Путь к Раю

Сожженный заброшенный дом, лес и речка. Тихий ночной пейзаж освещала луна. Отец и сын сидели на берегу и молчали, слушая плеск воды. Когда-то они сидели здесь втроем, всей семьей. Смеялись, улыбались и любили. Наслаждались темнотой и покоем, ожидая рассвета. Теперь все было иначе. Арей тихо плакал, уткнувшись в плечо отцу, а Айон прижимал к себе его голову и гладил по волосам. — Зачем ты поддался ему? — прошептал он тихо. — Если бы он убил тебя, я бы нашел способ вернуть тебе жизнь... Сейчас же это невозможно... Арей зарыдал еще сильнее, вцепляясь когтями в рубашку Айона. Тот крепче обнял его. «Существо, которое из-за меня лишилось разума и воли к жизни... — ненавидя себя, подумал он. — Они правы... Они все правы... Я могу приносить только боль...» Арей утешался тем, что плакал в объятиях Айона. Айона же ничто не могло утешить. Он просто не позволял себе унывать и был уверен, что безвыходных ситуаций не бывает. Бывает недостаточно воли и веры, чтобы преодолеть боль. И все равно ему было больно. Это он был во всем виноват. Арей поднял голову и неуверенно коснулся ладонью его щеки. Айон нашел в себе силы улыбнуться, чтобы поддержать. Хотя бы как мог. — Жизнь дана нам, чтобы любить. Поэтому не бойся прикасаться ко мне и говорить о том, что чувствуешь. Никто не знает, когда мы умрем. Если это случится в следующую минуту, а останется что-то, что ты не сказал или не сделал, будет слишком горько умирать так. Люби, пока ты жив. Не сдерживай себя. Никогда не бойся что-то сказать или сделать... Арей уткнулся в грудь отца. То, что он высказал сейчас, слишком напоминало то видение. Реальность была ужасна, здесь тоже произошло много непоправимого. Но ничего еще не закончилось. Все остались живы. Все, кто был важен. Все шло своим чередом. Айон стал поглаживать пальцами виски сына, слегка массируя. Потом, решив, что этого мало, наклонился и поцеловал в макушку. Арей вцепился когтями ему в руку так сильно, что выступила кровь. Айон слез с бревна, на котором сидел, и промыл рану в реке. Вода была прохладной и легкой. Смывала грязь не только с тела, но и, казалось, с самой души. За руку стянув с бревна Арея, Айон умыл его лицо от слез. На миг вновь ощутив себя взрослым и заботливым родителем. А его — маленьким несчастным мальчиком. Которому отчаянно хотелось помочь. Сын опустил пальцы в воду и провел по ней ладонью. — Может, сплаваем на другой берег? — предложил он. Прохладная вода остудила их горячие головы. И, к тому же, немного подняла настроение. На другом берегу они сидели, уже улыбаясь и обняв друг друга. — Помнишь, как мы здесь вместе плавали, когда ты был маленький? — с нежностью спросил Айон. — Нет, не помню, — признался Арей. — Я мало помню... Я помню, что мы с тобой вместе летали. Это было так здорово — ты поднял меня в самое небо, а мама стояла внизу и улыбалась. И я понял, что мир такой огромный... Когда я сам смог летать, я почему-то никогда об этом не думал... Еще я помню твою улыбку... Ты никогда не желал мне зла, всегда улыбался, был со мной ласков... Когда я попал в Ад, я мечтал об этом забыть... Потому что мне было непросто потерять того, кто всегда мне улыбался... — Это все, что ты помнишь? — Нет... Но я действительно очень мало помню... Какими-то обрывками, я даже не помню точно, когда это было... Например, я помню, как смотрел на то, как лиса пожирает птицу... Я был в каком-то ужасе, видя раздираемое мясо... А ты подошел, спокойно обнял меня, и серьезно и немного грустно сказал, что несовершенная жизнь на этой примитивной планете построена на том, чтобы убивать слабых. Выживает сильнейший, и