хочешь сходить со мной в душ? — голос звучит низко, хрипло от усталости. Он прекрасно знает, что «папашка» слышит это.
Чонгук кивает и бросает взгляд на отца, который будто бы готов прямо сейчас взорваться от такой вопиющей наглости.
Значит, тогда на берегу между ним и Тэхёном что-то было. Что-то важное и ядовитое. И он намерен это выяснить.
Они заходят в душевую. Тэхён закрывает дверь на задвижку, отсекая внешний мир, и сразу же с облегчением человека, скинувшего тяжёлые доспехи, начинает стягивать с себя промёрзшую, пропахшую дымом и потом одежду. Он сбрасывает её на единственный шаткий стул.
Чонгук медленнее расстёгивает свою куртку, но взгляд его не отрывается от Тэхёна. Следит за тем, как обнажаются знакомые линии плеч и спины, которая покрыта свежими синяками.
— Может, ты мне расскажешь, что между вами произошло? — прямо спрашивает он.
Тэхён, уже полностью обнажённый, вздрагивает от колючего воздуха, но не отвечает. Он забегает в душевую кабинку, хватается за рычаг смесителя и резко включает воду. Первые ледяные брызги заставляют его сжаться, но он терпит, начиная настраивать температуру. Ему не хочется рассказывать. Лапуля и так измотан, нервная система на пределе. Зачем ворошить эту грязь? Ему самому наплевать на старика и его немые проклятия.
Но Чонгук не отступает. Он сбрасывает последнюю одежду на пол и подходит к кабинке. Открывает дверь, впуская клубы пара наружу, заходит внутрь и закрывает её за собой. Он прижимается к Тэхёну со спины, скользя мокрыми руками по его мокрой груди, притягивая ближе к себе.
— Пожалуйста, — произносит Чонгук, губами касаясь его плеча.
— Он ничего мне не говорил, — выдыхает Тэхён, медленно поворачиваясь к нему в тесном пространстве кабинки. — Просто посмотрел так, будто я самое настоящее зло в этом мире.
— Я поговорю с ним, — машинально отрезает Чонгук.
В его глазах, только что смягчённых близостью, снова вспыхивает холодный огонь, а пальцы сжимаются в кулаки.
— Эй, — Тэхён мягко кладёт мокрую ладонь на его щёку, заставляя встретить свой взгляд. — Оно того не стоит. Мне плевать на всех в этом мире, кроме тебя. Ты это знаешь.
— Нет, — Чонгук качает головой, и капли воды с его волос разлетаются в стороны. — Он должен знать, где проходит граница. Должен понять раз и навсегда.
Тэхён видит его упрямство, его готовность ринуться в бой за него, даже если противник — родная кровь. Что-то внутри него сжимается от странной смеси гордости и боли. Он не хочет этой войны. Но видит, что отговорить не выйдет. По крайней мере, словами.
Тэхён закусывает нижнюю губу, и во взгляде появляется темнота, перед которой Чонгук никогда не мог устоять. Он наклоняется, прикасаясь губами к мокрой коже на его шее, — нежно, почти невесомо, стараясь успокоить внутреннюю бурю другим способом.
Чонгук вздрагивает. Из его груди вырывается короткий, сдавленный звук. Протест замирает на языке. Губы Тэхёна скользят ниже, оставляя влажный, горячий след по острым ключицам, и всё внутри сжимается, а затем раскалывается волной стремительного жара. Он закрывает глаза, стараясь сосредоточиться на ощущениях. На губах, которые опускаются всё ниже, целуя его торс и фиолетовую полосу шрама на нём. Дыхание перехватывает, когда Тэхён плавно опускается перед ним на колени на скользкий пол кабинки.
Взгляд из-под мокрых ресниц тёмный и бездонный. Одна рука Тэхёна обхватывает его бедро для устойчивости, а другая — уверенно, но без спешки — ложится на его возбуждённый член. Медленное, размеренное движение вверх-вниз, изучающее, ласкающее, в то время как его губы и язык продолжают своё путешествие по напряжённому животу.
Чонгук впивается пальцами в его мокрые волосы, сжимая у самых корней. И когда губы Тэхёна плотно обхватывают головку его члена, с собственных губ срывается томный стон. Горячий язык ласкает каждую пульсирующую вену, каждый сантиметр, а стоны становятся чаще, громче, теряя всякую осторожность.
