Путь к Раю

Цепи звенели, держа болтающееся из стороны в сторону тело. Комната полнилась звериным криком. Кнут со свистом рассекал воздух, опускаясь на худое, израненное тело, судорожно вздрагивающее от каждого удара. — Тебе пора бы понять, что ты должен измениться, — вкрадчиво прошептал бархатный голос, и его обладатель нанес следующий удар. Арей дернулся и сдавленно зарычал сквозь зубы. Вся спина была исполосована в кровь. Но безжалостная и насмешливая ухмылка на любимом лице была во многие разы больней. Схватив за подбородок, Айон впился когтями в кожу, заставляя кровь струиться по бледной шее. — У тебя мои глаза, — прошептал он хрипло и возбуждающе, заставив дрожь прокатиться по телу. — Но более в тебе нет ничего от меня. Властный поцелуй коснулся губ и последовал дальше, становясь все изощренней. Колено пристроилось меж бедер и ощутимо давило на пах. Арей не смел вымолвить ни слова. Лишь томительные стоны рвались из уст. Подвластный манящей страсти, он закинул ногу на отца и с наслаждением потерся членом о его бедро, изгибаясь в цепях. — Ты любишь меня, — усмехнулся хриплый шепот. — Ты жаждешь меня. Я твой повелитель. Когти бороздили тело, причиняя сладкую боль. Отец был прекрасен, и Арей был готов подчиняться ему, позволяя творить с собой страшные и унизительные вещи. — Ты все отдашь за мою любовь, — продолжал насмехаться Айон. — Мерзкое, жалкое существо.

***

Проснувшись один в постели, Арей остро ощутил разъедающую душу тоску. Сны об отце надолго вытесняли из сознания образ настоящего Айона. Не придумав ничего лучше, чтобы прогнать из головы страшный сон, Арей отправился в бар. Там, к своему глубочайшему изумлению, он обнаружил Адама. Было еще слишком рано, и в баре кроме них не оказалось больше никого. Видимо, Адам доковылял сюда как раз к утру, и добрый бармен приютил начинающего бомжа. Люди в этом городе могли себе это позволить — они отличались относительным счастьем и благополучием, а значит, были очень добры. Адам поднял глаза, когда Арей подошел к нему и сел рядом. Но не проронил ни слова. — Папа тебя увидит — убьет, — первым начал Арей. Вместо того, чтобы как обычно ответить, что не нуждается в советах дьявола, Адам умоляюще спросил: — У тебя деньги есть? Я теперь ничто... Я не могу без еды... Поначалу Арей даже слегка растерялся от неожиданности этого жалкого тона, но потом злорадно усмехнулся. — Мне же лучше, если ты сдохнешь. Вспомни, сколько говна ты мне отвалил. Да и с моими родителями ты обошелся не лучшим образом. Хотя мне не особо их жаль. — Умоляю... Я не хочу умирать... Арей посмотрел в глаза Адама. Тусклые, без злобы, как у трупа. Неживые... Морщины, шрамы... Все та же рваная одежда, спутанные волосы рассыпаются по плечам... — Выглядишь, как бомж. Хотя, ты теперь и есть бомж... И с каких пор я стал помогать уебищным мудилам? Жди. Арей перекинулся парой слов с барменом и принес Адаму еды, на которую тот тут же жадно накинулся. Как он и ожидал, бармен собирался накормить убогого и так и очень обрадовался, когда узнал, что за ним есть, кому присмотреть. — В конце концов, хоть прощать меня отец научил... — вздохнул Арей. — А вот если я тебя домой приведу — он нас обоих прибьет. Ну, я что-нибудь придумаю... — Почему ты мне помогаешь? — с искренним непониманием спросил Адам. Кажется, он был от этого почти в ужасе. Настолько не ожидал? — Потому что ты попросил. По-человечески, а не как обычно. Я поговорю с отцом, может быть, он разрешит тебе у нас остаться. В конце концов, ты больше никому ничего не сможешь сделать. Без силы, без меча... «У нас»... Он мог бы сделать это втихаря. Или снова настаивать, что имеет право жить, как хочет. А потом получить от отца за собственную глупую жалость к тому, кто не сделал для него ничего хорошего. Оно явно не стоило того. — Так не может