за жизнь нужно бороться... Но если ты любишь кого-то слабого, ты должен защищать его. Я помню, что долго над этим думал. И, в конце концов, твои слова меня успокоили. Ведь ты любил меня и защитил бы от всего... Еще я помню, как ты в сильный-сильный ливень вышел на улицу. Там была такая тьма, такой дождь — мне из окна почти ничего не было видно. А ты поднял руки к дождю и засмеялся. Ты полчаса стоял под холодным проливным дождем с таким выражением, будто на тебя снизошло неземное блаженство. Я выбежал к тебе, хотя мама кричала мне вдогонку, чтобы я вернулся. А ты подхватил меня на руки и прижал к своей мокрой груди. На улице было холодно, а мне стало вдруг так тепло... Вообще, сколько бы я ни старался, я все равно не могу вспомнить ничего плохого о своем детстве... — Тогда зачем ты стараешься? — улыбнулся Айон, прижимая сына к себе и целуя в висок. — Уже незачем... — улыбнулся Арей в ответ. Айон коснулся его губ, нежно огладив тяжело вздымающуюся грудь. Арей хрипло вздохнул, прикрывая глаза. — Ночью здесь так тихо... — прошептал он, ложась к отцу на колени. — Так хорошо... Айон нагнулся и поцеловал его в лоб. — Да... — согласился он. — Очень тихо... Здесь забываешь обо всех проблемах... Вся суета осталась далеко... Он гладил сына по голове, массировал на висках и за ушами, перебирал пряди мокрых волос. Арей довольно щурился и хрипло мурлыкал, пока руки отца скользили по голове, старательно лаская. Это было особенно приятно. Порой до дрожи — где-то там притаилось множество эрогенных зон. — А все-таки, я ни о чем не жалею... — улыбнулся Арей. — Я счастлив... Лежа у отца на коленях, он смотрел в темное небо. Звезды скрывались за тучами, с речки дул прохладный ветерок, а в лесу пели птицы, и до демонов доносились тихие звуки их музыки, услаждая слух. — Сейчас начнется дождь, — сообщил Айон, запрокинув голову и осмотрев заволоченное облаками небо. — Может, нам лучше вернуться в Элизиум? — А помнишь, как в детстве мы гуляли под дождем? Мне это так нравилось... На лицо упала капля, за ней еще одна. Арей вскочил и, одной рукой обняв отца за шею, подставил другую дождю. Капли падали на распахнутую ладонь все с большей силой. Дождь превращался в ливень. С лица не сходила улыбка. И как будто бы становилось легче дышать. — Дождь похож на слезы Бога. Живительные и дающие людям радость... Я помню, как умирал в аду своего разума, надеясь поймать хоть каплю этих слез... Ты обещал, что сделаешь меня счастливым... Ты повторял это столько раз, что я поверил... Ты говорил, что любишь меня... Он прижался щекой к щеке отца, и тот поцеловал его тонкие губы. — Ты был моим проклятьем, и в то же время величайшей радостью... Арей... Айон развернул сына к себе и серьезно посмотрел ему в глаза. — Арей... Я всю жизнь распоряжался тобой, как вещью... Я никогда не пытался понять, чего ты хочешь... Я всегда злился на тебя за все, чего ты желал... Теперь я хочу спросить, чего ты хочешь? На самом деле — чего? — И ты позволишь мне сделать то, что я сейчас скажу? — недоверчиво хмыкнул Арей. — Да... Нет... Не знаю... Это зависит от того, что ты скажешь... — Сначала пообещай, что позволишь мне это сделать. — Арей... Я не могу этого пообещать... — Ты мне не доверяешь? Думаешь, я скажу, что хочу уничтожить бытие? Арей смотрел отцу в глаза. Прямо, с непоколебимой уверенностью, с решительным вызовом. Айон видел в его взгляде мудрость и волю настрадавшегося старика. И в то же время что-то давно знакомое, то, что так в нем любил. Это были глаза того ребенка, который так же смотрел на него много лет назад. Слишком давно. — Хорошо... Я доверюсь