Чонгук перестаёт думать. Он непроизвольно рывками начинает толкаться в горячий рот, пальцы сильнее впиваются в мокрые волосы Тэхёна, притягивая его ближе, глубже, почти принуждая.
И чувствует полную отдачу — Тэхён не сопротивляется, позволяет вести себя, управлять темпом и глубиной, издавая лишь приглушённые, хриплые стоны, которые приятно вибрацией проходят по всему телу.
Чонгук опускает на него взгляд сквозь пелену пара. Видит его прищуренные глаза, покрасневшие от напряжения губы. В нём всё взрывается от этого вида. Он начинает двигать бёдрами грубее, быстрее, задавая жёсткий, требовательный ритм. Тэхён принимает его, лишь шире раскрывая рот, чтобы взять всё, что ему дают.
Кончает Чонгук достаточно быстро, не выдерживая этого головокружительного ощущения. Волна накатывает с такой силой, что он на миг глохнет, не слыша собственного выкрика.
Тэхён сглатывает горячую сперму, не отрываясь. Затем он медленно, с ленивой грацией кошки, отстраняется. Сперма и слюна тонкой нитью тянутся между его опухшей губой и головкой члена Чонгука, пока не рвутся. Тэхён выпрямляется во весь рост перед ним, вода омывает его лицо, смывая следы. Он тяжело дышит, его собственное возбуждение явственно выпирает между бёдер, но в глазах — власть, которую он только что добровольно отдал и теперь вновь берёт в свои руки.
Он смотрит на Чонгука, который опирается рукой о стену, грудь вздымается, глаза закрыты. И наклоняется снова, но теперь просто чтобы поймать его губы в короткий, солёный от воды и спермы поцелуй.
— Успокоился? — хрипит прямо в губы.
— Ещё бы, — выдыхает Чонгук и опускает лоб на плечо Тэхёна, чувствуя, как остаточная дрожь постепенно покидает тело. — Я… не был слишком грубым?
Тэхён коротко и хрипло смеётся прямо у его уха, а его руки, скользящие по мокрой коже Чонгука, опускаются к ягодицам и жадно, почти грубо сжимают их, срывая с любимых губ шумный выдох.
— Лапуля, — звучит снисходительно и нежно одновременно, — ты был именно таким, каким мне нужно. Живым. Настоящим. Моим.
— Значит, всё в порядке, — произносит он.
Руки Тэхёна теперь уже скользят между ягодиц. Чонгук резко вдыхает, когда один палец входит в него без предупреждения, но без сопротивления.
— Иначе и быть не могло, — хрипит Тэхён на ухо, опаляя ушную раковину горячим дыханием. — Ты же весь мой.
Он добавляет второй палец, растягивая, готовя, и Чонгук стонет, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Боль смешивается с наслаждением, граница стирается. Он толкается навстречу, требуя больше, глубже, грубее, движением бёдер показывая, насколько ему этого не хватало.
Тэхён вынимает пальцы, и Чонгук издаёт жалобный протест, но тут же чувствует, как сильные руки разворачивают его и прижимают грудью к холодной, влажной плитке стены. От резкого контраста кожа покрывается мурашками.
И затем — напор. Медленный, неумолимый, разрывающий. Чонгук кричит, голос разбивается о кафель, пальцы царапают плитку. Тэхён входит в него полностью, одним безжалостным толчком, заполняя, стирая всё, кроме этого жгучего, совершенного соединения.
На секунду они замирают, оба тяжело дыша, приспосабливаясь, сливаясь в одно целое в тесноте кабинки. Потом Тэхён начинает двигаться.
Ритм задаётся с яростью обладания, что была в их объятиях на берегу, тем же облегчением, что прорывается в душе́. Тэхён обхватывает его шею рукой, чуть сжимая, и прикусывает мочку уха. Каждый толчок жёсткий, точный, выбивающий из Чонгука отрывистые, хриплые стоны. Он отдаётся этому полностью, откинув голову, позволяя телу раскачиваться в такт мощным движениям, чувствуя, как каждый влажный шлепок выбивает из него всё лишнее.
Ритм нарастает, становится глубже, неистовее. Тэхён отпускает его шею, и обе его руки теперь впиваются в бёдра Чонгука, притягивая, направляя каждый толчок. Звук их тел — хлёсткий, влажный, непристойный — гулко отдаётся в кафельной кабинке, заглушая даже шум воды. Пар стелется плотной пеленой, скрывая их от воображаемых глаз.
