Nexodon

Прошла целая неделя жизни на завоёванном острове. За эти дни раненые немного окрепли благодаря помощи врачей и заботе близких. Календарь в кабинете генерала показывает, что холодная осень через пару дней будет готова отдать пост не менее холодной зиме. Но группу это не пугает. Холод только внешний. А внутри всегда находится кто-то, готовый поделиться своим теплом — словом, прикосновением, просто присутствием. Однако в голове каждого крутится один и тот же назойливый вопрос: а что делать дальше? Миссия, ради которой они проделали этот адский путь, завершена. Безопасное место нашли. Ответы — получили. Пусть эти ответы и похожи на смертный приговор с отсрочкой. Но общими усилиями они нашли в нём лазейку — гипотезу о латентности, которая стала новой верой. Стоит ли оставаться на этом острове, где каждый камень пропитан болью, где из каждой тени выглядывает память о кровавой бойне? Не будет ли лучше собрать всё полезное, что можно унести, погрузиться на ту же яхту и уплыть обратно на материк, чтобы найти своё, чистое от чужих кошмаров место? Свой уголок в этом прогнившем мире. Джин, стоя на кухне и медленно помешивая густой, наваристый суп в кастрюле, задаётся этими вопросами. Ответов для себя не находит. Рана на спине всё ещё ноет тупой болью. Поднимать что-то тяжёлое и делать резкие движения нельзя. Как сказал хирург, пуля застряла в ребре, образовав не только трещины, но и дыру. Поэтому сейчас его тело снова стягивает тугой эластичный бинт. Да уж, с рёбрами ему явно не везёт. Но это всё равно в тысячу раз лучше, чем лежать погребённым в сырой земле где-нибудь на берегу моря. Вместе с ним на кухне находится Намджун. Он сосредоточенно жарит на отдельной сковороде ломтики говядины. Аромат стоит умопомрачительный. Сам Намджун выглядит расслабленным, даже умиротворённым. Джин откладывает половник и, опёршись ладонями о столешницу, поворачивается к нему. — Наму, — тихо зовёт он, нарушая тихое потрескивание масла на сковороде. — О чём думаешь? Намджун оборачивается, вскинув брови в лёгком удивлении. — О том, как скоро попробую это мясо, — честно отвечает он, указывая на сковороду. — И о том, чтобы не пережарить. Оно слишком ценное, чтобы испортить. — И всё? — Джин смотрит на него пристально. Глаза Намджуна начинают бегать по кухне, словно пытаясь найти ответ в обстановке. Он не понимает, чего ждёт от него Джин. Серьёзного разговора о будущем? Признания в собственной растерянности? Намджуну это не по душе. Он всегда предпочитает действия рефлексии, а в моменты неопределённости инстинктивно искать опору. И для него такой опорой является Джин. Поэтому он решает перейти на проверенную схему — лёгкий, почти защитный флирт, надеясь найти в нём спасение от тяжёлых мыслей. — И о тебе, — на его губах появляется мягкая, чуть виноватая улыбка. — Каждый день радуюсь, когда вижу тебя живым. Даже когда ты хмуришься, как сейчас, — радуюсь, потому что вижу. А когда улыбаешься… так вообще готов от восторга улететь на Марс без скафандра. Джин невольно усмехается, отводя взгляд к запотевшему окну. Сколько лет они знакомы, столько же Намджун себе не изменяет. В моменты растерянности, неуверенности или когда чувствует, что Джин уходит в себя слишком глубоко, он всегда начинает говорить что-то этакое. Глупое, преувеличенно-романтичное, чтобы вытащить его, чтобы напомнить о простых вещах. — Ведёшь себя как шестнадцатилетний подросток, который впервые влюбился, — выдаёт он, но без грубости. — Наверное, я разучился флиртовать по-взрослому, — нервно посмеивается Намджун, снова отвернувшись к сковороде и судорожно переворачивая мясо. — Всё, что осталось — это искренний восторг. И он, похоже, навсегда. Прости. «Прости», — сказал он, как будто это проблема. Как будто эта простодушная, неизменная преданность служит чем-то, за что нужно извиняться в мире, где всё развалилось на части. Джин вздыхает, и боль в спине напоминает о себе тупым уколом. Он смотрит на расслабленную спину Намджуна, и вопрос «что делать дальше» вдруг