тебе... — сдался Айон, гладя его по щеке. Арей хитро улыбнулся. — Пообещай, что ты сделаешь то, что я сейчас скажу, — потребовал он. — Да говори уже! — нервно велел Айон. Арей дразняще поцеловал в щеку. — Не надеешься легко отделаться? — А тебе смешно? — Смешно. Тебе тоже будет смешно, когда ты услышишь то, чего так боишься: я хочу быть с тобой. Я хочу создать твой мир. И хочу, чтобы ты помог мне это сделать. Я разделю с тобой твою мечту. И еще: ты обещал, что сделаешь все, что я скажу. Я хочу, чтобы ты принимал меня таким, какой я есть. Не забудь, ты обещал. Это все, чего я хочу. И это правда. А еще я хочу, чтобы ты меня любил. Ты веришь? — Арей, прекрати спрашивать меня, верю я тебе или нет! Конечно, верю! — «Лживой твари»? Между прочим, ты сам меня так назвал. — Я тебя много как называл... Ты меня тоже... Давай не будем об этом вспоминать. — Я сказал тебе правду. А теперь ты ответь мне — ты считаешь мою душу гнилью? Айон замялся и отвел глаза. Вряд ли он горел желанием отвечать. Он скорее предпочел бы, чтобы перед ними сейчас рухнул метеорит и отвлек от этого разговора. И они больше никогда бы не вернулись к нему. — Правду, — с нажимом напомнил Арей. Он развернул отца к себе, сверля требовательным взглядом. Он боялся говорить об этом прямо слишком долго. Пришло время все выяснить. Сделать выбор и следовать ему до конца. — Почему ты так хочешь это знать? — ушел от ответа Айон. Арей вцепился когтями в его плечи. — Ответь! — Руки убери. Арей вскочил. Он собирался оставить в прошлом очень важную часть себя. Последовать за мечтой, в которую уже не верил. И ради чего? Чтобы всю жизнь слушать о своей отвратительности? Чтобы его обвиняли за то, кто он есть? — И ты называешь меня лживой тварью?! — психанул он, не сдержавшись. Один-единственный раз он попросил прямоты и честности. Он вообще впервые о чем-то просил. А отец не мог сделать для него даже такую малость. Хотя постоянно закидывал требованиями. — Как ты можешь говорить, что любишь меня, когда считаешь мою душу гнилью?! — Я так не считаю, — осадил Айон, поднимаясь и прижимая к себе. Арей отстранился. — Почему? — напряженно зарычал он, пронзив отца зловещим взглядом и вцепившись в его плечи так сильно, что выступила кровь. Айон хладнокровно оторвал от себя цепкие руки. — Если ты будешь так делать, я передумаю, — улыбнулся он, слизывая с напряженных пальцев свою кровь. — Почему?! — почти переходя на крик, воскликнул Арей. — Эти глаза я люблю больше всего на свете, — с нежностью произнес Айон, гладя по щеке. — Когда ты смотрел на меня с ненавистью, с болью, с любовью... Твои глаза всегда были прекрасны... Я любил твою душу... Я любил тебя таким, каким ты стал... В твоих глазах появилось страдание... Но мне так хотелось, чтобы ты посмотрел на меня так же, как в детстве — беззаботно и радостно, с любовью... Я, наверное, был просто идиотом... У тебя не было больше никого, кроме меня, а я относился к тебе как к врагу... Потому что ты был угрозой... Прости меня, Арей... Прости, мой хороший... Мальчик мой... Любимый... Никогда у меня не было никого дороже тебя... Прикрыв глаза, Арей потерся о ладонь отца, лежащую на щеке. Хотелось верить в это. Айон говорил искренне. Просто ничто не мешало ему передумать. Он погладил по мокрым волосам. И прошептал на ухо: — Я сделаю все, чего ты хочешь. Обещаю... Они еще долго стояли и молчали, слушая шум дождя. Промокшие, прижимались друг к другу и улыбались, чувствуя себя самыми счастливыми на всей Земле. Объятые надеждой. Верой друг в друга. Сомнений было так много. Но оба видели свое будущее лишь в одном-единственном выборе. Истина