быть... — простонал Адам, закрыв рукой лицо. — А ты думал, что так и будешь безнаказанно творить всякую дичь? — хмыкнул Арей. Адам бессильно уткнулся ему в плечо. — Почему это происходит со мной?.. Почему?.. Он не мог этого сделать... Он дал клятву, что больше не займет ничье тело... Он поклялся душой... Почему? Арей знал ответ на этот вопрос. Потому что это был не Сатана. Потому что Сатана вообще не обладал силой изменять реальность. Это был Правитель Ада, говоривший от его имени. Протянувший нить через три сознания. Соединивший двух мертвецов. — Отца сейчас нет, поэтому пойдем, пока он не вернулся, — произнес Арей, меняя тему. Он никому не собирался об этом говорить. — Там Мариса... — Она ушла. Дома сейчас никого. Арей встал и подал Адаму руку. — Зачем ты это делаешь?.. — жалобно спросил тот, поднимая глаза. — Не знаю. Но ты-то от этого ничего не теряешь. — Я все уже потерял... — У тебя осталась жизнь. — Это не жизнь. Я не могу даже исцелить собственное тело... — Думаешь, я не понимаю? Но со мной рядом всегда был тот, кто оберегал меня. — Айон меня ненавидит! — Не выдумывай. Пойдем. Он перестал ныть, когда они сели в машину. Только очень скорбно пялился в пустоту. — Ты знаешь Правителя Ада? — спросил Арей, наконец решившись. Сейчас у Адама не было возможности послать за этот вопрос. Он неожиданно скривился уже не от безысходного страдания, а от отвращения. Так, будто наступил в говно. — Мне и так хреново, я не хочу еще и это обсуждать. И какой вообще в этом смысл? Думаешь, ты это запомнишь? — Не думаю, — усмехнулся Арей. — Но это не важно. Он просто хотел поговорить об этом хоть с кем-то. Даже если это ни к чему не приведет. Дома действительно никого не было. Арей дал Адаму одежду отца — благо, она завалялась в шкафах — и отправил его в душ. Раздевшись, Адам оглядел свое тело. Все в шрамах, без былой силы, а на спине от крыльев остались лишь два ожога... «Думаешь, за твои грехи не будет расплаты? Так не бывает», — вспомнились слова Айона. Еще с начала времен говорили, что худший способ наказать ангела — лишить его крыльев. Не хотелось смотреть в зеркало. И зрелище действительно не обрадовало. «Я ничто...» — с тоской подумал Адам. У него больше ничего не осталось. Он не мог вернуться в Рай. В место, где создал прекрасный мир, идеальное общество. Без войн, без страданий, без социальных ролей. Где люди могли быть сами собой, а не исполнять кем-то запрограммированную функцию. Могли следовать своей истинной сути. И обретать ничем не омраченное счастье. Побывав на Звезде Истины, он узнал то, что перевернуло весь его мир. Заставило переосмыслить все и иначе расставить приоритеты. Побывав на Звезде Истины, он узнал, как было создано бытие. А сейчас все было потеряно. Все стремления, все планы. Он умер, но продолжал это осознавать. Прямо как все они, застрявшие в бездонной пустоте. Он коснулся зеркала напротив своего отражения. Волосы закрыли глаза, скользя по дрожащим плечам. Это было невыносимо. Ничто не должно было так кончиться. И он не мог сдаться. Выход существовал. — Что ты здесь делаешь? Айон... Адам повернул голову, и горящие глаза встретили взгляд потухших безразличных глаз. Он тут же отвернулся. На пол капали его слезы. Айон подошел к нему и, развернув к себе, обнял. — Хоть раз ты почувствовал боль, которую причинял сам... Адам вцепился в его рубашку. — Прости меня... Прости... У меня больше ничего нет... Только ты... Сын... — Вчера ты хотел, чтобы я никогда не рождался. — Прости меня... Он вздрогнул, когда Айон погладил по волосам. Будто любящий сын. Будто и не было всей этой ужасной боли. Миллионов грехов. — Не имею привычки злиться на несчастных. Ты свое получил. Раз ты все понял, раскаялся, мне больше не в чем тебя обвинить. Ты весь в засохшей крови, иди, отмойся. Я подожду. Айон увидел