перестаёт казаться таким глобальным и неразрешимым. Потому что каким бы ни был ответ — уплыть или остаться, — он будет принимать его не один. Рядом будет этот «шестнадцатилетний подросток» с пережаренным мясом и готовностью улететь на Марс. Просто потому, что Джин улыбнулся. — Ничего страшного, — тихо произносит он, больше самому себе. — Мне… нравится твой стиль. Даже если он немножко глупый. Намджун оборачивается, поймав его взгляд. Его улыбка становится спокойнее, увереннее. — Тогда, родной, — говорит он, подмигнув, — может, перестанем думать о будущем и просто пообедаем? Пока суп не остыл, а мясо не сгорело. А там… видно будет. И Джин, глядя на него, вдруг понимает, что Намджун, возможно, единственный из них, кто сейчас не задаётся вопросом «что дальше». Для него «дальше» — там, где Джин. В этой простой, безрассудной логике есть своя невероятная сила. Но всё же не все разделяют такое мнение. Ёнхван стоит на берегу, смотря на линию горизонта, где серое небо сливается с синей водой. Холодный, солёный ветер бьёт в лицо, заставляя глаза слезиться, но он не моргает. Его нога, хоть швы и сняли, ноет и от холода, и от долгого стояния. Но она не останавливает. Мысль о том, чтобы уплыть прямо сейчас, кажется единственно логичной. Он выполнил то, ради чего сблизился с этими людьми — общая угроза уничтожена. Теперь они имеют свой остров, свою хрупкую стабильность. А он остаётся лишним элементом в чужой сложившейся системе. Катер у причала — самый подходящий вариант для продолжения собственного пути. Внезапно позади раздаётся крик, заставляя его обернуться: — Цербер, а ну стой, чёрт! Прямо на него несётся огромный пёс. В его зубах зажат автомат Калашникова. А за ним, с лицом, искажённым яростью и недоумением, бежит Чимин. Ёнхван замирает, оценивая ситуацию. Не атака. Что-то другое. К его удивлению, Цербер останавливается возле него и выплёвывает автомат ему под ноги. А затем садится рядом, вытянувшись в струнку, как верный пёс при выполнении команды. Янтарные глаза смотрят то на Ёнхвана, то на подбегающего Чимина. Чимин подскакивает к ним, запыхавшийся, лицо раскраснелось. — Ты… — говорит он, с трудом переводя дух и тыча пальцем в пса. — Какого… мать твою… делаешь? Я его чистил! Цербер лишь презрительно фыркает и делает выразительное движение мордой — тычок в сторону Ёнхвана, потом снова на Чимина. Явный, почти человеческий жест: «Смотри на него! Говори с ним!» Чимин переводит взгляд на Ёнхвана. Он внимательно осматривает его собранную позу, рюкзак за плечом, берег, уставленный судами, море. Понимание накрывает его, как ледяная волна. Он выпрямляется, и всё раздражение, вся суета из-за пса мгновенно испаряются, сменяясь холодным, обманчиво равнодушным выражением. — Хоть бы попрощался, — бросает он. — Тебе нужно моё «прощай»? — спокойно спрашивает Ёнхван. Чимин чувствует, как внутри закипает знакомая острая злость. Этот офицер — её воплощение. Он всегда был сдержанным, учтивым, с холодной головой благодаря своей карьере адвоката. Но рядом с Ёнхваном превращается в сгусток неконтролируемых эмоций. Это бесит его больше всего. — Нет, — резко, почти отрывисто отвечает он. — Мне ничего от тебя не нужно. Вообще. Цербер издаёт такой глубокий, протяжный, вздох, что оба невольно переводят взгляд на него. Пёс сидит, уставившись на них с явным неодобрением. Он не просто так стащил оружие. Он специально устроил эту встречу. Загнал Чимина сюда, к уходящему человеку. Заставил их стоять друг напротив друга. Он словно пытается сказать: «Решайте уже что-нибудь, идиоты. Пока ещё есть время». — Тогда почему ты до сих пор тут стоишь? — прямо спрашивает Ёнхван. Чимин замирает. Этот простой вопрос обрушивается на него с неожиданной силой. Почему он стоит? Автомат уже валяется на песке. Цербер сидит, словно сторож на посту. Можно развернуться и уйти, оставив офицера гнить со своей логикой и своим катером. Но ноги будто вросли в песок. Он смотрит на лицо Ёнхвана, которое за неделю стало немного менее замкнутым, но всё таким