Чонгук теряет опору, колени подкашиваются, но Тэхён не даёт упасть, прижимая к стене всем весом своего тела. Он хватается за выступ смесителя, костяшки пальцев белеют от напряжения. Каждое движение Тэхёна посылает волну огня по позвоночнику, заставляя мускулы живота судорожно сжиматься. Вновь возбуждённый член, зажатый между собственным телом и холодной плиткой, болезненно пульсирует.
— Тэ… я… — голос срывается на стон, когда пальцы Тэхёна смыкаются вокруг его члена.
Ритм руки Тэхёна идеально синхронизирован с ритмом его бёдер — безжалостный, доводящий до безумия. Чонгук больше не может дышать. Весь мир сужается до приятного трения внутри, до жара ладони снаружи. Он видит вспышки под веками, чувствует, как что-то огромное и неудержимое копится в самом низу живота, готовое взорвать его изнутри.
— Сейчас... я не... — он пытается предупредить, но слова растворяются в новом стоне.
— Знаю, — хрипло бросает Тэхён. — Вместе. Дай мне всё.
И Чонгук сдаётся. Он перестаёт сопротивляться, перестаёт пытаться что-то контролировать. Он просто падает в ощущения, в темноту за закрытыми глазами. Оргазм накрывает его с головой, не волной, а целым цунами. Тело выгибается, крик разрывает горло, но теряется в общем гуле воды и их стонов. Он кончает толчками, горячая сперма бьёт на стену и на руку Тэхёна, а внутри него всё сжимается, сжимается, сжимается, выжимая последние капли удовольствия, смешанного с болью.
Через два толчка Тэхён срывается. Его движения становятся резкими, хаотичными, теряя всякий ритм. Глухой, сдавленный стон вырывается из его груди, а следом по телу растекается сладостная нега.
Тишина оседает на влажные стены кабинки. Вода стекает по их телам, смывая все следы. Отдалённо слышится шум казармы. Чонгук обмякает и стоит на ногах только благодаря тому, что Тэхён всё ещё прижимает его к стене, всё ещё внутри него.
Тэхён первым приходит в себя. Он медленно, осторожно выходит, и Чонгук вздрагивает от внезапной пустоты. Но руки Тэхёна тут же ловят его, разворачивают, прижимают к себе. Грудь к груди. Сердце к сердцу, бьющемуся так же часто и громко.
Ни слов, ни взглядов. Тэхён просто опускает голову, утыкаясь лицом в мокрые волосы на виске Чонгука. Его дыхание постепенно выравнивается. Он ласково проводит ладонью по его спине, как бы проверяя: цел, здесь, мой.
— Я теперь точно буду спать как убитый, — со смешком нарушает тишину Чонгук.
— Цель достигнута, лапуль, — губы Тэхёна шевелятся на его коже. — Но сначала надо дойти до кровати. А я, честно, сам еле стою.
Чонгук отвечает тихим, почти неслышным «м-м», прижимаясь к нему чуть сильнее. Но через мгновение он делает усилие и сам выпрямляется, хотя его колени всё ещё слегка дрожат от пережитого напряжения.
Они молча, помогая друг другу, вытираются сухим полотенцем. Движения медленные, бережные, лишённые прежней ярости — теперь это просто забота. Натягивают одежду, и ткань кажется странно чужой на разгорячённой коже.
Выйдя из душевой, они попадают прямо как на праздник. В казарме царит непривычно тёплая, почти мирная суета. Воздух насыщен ароматом наваристого супа — Кэнди и Ада, словно две хозяйки на пиру, разливают по мискам густую похлёбку. Люди сидят кучками, разговаривают вполголоса, а не шипят друг на друга. В глазах теперь нет голодного блеска, а простая усталость и, возможно, тень надежды.
Тэхён и Чонгук не задерживаются. Они поднимаются на второй этаж, к своей семье. Цербер, почуяв их, лишь приподнимает массивную голову из своего тёплого гнёздышка у обогревателя и издаёт короткое, недовольное ворчание — мол, потревожили. Потом снова опускает голову и продолжает наблюдать за всеми.
Юнги, закутанный в одеяло, сидит на краю кровати рядом с Хосоком, хрипло кашляет в кулак и поднимает на них взгляд. Цвет лица у него лучше, только бледная усталость видна.
— О, пришли, — хрипит он. — А мы думали, вы там жить остались.
Тэхён опускается на их койку с таким видом, будто совершил подвиг, и ухмыляется.
— Я смотрю, ты идёшь на поправку. Уже язвить сил хватает.