была известна давным-давно. — В той реальности он убил тебя, — тихо шепнул Арей. Голос, почти заглушаемый ливнем и раскатами грома, звучал слишком слабо. Едва различимо в этой бушующей буре. — Той реальности нет, — улыбнулся Айон, гладя по волосам. — А в этой я никогда тебя не оставлю... Любимый мой... — Я хотел определиться, хотеть мне твоего рая или своего небытия, — продолжал Арей, зарывшись лицом в его рубашку. — Если бы ты умер, выбор сделать было бы проще... Но, только увидев твою смерть, я понял, что совсем этого не хочу... Я хочу тебя... Только тебя... Он мрачно усмехнулся, поднимая голову и с любовью глядя на отца. — Если к тебе прилагается рай, пусть это будет приятным бонусом, — произнес он насмешливо. — Избавь меня от моих страданий... Они не нужны мне! Мне нужен ты! Айон впился жадным поцелуем в его губы. Наконец сын принадлежал ему душой и телом! Наконец возжелал его мечты! Арей уселся обратно на бревно и утянул отца за собой. От сумасшедшего счастья кружилась голова, и земля уходила из-под ног. На какие-то мгновения хотелось позволить себе эту слабость. Нырнуть в сладостную негу этой ненадежной любви. Погрузиться с головой. Поверить. Главное — поверить. Это было сложнее всего. — Люди просто слишком глупы, чтобы понять, что страдают, — усмехнулся Айон, с вожделением лаская тело сына. Не особо надеясь на приятное продолжение. Получая удовольствие уже просто от того, что может делать это. Что это не в последний раз. — А ты... не виноват, что способен это осознавать. Как и я... — Ад — не то место, где можно длительное время сохранять разум, — хмыкнул Арей, запуская пальцы в промокшие седые волосы. — А я живу в аду уже много лет. Ты уверен, что я все еще способен что-то понимать? — Ты умнее всех, кого я знаю, — с нежностью улыбнулся Айон, собирая губами капли дождя с его лица. — Просто ты сумасшедший. Арей расхохотался, роняя голову ему на плечо. — Да-да, мы будем сидеть в одной палате, помню, — криво ухмыльнулся он. — Я привяжу тебя к кровати и буду наслаждаться обществом такого же сумасшедшего, как и я. Я с тебя не слезу, пока ты сознание от усталости не потеряешь. Айон усмехнулся, перекидывая ноги сына через свои колени и притягивая его к себе. Заставляя изогнуться податливое тело. Такое тощее и гибкое. Немощное. Все еще родное. Хоть в нем уже и не осталось души. — И сколько же это будет длиться? — шепнул он жарко. — И, самое главное, кто же из нас устанет первым? — Первым устанет врач психбольницы от наших стонов, — засмеялся Арей, целуя в щеку. Айон прижал сына к себе, нежно очерчивая руками контуры его тела. Скользя бережными прикосновениями по выпирающим ребрам. Жесткий и колючий — он был таким и на ощупь, и в общении. Арей обхватил одной рукой шею отца, другой оглаживая его мускулистое плечо, в которое не так давно впивался когтями. Наверное, он был обречен вечно блуждать между любовью и смертью, болью и наслаждением. Это был его крест. Его проклятье. Его суть. Он проживал то, что нес в себе. — Уже весна... Снова... — тихо прошептал он. — Уже больше года прошло с того дня... Когда мы вновь обрели друг друга... — Сколько же всего изменилось, — усмехнулся Айон. — И как же я рад, что все так произошло... — А в той реальности твой братец убил тебя, — хмыкнул Арей, лукаво глядя на него. — Убил, развернулся и ушел. — Вот наглец, — захохотал Айон, подхватывая сына на руки. — Надо будет наказать его за это. Арей уткнулся отцу в плечо, изгибая губы в ухмылке. — Ему это не поможет. Ты его сразу вешай или сжигай, чтоб наверняка. Айон опустил сына на мокрую траву и сам сел рядом, приникая к его манящим