ожоги на месте крыльев, когда Адам повернулся к нему спиной. Вечную отметину, напоминающую о невосполнимой потере. И как-то само собой вырвалось быстрое: — Стой... Он удержал отца за локоть и коснулся ладонью ожога. Адам взвыл от боли. — Потерпи, — мягко велел Айон. — Ты же сам восстановиться больше не сможешь. Непривычно чувствовать боль? Из всесильного архангела ты стал обычным человеком... Слабым, уязвимым и старым... — Я ничто... — Попробуй все исправить. — Без силы я не могу ничего... Только выживать... — Я помогу. — Что ты можешь сделать?! Ты не обладаешь властью вернуть мне силу! — Я все могу, отец. По телу Адама пробежала дрожь, и он непроизвольно вцепился в сына нервно напряженными пальцами, развернувшись. Впившись взглядом в его глаза. Айон улыбался, и все внутри теплело от его взгляда. Как будто он одарял светлой силой. Как будто правда хотел помочь. — Что ты сейчас сказал?.. — хрипло выдавил Адам. — Я не дам тебе умереть. — Ты назвал меня отцом... Айон погладил по щеке, залечивая шрамы. И мягко, утешающе, с непривычным теплом в голосе произнес: — Все будет хорошо. Жить можно и без силы. Ведь главное — жить. — Я не смогу так жить... — Сможешь. Я буду рядом. — Это не жизнь... — Ты это заслужил. Смирись. — Не могу... — Хочешь увидеть маму? — неожиданно предложил Айон. Это не могло быть правдой. Это было какой-то уловкой. Все, что он сейчас делал и говорил. — Может, хоть она сможет вернуть тебе желание жить. Он ведь не мог захотеть позволить этого... Искренне — точно не мог! — Она тоже однажды была человеком. Но всегда хотела жить. Все несовершенны. Все не получают то, чего на самом деле хотят. Поверь, ты не в худшем положении. — Что ты об этом знаешь... — Я столько раз умирал, но все равно не сдавался. Даже когда не было выхода, я всегда находил его. Если я так похож на тебя, значит, ты тоже должен найти в себе силы жить дальше. Он утешал. Так уверенно и преданно. Не как враг. Как сын. Почему? — Впервые я в таком состоянии... — глухо отозвался Адам. — Это убивает меня... Саму мою суть... — Это полезно. Но это надо пережить и стать сильнее. А главное, перестать причинять боль невинным, чем ты занимался всю жизнь. Давай, мойся и лети к маме. В конце концов, именно этим ты всегда утешался. — Если бы я не был таким, ты бы не родился... — Да уж знаю. Спасибо и на этом, — усмехнулся Айон. Час спустя они уже шли по коридорам Элизиума. И Адама почему-то преследовало странное ощущение. Будто бы он вернулся домой. К семье, которой у него никогда не было. Потому что его семья собралась именно здесь. — Хочешь поскорее увидеть маму? — отвлек Айон от тревожащих, будоражащих размышлений. — Учти, что я не позволю тебе принуждать ее тебя любить. Я позволяю тебе с ней просто увидеться. Посмеешь ее хоть пальцем тронуть — у тебя этого пальца не будет. Понял? — Я ее люблю... — Этого недостаточно. — Ну почему ты... Ладно. Если ты этого хочешь... Я не буду. — Неужели? — Я не хочу снова давать тебе повод на меня злиться. Войдя в комнату, Адам застыл, пораженный великолепием так горячо любимой женщины. Лилит приветливо улыбнулась ему. Она была все так же прекрасна, как и много десятилетий назад. Не сумев сдержать внезапного порыва, Адам кинулся к ней, заключая ее в свои властные, собственнические объятия и желая никогда больше не выпускать. Она тихо охнула, растерявшись и замешкавшись на несколько секунд, но, улыбнувшись, обняла в ответ. Крепко прижав к себе Лилит, он стал покрывать пылкими поцелуями ее лицо. Руки обхватили округлые груди, а губы уже опустились на тонкую шею. Не медля и не тратя время впустую, Адам ласкал ее тело, наслаждаясь наконец присутствием самой одержимо любимой женщины, важнее которой за все это время так никто и не стал. Он так увлекся, что совершенно не заметил вошедшего следом Айона, тут же бросившегося к ним. Оттащив отца от матери одним рывком, он обнял ее, утешая. Лилит, защищенная объятиями сына, умиротворенно опустила голову ему на грудь. Как бы сильно ни хотел отвернуться, Адам продолжал смотреть. Хотелось быть с ними, чувствовать, что он им не безразличен. Хотелось подойти к ним и обнять. Они были его семьей. Но вместо этого он стоял и смотрел, мучая свою душу. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем они наконец отстранились друг от друга, с любовью глядя друг другу в глаза. Бросив взгляд за плечо Айона и увидев Адама, Лилит снова приникла к сыну. Айон с яростью посмотрел на отца. — Уйди! Конечно, и здесь он был лишний... Везде. Всегда. Все были счастливы. А ему оставалось просто смотреть. Он ушел, оставив их вдвоем. Хоть это было невыносимо. Но разве ему было подвластно что-то изменить? — Адам теперь другой... — прошептал Айон, гладя Лилит по голове. — Он больше ничего тебе не сделает... Не бойся его... — Когда ты рядом, мне не страшно, — улыбнулась она. — Теперь я всегда буду рядом... Обнявшись, они отправились в сад. Адам, ждавший за дверью, пошел за ними. Он держался позади, и они не замечали его. «Все как всегда... Может, это моя судьба?..» — с болью думал он. И тоскливая горечь разрасталась внутри. Вечером он стоял на балконе своей комнаты в Элизиуме и, вдыхая морозный воздух, смотрел на зажигающиеся на небе звезды. Теперь такие далекие. Недосягаемые. Среди которых потерялось все, что он имел. — Ты обещал оставить маму в покое, — послышалось за спиной. — Я разрешил тебе просто увидеться с ней. Айон... Заговорил с ним впервые за день — и сразу начал с этого... — Я сказал тебе, что это невозможно, — холодно и равнодушно отозвался Адам. — Надо отвечать за последствия своих поступков! — Как ты себе это представляешь? — Ты обещал! — Я солгал. Адам чувствовал, что сын едва сдерживается, чтобы его не ударить. Но почему-то от этой бешеной ярости, пронзающей насквозь, накатывало лишь пустое безразличие. Может, Айон и попытался поступить благородно — или просто проникся жалостью — но какое это, черт побери, имело значение, если он все равно никогда не стал бы просто относиться по-человечески. И, уж тем более — любить. Он жаждал ограничить в правах. Считал вселенским мудаком. — Ты чудовище! — в гневе воскликнул он, подтверждая все мрачные выводы. — Меня это не волнует, — равнодушно ответил Адам. Айон не уловил в его голосе ни тоски, ни горечи. И не сказал больше ничего. Только напряженно сжал кулаки и, посмотрев в глаза, развернулся и вышел из комнаты. Адам со злостью ударил по перилам, оставшись один. «Ему совсем на меня плевать?.. — проносились в голове яростные мысли. — Он прав, но легче мне от этого не станет... Сколько тысяч лет меня не могла убить ненависть, и как легко за какие-то пару лет убила любовь...» Адам долго стоял, облокотившись на перила и не двигаясь. В надежде, что Айон вернется. Уже стемнело, с гор дул пронизывающий ледяной ветер, а он все ждал. Хоть чего-то. Но ничего, абсолютно ничего не происходило. В раздумьях Адам начал вспоминать, был ли когда-нибудь действительно счастлив. Вспомнился тот день, когда он подарил сыну ключи от Рая... Тот единственный раз, когда Айон искренне назвал отцом... В сердце шевельнулось какое-то новое, совершенно не знакомое ранее чувство. Горькое осознание. Он был обречен любить безответно. Любить и терять. Достойных и недостойных. Итог один. Всегда. Адам достал из-под рубашки крестик. Провел пальцем по шершавой поверхности. Он долго держал его на ладони и разглядывал. В голове медленно зрел план. Жизнь изменилась, когда появился Айон. Что-то началось. Что-то происходило. Но никак не удавалось увидеть картину целиком. Адам закрыл глаза, проваливаясь во тьму воспоминаний. Увидев Сатану мертвым, больше всего