же нечитаемым. Смотрит на эту готовность просто взять и уйти, как будто ничего не произошло. Как будто эти недели опасной близости, когда они прикрывали спины друг друга, редкие, вырванные у усталости разговоры у костра — ничего не значили. Были всего лишь тактической необходимостью. Именно эта лёгкость, с которой Ёнхван готов стереть всё это, вызывает в Чимине что-то острое и щемящее, от чего в горле стоит ком. — Потому что… — начинает он, но голос срывается. Он заставляет себя выдохнуть, сжимая кулаки. — Потому что это слишком просто для тебя, да? Просто взять и уйти. Как будто мы для тебя, так и остались просто… попутчиками. Чимин делает шаг вперёд, становясь почти вплотную к Ёнхвану. Теперь в его голосе прорывается странная горечь: — Я ненавижу тебя с первой встречи. Твою выправку, твой шрам, твоё спокойствие. Думал, что тебе нельзя доверять, что ты подставишь нас в последний момент. Но потом… потом ты полез под пули, чтобы вытащить Джина. Ради нас, чужаков. И я не понимаю… Не понимаю, как можно после такого просто взять и уйти. Объясни. Цербер тихонько поскуливает, будто одобряя. Ёнхван же просто смотрит на него. Долго, молча. В его холодных глазах что-то меняется. Не теплеет, но становится сложнее, глубже. — У нас был союз, и я выполнил свою часть в нём. Вы нашли ответы. Своё место. Вы — семья. А я тот, кто выживает в одиночку. Это единственный способ, который я знаю. — Есть и другой способ, — пытается донести Чимин. — Способ, который называется семьёй. Мы все приняли тебя, несмотря на прошлые разногласия. Чёрт, тебя принял даже я! Ты влез под пули за Джина! Ты сражался с нами плечом к плечу! А теперь, как последняя сволочь, собираешься тихо свалить? Ёнхван не меняется в лице. Он неотрывно смотрит в горящие глаза Чимина, видит в них нежелание. Воробушек не хочет, чтобы он уходил. И этот прямой взгляд вызывает в нём странный, сбивающий с толку вихрь чувств. Чувства эти — такие, которых он никогда не испытывал к мужчинам. И такие, которые, как он теперь с удивлением осознаёт, он даже не испытывал к своей невесте. Хотя был уверен, что любит её до безумия. Но Чимин… Само его существование абсурдным и совершенно нелогичным способом перечёркивает весь прежний аккуратный порядок вещей. Его ненависть к нему и нежелание отпускать словно подрывают в нём всё, что только можно подорвать, оставляя после лишь одно — желание ответить взаимностью. Остаться. Принять этот нелепый, иррациональный вызов. Принять эту… семью. Только сам Ёнхван не понимает, почему. Почему именно этот дерзкий, вечно на взводе парень, а не кто-то другой. В этом нет логики, нет расчёта, нет никакой стратегической выгоды. Именно отсутствие причин и необъяснимая тяга к Чимину пугает больше, чем открытая пулемётная очередь. — Почему ты хочешь, чтобы я остался? — вопрос в лоб. Ветер с моря бьёт им в спины, но Ёнхван его не чувствует. Он чувствует только жгучее ожидание ответа, который, возможно, ничего не прояснит, а лишь запутает ещё больше. Но он должен его услышать. — Потому что… — голос Чимина звучит хрипло, неуверенно. — Потому что когда ты полез под пули за Джина… я понял, что ошибался в тебе. Последние сантиметры расстояния сгорают между ними, когда он подходит ближе, а голос снижается до шёпота прямо в губы: — А ещё потому, что когда ты рядом, я не могу просто быть тем, кем был. Ты выбиваешь меня из колеи. Бесишь. Заставляешь чувствовать злость, раздражение, даже эту… эту грёбанную тревогу, когда думал, что тебя убьют. И я ненавижу это. Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать. Но… без этого шума, который ты создаёшь во мне… становится слишком тихо. Слишком по-старому. А по-старому я уже не могу. Не хочу. Если ты уйдёшь, эта тишина вернётся. Ёнхван слушает и понимает, что он — причина чувств и шума в чьей-то душе, который не хотят терять. В этой странной роли есть что-то пугающе притягательное. Что-то, что заставляет его расчётливую логику дать сбой и признать: иногда самое рациональное решение — принять иррациональное. Иррационально ли он поступит сейчас? Да. Безоговорочно. Безумно. Шершавые руки обхватывают щёки Чимина. Прикосновение твёрдое, уверенное, но без грубости. А потом он наклоняется и припадает к его губам. Поцелуй выходит неистовым и сладким одновременно. Похожим на шквал после долгого затишья, на выстрел, разорвавший тишину. В нём — вся накопленная сдержанность, всё недосказанное, вся странная, пугающая тяга, что не находила выхода. Ёнхван целует так, словно пытается доказать самому себе — да, он способен на это. Да, он хочет этого. И в тот же миг понимает, насколько трудно, почти невозможно будет потом сдержать себя в руках. Потому что этот вкус, это тепло, этот ответный трепет под его ладонями — теперь станут новым законом тяготения, против которого его железная воля может оказаться бессильной. Чимин отвечает без колебаний, как будто только этого и ждал. Он обвивает руками талию Ёнхвана. Цепко, почти болезненно, прижимая ближе. Отвечает на поцелуй с той же неистовостью, но и с облегчением, с выдохом долгого напряжения, с признанием поражения — или великой победы — в войне, что они вели друг с другом. Цербер тихо фыркает, разворачивается и с видом исполненного долга начинает неспешно уходить в сторону казармы, оставляя их наедине с бушующим морем и ещё более бушующим внутри чувством, которое уже не спрятать, не отрицать и не назвать просто «союзом». А на маленькой кухне, где пахнет подгоревшим мясом и наваристым супом, собралась остальная часть семьи. Они решили уединиться, отойти от тихих разговоров врачей и их родственников в казарме, побыть только своим важным кругом. Чуть подгоревшие, но щедрые ломтики говядины аккуратно лежат на большой тарелке. Кэнди подцепляет кончиками пальцев ломтик, осматривая его со всех сторон с лёгким скепсисом. — Кто из вас, гениальных стратегов, готовил мясо? — спрашивает она, поднимая бровь. — Я, — без тени раскаяния отвечает Намджун, разливая суп по мискам. — Знаю, оно подгорело чуть-чуть. Но я просто отвлёкся. Он бросает быстрый взгляд на Джина, который сидит на табурете, стараясь не двигать спиной. В его глазах мелькает что-то тёплое и виноватое одновременно. Тэхён забрасывает целый кусок говядины в рот и начинает активно пережёвывать с сосредоточенным лицом. Проглотив, делает глоток воды и кивает с видом истинного кулинарного критика. — Хрустящая корочка, да. Немного отдаёт углём и отчаянием. Но есть можно. Не отравимся. — Зато суп вкусный, — вставляет Юнги, удобно устроившись на столешнице и болтая ногами. Он уже приступил к своей порции. — Не та бурда, которую мы с тобой варили, Кэнди. — Ой, — фыркает она, но с улыбкой. — Тогда у нас выбора особого не было. И он всем понравился! Ты же трескал за обе щеки. Юнги хитро улыбается в ответ. — Но нам следовало бы найти ещё продуктов, — серьёзно отмечает Чонгук, осторожно пробуя суп. — Зима близко. Потом может быть проблематично перебраться через море в город. — Так, — медленно произносит Джин, откладывая ложку. Его спокойный, лидерский голос привлекает всеобщее внимание. — Мы остаёмся здесь? Вопрос, тревоживший всех по отдельности, наконец озвучен. Повисает молчание. Все переглядываются, ища в глазах друг у друга подтверждение или возражение. — Можем остаться здесь на зиму, — первым нарушает тишину Хосок. Он стоит у окна, глядя на темнеющее небо. — Здесь есть стены, крыша, еда, лекарства и горячий душ. Можем в ближайшие дни, пока погода позволяет, сплавать в город, добыть всё необходимое и обустроиться здесь основательно. А как потеплеет… решим. Вернуться в Пхохан, двинуться дальше или, может, и тут обоснуемся, если не передумаем, — он оборачивается к ним. — Как вам такая идея? — Я согласен, — тут же откликается Юнги. — Зимовать в лесу или на развалинах — не самое весёлое занятие. — Почему нет? — пожимает плечами Чонгук, бросая взгляд на спокойное, но уже вернувшее здоровый цвет лицо Тэхёна. — Джин и Тэхён ещё не до конца оправились. Уплывать сейчас в потенциально опасную зону нежелательно. А когда раны