бледным губам. Арей недовольно отстранился, вопросительно приподнимая бровь. — Это что еще за мокрая, грязная и противная романтика? Или у тебя мозги на радостях отключились? — Да не ворчи, — засмеялся Айон, покрывая поцелуями его плечи. — Я люблю тебя. — Люби меня в чистом доме, — раздраженно огрызнулся сын, вставая. — Пошли ко мне. В моей спальне, может, и пыльно, зато сухо и тепло. И, в отличие от твоей нынешней обители, там нормальная широкая и удобная кровать. Айон вновь заключил его в объятия. — Что за противопоставление? — весело усмехнулся он. — У нас же теперь все общее. Мы, вроде как, пришли к взаимопониманию. — Общее? — хмыкнул Арей, закатывая глаза. — Мне ничего твоего принадлежать не может. — Тебе принадлежит моя мечта, — с улыбкой шепнул Айон. — Я тебе принадлежу... Сын с ухмылкой притянул к себе за ворот. — Ах, значит, принадлежишь, — произнес он лукаво. — Ну-ну. Дурачась и веселясь, Арей с болью осознавал, что ничего не испытывает к отцу, кроме всепоглощающей жажды его помощи. Только ад занимал все мысли. И только как своего спасителя он любил наивного Айона, желающего поделиться с ним мечтой. Не хотелось ни его рая, ни его счастья, ни его любви. Хотелось просто развеять тоску и не проходящую боль. С утра разбудил поцелуй в лоб. Арей открыл глаза и сощурился на яркие лучи солнца, выглядывающие из открытого окна. Увидев склонившегося над ним улыбающегося Айона, он улыбнулся в ответ. — Так приятно встречать новый день с тобой... — прошептал он, обнимая отца за шею. И даже почти не лукавил. Это было в разы приятнее очередного кошмара. Пока кошмар не приходил наяву. Айон поцеловал в глаза. — Признаться, сам уже не припомню, когда мы с тобой последний раз вместе встречали новый день... Арей сел на кровати. День начинался лучше, чем предыдущие. Пока в голову внезапно не ворвались воспоминания о вчерашней ночи. Холодные скользкие щупальца отчаяния проползли в сознание, опутывая и не давая пошевелиться. Запоздалая боль пронзила все тело. Арей схватился за голову и вцепился когтями себе в волосы, бессознательно желая новой болью заглушить первую. Это настигало всегда и везде. В самый неподходящий момент. Отравляло жизнь. Реальности накладывались друг на друга. И невозможно было выбрать, какая действительно стоит того, чтобы ее жить. Айон взял за запястья, заставляя отнять руки от головы. Оглядев оставшуюся на когтях кровь, Арей нервно усмехнулся и опустил глаза. Неужели он настолько сильно ненавидел себя? Чувствовал вину перед отцом? Разрушал себя нарочно? Заслуживал ли он вообще большего, чем то, что имел? Айон прижал сына к себе и нежно поцеловал его раны. — Арей... — тихо-тихо прошептал он ему на ушко. — Пожалуйста, не надо причинять себе боль... — Конечно, это ведь твоя работа, — процедил сын. Айон еще крепче обнял его. — Ты прав... Он сжал в руке ладонь сына и облизал кровь на напряженных пальцах. Удивительно, что Арей не оттолкнул. Айон физически ощущал исходящую от него сейчас враждебность. — Твоя кровь имеет такой странный вкус... — произнес он, закрыв глаза, словно пребывал на небесах в неземном наслаждении. — Он и противен мне, и одновременно притягателен... Твоя душа похожа на полуразложившийся труп. Мне больно на это смотреть. Когда ты был маленьким, твоя душа была полна жизни. Конечно, в ней была тьма, но я не думал, что она станет тем, чем является теперь... — Значит, в детстве я был для тебя идеальным сыном? — мрачно хмыкнул Арей. — Да, но зря я тебе все это говорю... Теперь ты еще больше меня возненавидишь... Но ведь я все равно тебя люблю... Собрав весь свет в своей душе, невзирая