— Вы от меня так быстро не избавитесь, — парирует Юнги с тенью улыбки. — Я, как та плесень в углу, прижился.
Сидящий рядом Хосок тяжело вздыхает, закатывая глаза. С тех пор, как он на руках перенёс Юнги сюда из генеральского блока, эта бедная, вездесущая плесень упоминается каждые пять минут — то с гордостью, то с мрачным юмором. И где он её только увидеть успел?
— Капитан, хватит уже про эту плесень, — говорит Хосок с усталой нежностью в голосе. — Ты для нас важнее любой плесени на свете. Носить тебя на руках — одно удовольствие.
— Вот-вот, — поддерживает Намджун, выглядящий измотанным, но наконец-то спокойным. — Ты наш талисман. Без твоего ворчания здесь как-то слишком тихо.
— Чушь порете, — отмахивается Юнги. — А сравнение с плесенью — гениально. Вы просто тонкого юмора не понимаете. Она живучая, неприхотливая, и от неё сложно избавиться. Идеальный прототип.
Но по его смягчившемуся лицу видно, что слова и забота семьи действуют на него лучше, чем лекарство. Он откидывается на подушку, ищет ногами опору и бесцеремонно заваливает их на бёдра Хосока, устроившись поудобнее. Вот теперь он в полном ажуре.
Чимин и Джин, сидящие напротив друг друга, переглядываются и тихо посмеиваются.
Чонгук, тем временем опустившись рядом с Тэхёном, уже машинально ищет взглядом отца. Того нигде нет. Уже затаился где-то, как змея подколодная, выжидая. Холодная тяжесть снова сдавливает грудь. Он отводит взгляд, сосредоточившись на тёплом плече Тэхёна, прислонившись к нему. Не сейчас. Эту змею он достанет из-под камня позже. Когда будет готов. И когда у отца не останется ни одной тени, где можно спрятаться.
Ада и Кэнди поднимаются на второй этаж, осторожно неся две дымящиеся миски для тех, кто ещё не попробовал их совместного шедевра. Ада протягивает миску Чонгуку, а тот кивает ей в знак благодарности. Кэнди передаёт порцию Тэхёну и обменивается с ним короткой улыбкой.
Теперь, когда вся семья в сборе, Джин встаёт на ноги. Он медленно обводит взглядом комнату, ощущая тяжесть и тишину. Взгляд скользит по Ёнхвану, молчаливо прислонившемуся к стене. По Чимину, чьи глаза сейчас смягчены и прикованы к своему офицеру с нежностью. По Хосоку, чьи большие ладони медленно гладят ноги Юнги. По Тэхёну и Чонгуку, которые, прижавшись плечом к плечу, с удовольствием уплетают горячую похлёбку. По Кэнди, которая осторожно поправляет выбившуюся прядь в косе Ады, пока та погружена в свои мысли. И наконец — по Церберу. Пёс лежит, положив массивную голову на лапы, но его янтарные глаза открыты и смотрят прямо на Джина, будто взвешивая его слова ещё до того, как они будут сказаны.
— Мы с ребятами на вылазке кое-что обговорили, — начинает Джин, притягивая к себе все взгляды. — По весне, как только лёд сойдёт и можно будет рискнуть — возвращаемся в город. Насовсем. Остров нам не подходит. Тут мы только выживаем, а не живём. В городе хоть шанс есть. Есть кто-то против?
Первым отзывается Юнги:
— Город, так город.
— Я тоже не против, — твёрдо соглашается Кэнди. — Здесь... слишком много призраков.
Намджун вздыхает, потирая переносицу.
— А эти люди? — спрашивает он, кивая в сторону лестницы на первый этаж. — Я рассказывал тебе, Джин. Пока вас не было... это была бомба замедленного действия. Стоило чуть ослабить хватку...
— Я знаю, — Джин перебивает его, не резко, но окончательно. — В своё время они сами решат, как быть. Мы предложим путь. Кто захочет — пойдёт с нами. Кто нет... Нянькаться с ними не будем.
Выживание — это выбор, от которого никуда не деться. Но делают его всегда в одиночку, даже в толпе. Их дело — проложить дорогу для своих. Остальные либо последуют, либо останутся.
— Значит, решено, — просто заключает Ёнхван.
Решено. Слово, которое одновременно обжигает и приносит облегчение. И так будет всегда, пока они живы: конец одной битвы — лишь отсчёт времени до начала следующей, в которой они будут бороться вместе.