затянутся окончательно и потеплеет, сможем отправиться дальше. — Лапуля, — с лёгкой усмешкой говорит Тэхён, — я даже в таком состоянии могу рубить тварей. — Я знаю, — с мягкой улыбкой отвечает он. — Но не хочу, чтобы ты это делал сейчас. Мы все заслужили передышку. — Я согласна с Чонгуком, — поддерживает Кэнди, откладывая, наконец, подозрительный кусок мяса. — Возьмём себе отпуск. Хотя бы на одну зиму. В этом слове — «отпуск» — звучит что-то настолько диковинное, почти забытое, что на лицах у всех появляется слабая, чуть изумлённая улыбка. Оно кажется самой безумной и самой прекрасной авантюрой из всех, на которые они решались. Дверь на кухню с тихим скрипом открывается. В проёме показывается массивная багровая голова Цербера. Он входит с видом полноправного хозяина и ложится в свободном углу, положив голову на лапы, не сводя внимательного взгляда со своей стаи. А за ним, чуть замешкавшись, появляются Ёнхван и Чимин. Они входят вместе, но между ними уже нет напряжённого молчания. Теперь их плечи почти соприкасаются, а в опущенных взглядах читается что-то новое, общее и пока ещё не до конца осознанное. Губы Чимина чуть распухшие, а на скуле Ёнхвана, если присмотреться, виднеется лёгкий след от щетины — мелкие, но красноречивые детали, не ускользнувшие от внимательного взгляда Тэхёна. — Опа-а, — протягивает Тэхён, отложив ложку и оценивающе окинув их взглядом. Уголок рта скользит вверх в едва уловимой ухмылке. — А я думал, ты уже, офицер, уплыл в закат. — Передумал, — коротко отвечает Ёнхван. На секунду воцаряется тишина, но она не неловкая, а скорее понимающая. Все обмениваются быстрыми взглядами — Кэнди едва заметно кивает, Юнги хмыкает, Намджун лишь чуть поднимает бровь, а Чонгук позволяет себе маленькую одобрительную улыбку. — Тогда добро пожаловать в семью! — громко и радушно произносит Хосок, хлопнув Ёнхвана по плечу. — Со всеми её потрохами, подгоревшим мясом и вот этим, — он кивает в сторону Тэхёна, — вечным сарказмом. Теперь ты наш. Обратной дороги нет. Ёнхван слегка кивает в ответ. В его каменном выражении на миг мелькает что-то похожее на… облегчение? Признание? Сложно сказать. Но он не отстранился от хлопка и не поправил куртку. Он просто принимает это, как принимают новый порядок вещей. Чимин, стоя рядом, смотрит на них с гордостью и лёгкой растерянностью. Он ловит взгляд Джина, и тот, ничего не говоря, чуть кивает ему — спокойно, по-отечески. Всё в порядке. И как будто по команде общее напряжение окончательно растворяется. Намджун уже протягивает две миски с дымящимся супом. — Садись, Ёнхван, — говорит Джин своим спокойным тоном, указывая на свободное место за столом. — Суп остывает. А мясо… — он бросает взгляд на Намджуна. — Мясо, как видишь, имеет характер. Но есть можно. Ёнхван медленно кивает и занимает указанное место. Чимин садится рядом. Их колени под столом соприкасаются, и никто не отодвигается. И вот так, в тесной кухне, под присмотром гигантского пса сидят люди, которые ещё три месяца назад были чужими — или даже врагами — а теперь стали кровью, плотью и душой друг друга. Семья наконец-то собралась в полном составе, чтобы просто поужинать, а не выживать. Смеяться над подгоревшим мясом, передавать хлеб, пить тёплый чай и чувствовать тепло надёжного плеча рядом. Ценить эту простую, святую нормальность, вырванную из самого горла хаоса. Да, они остаются. На эту зиму. На эту передышку. В этих стенах, где теперь пахнет их общим бытом, а не страхом. Они будут лечить раны, копить силы и строить не крепость, а дом. Пусть и временный. Но их приключения на этом не заканчиваются. Они знают это. Мир за стенами всё так же полон тварей и тихой, неотвратимой угрозы, что медленно разносится ветром. Они будут продолжать сражаться. За каждый завтрашний день. За каждый клочок тепла и безопасности. За право этой самой семьи просыпаться под одним небом. Потому что теперь это и есть настоящая жизнь. Яростная, выстраданная и бесконечно дорогая. Они её выбрали сами, а защищать будут — вместе.