на тьму в тебе... — Если бы я сохранил свет своей души, ты бы ведь никогда не посмел относиться ко мне как к низшему существу, недостойному свободы воли? — Отчасти, да. Но, Арей... — Молчи. Я больше ничего не хочу слышать. — Арей... — Я сказал: молчи! Отец ласково погладил по волосам. Кровь несла информацию о душе. И если ему был противен ее вкус... Правитель Ада был во всем виноват. Правитель Ада сотворил с ним это. Забрал у отца. Лишил души. Сделал немощным безумцем. Позволил сбежать из Ада — но это все еще был уготованный им путь. Отец прижался губами к щеке. Ласковый, любящий. Готовый одарить семейным теплом. Боль от его прикосновений постепенно стала отступать, утихая. Арей, наверно, впервые в жизни почувствовал, как они на самом деле близки. Казалось, что никогда раньше отец не понимал так, как в это мгновение. Потому что просто заткнулся и ласкал. Вся боль вдруг ушла куда-то, и захотелось полностью отдаться этому чувству, не вспоминать ни о ненависти, ни о страдании, ни о чем вообще. Обняв Айона за шею, Арей увлек его на постель, припадая к жарким и пылким губам. Арей мирно сидел в гостиной и внимательно разглядывал только что собранный прибор на предмет мелких огрехов, когда со спины подкрался Айон и взял за шею. Внезапно, без предупреждения. Арей вздрогнул и вскочил, но отец не убрал руку. Лишь сжал сильней. — И как это понимать? — спросил Арей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Расслабься, — усмехнулся Айон, поглаживая шею сына большим пальцем. — Это ничего, что я к тебе спиной? — хмыкнул тот. — Может, отпустишь? — Да нет уж. Мне сейчас категорически нельзя смотреть тебе в глаза. — С чего это вдруг? — Мне надо с тобой поговорить. — Я слушаю. Айон поцеловал его в затылок. Как же сложно было начать... Арей постоянно что-то обещал. Постоянно клялся быть рядом и поддерживать. А потом вновь кидался обвинениями. Внушал, что ничто не способно ему помочь. Ночью он говорил о том, как хочет рая. А днем ненавидел за справедливое отношение к своей душе. — Мальчик мой, скажи мне раз и навсегда, какой путь ты выбираешь: пойдешь за мной или против меня? — Ты снова принуждаешь меня делать выбор? — Арей... Нельзя так жить... — Я живу. Когда отец развернул к себе, Арей опустил глаза в пол, не желая встречаться с ним взглядом. Айон не позволил даже такой своевольности, приподняв его голову за подбородок. И тихо попросил: — Арей, мой хороший, посмотри мне в глаза... — От этого ничего не изменится, — отрезал сын. Айон поцеловал его в лоб. — Арей... Сыночек любимый... Скажи мне, что выбираешь меня... — Хочешь, чтобы я солгал? Отпустив его, Айон отвернулся и нервно прошелся по комнате. Арей созерцал его метания с мрачным предвкушением. В какой момент у него снова что-нибудь переклинило бы в башке и, не найдя словестных аргументов, он пустил бы в ход кулаки? Он делал это каждый раз, расписываясь в собственном бессилии. Пытался заставить быть счастливым, упорно не желая признавать, что это так не работает. Чертов тиран. — Ты ведь был рожден в любви... — сказал он наконец. — Пусть в тайной и невозможной, но, поверь, чистой и искренней... А ты вырос и растоптал эту любовь... — Можешь не продолжать, — хмыкнул Арей. Любовь, конечно... Отцу просто нужен был соратник, разделяющий его мечту. Мать вообще была наивной дурой, раз согласилась на все это. Подумать только, всего лишь какие-то несколько минут их занятий любовью много лет назад обрекли на эту жизнь, полную страданий. Это было достойно ненависти, а не любви. — Я не верю в любовь, — мрачно усмехнулся Арей, скрещивая руки на груди и чуть склоняя голову