хотелось сказать, как он на самом деле нужен. Но он выбрал смерть, и ничего уже не вышло бы исправить. А Айон... Айон менял облик реальности. Это явно была не его заслуга. Но это происходило из-за того, что он явился в Рай. Он принес смерть. Он освободил Сатану. Лишил силы. Лишил всего. Он как-то влиял на Вселенную. Но кто за всем этим стоял? Кто-то дотронулся до плеча. Адам вздрогнул и обернулся. Лилит... Это была Лилит. Она навестила его. Смотрела без страха, с сочувствием и пониманием. А он пытался справиться с безмерным удивлением. Айон явно не знал о ее визите. Иначе никогда бы не разрешил. — Он с самого начала был дорог тебе... — тихо заметила она, глядя на крестик, лежащий в ладони. Адам сжал его в руке и снова вернул под рубашку. — Почему ты пришла? После всего, что я сделал, ты не боишься находиться со мной рядом? — Ты еще тогда меня не пугал, — спокойно и доброжелательно улыбнулась Лилит. — Я никогда не ненавидела тебя. Адам… Прошлое не вернуть. Ты всегда совершал ошибки и сожалел о них. Но после совершал снова. Ты движешься по бесконечному порочному кругу. Потому что боишься куда-то прийти. — Я со многим смирился... Но... Он запнулся, почувствовав, что Лилит расстегивает его рубашку. Но она лишь взяла крестик с его груди и провела пальцем по шершавой поверхности, как он сам мгновения назад. От этого по всему телу разлилось приятное тепло. — Все так, как случилось. Просто не совершай новых ошибок, — улыбнулась она. Адам накрыл рукой ее ладонь с зажатым в ней крестиком. Лилит вздрогнула, почувствовав жар этого прикосновения. На балконе было холодно, и она очень отчетливо ощущала пульсацию крови под его кожей. А вот его чувства сейчас вряд ли были так же остры. — У тебя теперь совсем другой взгляд... — заметила она тихо. — Грустный... Печальный и тоскливый... И совсем не злой... Она коснулась ладонью его щеки. Адам наклонился к ней очень близко и посмотрел в чистые фиолетовые глаза. — У Айона твои глаза... — прошептал он, завороженный этим прекрасным видением. — Такие добрые, красивые... Лилит подалась вперед, обнимая за шею и припадая к губам. Он прикрыл веки и прижал ее к сердцу. Они так и продолжали сжимать в ладонях крестик — память о них обоих и о Сатане. И Адаму казалось, что он сходит с ума от соприкосновения их рук, зажатых между телами. Голова предательски кружилась. Пол уходил из-под ног. — Зачем, Лилит?.. — тихо спросил он. Не хотелось вновь обретать надежду. Не сейчас. Только не сейчас. — Я тебя люблю. Казалось, что все это просто сон. Вот сейчас он проснется, и все исчезнет... И этот взгляд, и эти губы, и слова, которые хотелось слышать всю свою жизнь... Адам отпустил руку Лилит, и она, еще раз посмотрев на крестик, поцеловала его. А потом улыбнулась. — Здесь холодно. Пойдем внутрь. Вернувшись в комнату, она села на диван, ожидая, пока Адам закроет дверь на балкон. А когда он сел рядом, легла ему на колени. Она вела себя так, будто ничего не произошло. Будто они не расставались на годы. Будто он ее не убивал. Адам погладил ее по голове. Он отчаянно силился понять, как работает ее восприятие. Как она может верить ему после всего. Как может быть с ним добровольно. Почему вообще делает это, имея выбор. В прошлый раз он ей его не давал. Айон вошел как раз вовремя, чтобы застать родителей целующимися. Он собирался закатить скандал, но по искренней улыбке мамы понял, что она явно не имеет ничего против, и замер, раздираемый досадой и не высвобожденной яростью. Адам отвернулся, избегая смотреть ему в глаза. — Айон, — улыбнулась Лилит. — Иди к нам. — Я хотел поговорить с Адамом, но, вижу, вы заняты... — с плохо скрываемой злостью процедил сын. — Я лучше потом зайду. Уходя, он вновь так влупил кулаком по кнопке, что на мгновение показалось, будто дверь просто заклинит от такого