вбок. Опасно прищуриваясь, будто готовясь наброситься. — Благодаря тебе — я теперь тоже, — нахмурился Айон, не замечая состояния сына. Его всегда больше волновало собственное. Он жаждал вырастить клона, полностью идентичного себе, а не самостоятельную личность. И ненавидел то, что получилось, потому что оно не вписалось в мечту. — Но я, в отличие от тебя, могу чувствовать то, что от нее осталось. Скажи, зачем ты здесь? Почему ты рядом со мной? Я ведь вижу, что я тебе безразличен. Что все, чего ты хочешь — это избавления от бытия. — Неправда... Я тебя до сих пор люблю... — Да?! Резко развернувшись, Айон подскочил к сыну и схватил его за горло. Арей лишь понимающе усмехнулся. Ничего другого он и не ждал. — Ты вообще не способен любить! Все, что держит тебя рядом со мной — это страх! Страх, что я тебя убью, страх, что все тебя убьют! Это все просто страх! Потому что ты сам понимаешь, что вообще не имеешь права жить! Потому что ты за всю жизнь никому, вообще никому, не сделал ничего хорошего! Ты всем причинял только боль! Ты мне причинял только боль! Родному отцу, которому каждый день врешь, что любишь! Айон ударил по лицу. Он ничего не знал о хорошем. И даже не пытался узнать. Он вообще не имел права говорить об этом. Он сам творил черте что. Он хотел ударить снова, но, увидев глаза сына, застыл, замахнувшись. Сквозь завесу лжи и боли на него глядела душа того, кого он любил больше всего на свете. — Помнишь, как в детстве мы играли с лесными зверями? — хрипло спросил Арей. — Тогда я совершил свое первое в жизни убийство... Уже не помню, лиса это была или кто-то еще... Ты не разговаривал со мной месяц... Ты улетел тогда, а когда вернулся, увидел детенышей того животного у нас дома, и как я их растил и выкармливал... Я все то время так хотел тебе сказать, что не хочу больше причинять тебе боль... Я на всю жизнь запомнил, как ты уходил... Я боялся... Я всегда боялся, что если ты однажды так уйдешь, то больше не вернешься... Никогда... Когда мы встретились, я испугался... Просто испугался, что после всего, что я сделал, ты меня не простишь... Из-за того, кем я стал... Я причинял тебе боль только потому, что боялся... Я... Я хотел быть равнодушным к тебе, но не смог... Я хотел возненавидеть тебя, но я не могу без тебя... Я без тебя умру! В фиолетовых глазах стояли слезы. Отец и сын смотрели друг на друга, понимая, насколько же все еще сильна их духовная связь. Даже спустя годы разлуки. Даже после всего этого дерьма, которое с ними произошло. После страданий, что они причинили друг другу. Они продолжали держаться за любовь. Наверное, отец правда верил, что это единственная истина — иначе давно убил бы. Но у Арея была другая. Ему было, из чего выбирать. Жаль, что это ничего особенно не меняло — это был выбор между сортами дерьма. Ничто не подарило бы счастья. А отец хоть иногда заставлял верить, что страдание прожито не зря. Не в силах больше сдерживаться, Арей завыл, запрокинув голову. Все это было невыносимо. Эта реальность, ради чего бы она ни была прожита, убивала каждым мгновением. Айон прижал к себе, сбивчиво шепча: — Прости... Прости, мой хороший... Арей вцепился в него когтями. Чертов лицемер. Он почти ненавидел его. Ему всегда было наплевать на чужие жизни. Зато сына он хотел видеть безупречным. Таким, каким не мог стать сам. Неужели он правда не понимал, как все это мерзко? Неужели не понимал, что он не имеет права требовать безупречности, пока сам остается такой мразью? Пока бьет, говоря о любви и счастье? Он правда не видел, что тут не так? Айон обнял еще крепче, принимаясь целовать худощавое лицо. Слизывая