грубого обращения. — Злится, — коротко констатировал Адам ему вслед. — Иди, помирись, — предложила Лилит. — Незачем. Я на него тоже злюсь. — Он сам к тебе не придет. — И пусть. — Но ты ведь и правда нарушил свое обещание. Ты пообещал ему невозможное. — У меня складывается ощущение, что ты его любишь больше, чем любила Сатану. — Так оно и есть. — Да неужели?! Адам так уставился на Лилит, что она рассмеялась. — Надо уметь оставлять прошлое в прошлом. Жизнь состоит из настоящего. — Все, что у меня было, осталось теперь в прошлом. — Неправда. — Если ты имеешь в виду Айона, то ему на меня плевать. — Он простит тебя. Просто подожди чуть-чуть. — Я уже ждал несколько лет. Мы за это время всего-то один раз по-человечески поговорили. — Несколько лет для твоих грехов — это мало. Такое вообще не прощают. А он простит. Я его знаю. И прошлое для него действительно останется в прошлом, если ты изменишься в настоящем. А ты с каждым годом становишься все хуже и хуже. Ты уже даже не можешь дотронуться до ключей от ворот Рая. — Это потому, что я признал себя виновным... Лилит улыбнулась. Лукавая бестия. Она лучше всех знала, насколько он бывает ранимым и обидчивым. Невыносимо психованным. Она прожила с ним несколько тяжелых, страшно болезненных лет. — У тебя появилась совесть? — К большому моему сожалению, да. И совесть эта — мой сын. — Ты стал каким-то нерешительным, слабым, неуверенным... — А в чем я могу быть уверен, если рядом каждый день ходит моя «совесть» и смотрит, не делаю ли я что-нибудь плохое? — Он тебя перевоспитал? — Да ну его... Надоело... Я уже себя реально стариком начал чувствовать... Черт, и почему тогда все так произошло?.. Лилит утешающе погладила по руке и положила голову на плечо. От ее присутствия становилось легче и теплей. Он любил ее, он был ей одержим. Он знал ее с самого детства. Но у них было слишком мало общего. Их просто связывали какие-то вещи, которые безмерно много для него значили. Она не понимала его. Он встречал женщин, которые понимали гораздо лучше. И все равно не мог избавиться от этого наваждения. Как бы отчаянно ни желал. — Прошлое в прошлом. — Я, наверное, никогда с этим не смирюсь... Она поцеловала, отвлекая от мрачных дум. Но это нисколько не помогло. — Почему ты жива? — измученно вздохнул Адам, заглядывая ей в лицо. — Почему родила детей в Аду? Что тогда произошло? Что вообще происходит? — Он привел меня в Ад, — улыбнулась Лилит. — Я сама с ним пошла. — Зачем? — Он кое-что мне пообещал.

***

Она прогуливалась по лесу, когда он вырос у нее на пути словно из ниоткуда. Высокий, широкоплечий. В золотых доспехах. Она едва узнала его. — Ты похож на своего отца, — улыбнулась она. Они не виделись тысячи лет, промелькнувших для нее за один миг. Он подал ей руку в зловещем безмолвии. Самаэль был мертв. И теперь Правителем Ада стал он, перестав быть собой. Адам мало рассказывал о том, что произошло после ее смерти. Похоже, он и сам не знал никаких подробностей. Но ей хотелось узнать. — Куда ты поведешь меня? — спросила она. — В Рай, — ответил Правитель Ада. — Я заберу тебя в Ад. Достану детей из твоего чрева и выращу. Один из твоих сыновей отрежет голову от твоего тела, хранящегося в лаборатории. Захочет сбежать и унести ее с собой. Но она останется там, пока не придет время. А когда оно настанет, все вы сможете встретиться в Раю. Все будете живы. И я приду, чтобы на это посмотреть. — Ты снова отвел себе лишь роль наблюдателя? Ты так и не нашел счастья для себя? — Нашел, — произнес он все так же безэмоционально, без единой выделяющейся интонации. Только прежде раздумывал несколько долгих секунд. — Но я не обрету его. Не такой ценой. — Тебе решать, — сочувственно улыбнулась Лилит. Ей хотелось погладить его по щеке в ободряющем жесте. Но она лишь вложила руку в его холодную ладонь.