слезы и кровь от своего удара. Было ли все это лучше ледяного равнодушия? Могло ли это когда-нибудь эволюционировать в настоящую, нормальную любовь? — Ты же знаешь, я жизнь свою отдам, только бы ты был счастлив... — прошептал отец с горечью раскаяния. — Арей... Мальчик мой, прости... Я тебя очень люблю... — Не бросай меня... — тихо попросил Арей, еще глубже впиваясь когтями в его кожу. — Я всегда буду с тобой... Мы всегда будем вместе... Обещаю... Пожалуйста, не бойся ничего... Я с тобой... Я никому не дам причинить тебе боль... Поверь мне наконец! Пусть будет в мире хоть кто-то, кому ты сможешь доверять! — Не кричи. — Прости... Просто я уже не знаю, как тебе об этом сказать... Я ведь просто хочу, чтобы ты наконец перестал видеть во мне врага... Ты мой сын! Как ты вообще можешь допускать мысль, что я могу желать тебе зла?! Арей уткнулся в шею отцу. Он давно устал объяснять, что добрые намерения не компенсируют причиненных страданий. Что зло ради добра куда более мерзко и лицемерно, чем честное зло ради зла. Никто никогда не слушал. Все норовили причинить еще побольше отвратительного и болезненного добра. Когда сын убрал когти, Айон наконец обратил внимание на боль. По спине струилась кровь. Заметив это, Арей коснулся раны ладонью, но Айон быстро убрал его руку. — Без самодеятельности, пожалуйста, — весело произнес он, скрывая за усмешкой боль. — Я залижу, — предложил Арей. — Было бы неплохо, — согласился Айон. Он снял рубашку, которая успела уже пропитаться кровью, и, вертя ее в руках и задумчиво разглядывая, ощутил на коже шершавый язык сына. От этого было до дрожи приятно. Даже сейчас, после очередной ссоры, от этого почти мгновенно вставал. — Ты не чувствуешь вкус моей крови? — с интересом спросил Айон. — Не знаю, — хмыкнул Арей. Признаться, насколько божественен этот вкус, казалось унизительным. Ведь нечего было предложить взамен. — Нет, ну что-то чувствую... Это сложно описать... — Ну тебе хоть нравится? — Ну да... Айон усмехнулся. Язык сына скользил по поврежденной коже, и сдерживаться хотелось все меньше. Если бы он зализывал каждую оставленную рану, это определенно стоило бы того, чтобы терпеть регулярные драки. Мариса хорошо умела мириться жарким, неповторимо яростным сексом. А вот Арей... — Раньше, когда еще не знал, что Мариса тоже демон, я не позволял ей пить мою кровь... А она просила меня об этом... — Хочешь научить меня плохому и приобщить к вампиризму? — Я просто рассказал тебе еще кое-что о твоей матери, — хохотнул Айон. Сын провел ладонью по спине, оглаживая пальцами выступающие позвонки. — Ты не жалеешь, что ее встретил? — Я вообще не привык о чем-либо жалеть, — пожал плечами Айон. — Тем более, если бы не она, тебя не было бы сейчас рядом со мной... — Ты сам говорил мне, что хотел бы, чтобы я никогда не рождался, потому что так было бы проще. Тяжело вздохнув, Айон покачал головой. — Проще для кого? Ты нужен мне. Нужен, пойми. Ты мой сын. Прекрати думать иначе. — Думать? — усмехнулся Арей. — Я, кажется, все еще имею право думать, как хочу. Упрямство... Упрямство их обоих — вот что до сих пор оставляло между ними непреодолимую пропасть. Нежелание понимать и принимать действительность. Лишь из-за этого в их сердцах оставалось отравляющее жизнь сомнение. Они не были готовы принимать друг друга такими, какие есть. Цеплялись за образы идеалов и требовали им соответствовать. Но оставались сами собой. Врагами по разные стороны. С разными целями, разными взглядами на жизнь. Их держало вместе только одно. Оба были уверены, что рай возможен только так. Что только вдвоем они способны к нему прийти.