Я иду искать...

      Элиас недолго всматривался в протянутое ему фото. После чего, вздохнув и устало прикрыв глаза, положил фото на стол и подтолкнул его к замершим напротив мужчине и женщине. Нахтманн не мог и не хотел смотреть в эти горящие глаза. Он знал, что является их последней надеждой. А, посмотрев на фото девочки, понимал, что их надежда сейчас разобьётся вдребезги…       — Простите, я ничем не могу помочь. Ваша дочь… Я вижу, что её уже не спасти.       Женщина громко всхлипнула, и лицо её сразу же исказила гримаса плача. Мужчина же, снова протягивая фото Элиасу, затараторил:       — Посмотрите, посмотрите ещё раз. Внимательно, пожалуйста. Наша Берта жива, жива, понимаете. Мы это чувствуем! Просто скажите, в каком месте её искать…       Но Элиас отрицательно помотал головой, взъерошивая пятернёй рыжие пряди и поднимаясь из-за стола. Да, родители верно чувствовали, что их дочь жива. Пока жива. Но Элиас видел, что её забрали тени. А это значило, что ребёнка забрала себе та сила, то существо, которого Нахтманн боялся до дрожи. Он знал, что попадаться ему нельзя. Иначе оно его поглотит, уничтожит, подобно тому, как амёба всей своей массой поглощает инфузорию… После того жуткого поиска в лесу, когда Элиас впервые почувствовал присутствие той силы, прошли годы. Но он ощущал себя всё это время добычей, которую неотступно и без устали преследует хищник. Из-за этого чувства молодой человек даже перебрался из городской квартиры в маленький домик в лесу.       Как ни странно, но здесь, в уединении, в окружении древних дубов и непуганого зверья, Элиас чувствовал себя в большей безопасности, чем в городе, полном людей и сотрудников органов правопорядка в том числе. Но со временем Нахтманн понял, что ему просто повезло попасть именно в этот лес. Только здесь, в старинной дубовой роще у подножия обветренных гор, он чувствовал столь желанную безопасность. Стоило выбраться на поиск в другой лес, как знакомое чувство преследования и липкий страх возвращались.       Элиас не бросил поиск людей. Он помогал, когда мог. Но всегда предварительно проверял, не имеет ли отношение к пропаже человека та сила, которую Нахтманн ощутил шесть лет назад всем своим существом. И если видел, что человека увели или похитили тёмные силуэты (тени, как он сам их называл), то от поиска отказывался.       Элиас проводил до двери рыдающую женщину и всё ещё что-то говорящего мужчину. Он просил экстрасенса посмотреть ещё раз, точно и не слышал слов Элиаса. И уже стоя за дверью, на деревянном крыльце, мужчина резко замолчал, бросив Нахтманну короткое:       — Сколько?       Элиас не понял, что значил сей вопрос. Тогда мужчина повторил:       — Сколько вы хотите, чтобы я вам заплатил? Тогда вы поможете нам в поисках Берты?..       — Я не беру плату. Дело не в деньгах. Всего вам… — Элиас осёкся, понимая, что пожелание «всего хорошего» неуместно для родителей, потерявших своё дитя. — Желаю удачи.       Элиас закрыл скрипящую дверь. Ещё какое-то время он стоял, глядя на потрескавшееся деревянное полотно двери. Всхлипы женщины постепенно отдалялись, затем послышались хлопки закрываемых дверей автомобиля. Ещё через несколько минут авто завелось и уехало. И снова до слуха Элиаса доносились лишь пение птиц, шум ветра в кронах деревьев и потрескивание дров в камине.       Нахтманн прошёл в комнату, что служила ему и залом, и гостиной. Свет от огня был тусклый, неровный, будто боялся заглядывать в глубину комнаты.       Молодой человек снова сел за старый дубовый стол и, открыв ящик и достав оттуда увесистую тетрадь, принялся листать свои записи: даты, имена, странные совпадения. Одиночество немного давило на Элиаса, но он не чувствовал в этом тревоги. Это была его тишина, выстраданная, выверенная.       Пролистав тетрадь, он потянулся к папке, где хранились старые вырезки. Поверх всех — фотография мальчика.       Лео Гофманн. Последний случай, когда он пошёл на зов, не проверив его природу. Тогда он ещё верил, что всякое исчезновение можно объяснить. Найти. Хотя бы тело.       Но с тех пор прошло шесть лет… Элиас из неопытного девятнадцатилетнего поисковика вырос в знающего своё дело молодого мужчину. И теперь, когда люди регулярно приходили и просили его о помощи, Нахтманн всегда сначала проверял.       Вечернюю тишину нарушил стук в дверь. Три удара. Быстрые. Без колебаний.       У Элиаса возникло странное предчувствие. Но долго этому чувству он поддаваться не стал. Стук повторился. Элиас открыл дверь, которая снова протяжно заскрипела.       На пороге стоял человек: среднего роста, в осеннем плаще нараспашку, с усталым лицом, короткой щетиной и спокойным взглядом, будто говорившим: «Я уже всё в этой жизни видел…»       — Элиас Нахтманн? — спросил он. — Меня зовут Лука Файгль.       — Слушаю, — незнакомец немного удивил Элиаса. Не был он похож на его обычных «посетителей».       — Мне дал ваш адрес один человек. Сказал, вы… иногда помогаете.       Элиас не ответил, но жестом пригласил войти. Лука шагнул в дом и замер. Не от страха, а от странного ощущения, охватившего его вдруг.       Дом был тихий, не мрачный. Но в нём чувствовалась особая сосредоточенность. Снаружи дом казался довольно старым и даже несколько пугающим. Как типичный домишка из фильма ужасов. Но внутри оказалось довольно уютно. «И даже заячьих лапок и вороньих голов нигде не висит?» — саркастично подумал мужчина, вспоминая, как коллега пугал его живущим в лесу экстрасенсом. Мол, «он видит тебя насквозь» и «в этом человеке действительно живёт какая-то потусторонняя сила!»       Окинув взглядом садящегося за стол Нахтманна, Лука пришёл к выводу, что ни в жилище, ни в самом экстрасенсе ничего пугающего не видит: худощавый паренёк, явно младше его, ярко-рыжие волосы растрёпаны, будто тот активно их перебрал рукой, растянутый свитер и широкие домашние брюки скрывали очертания фигуры, но, видимо, большой физической силой экстрасенс не отличался.       Лука снял плащ и сел у камина, чтобы погреть озябшие руки.       — Я много лет работал следователем. Сейчас — на покое. Иногда берусь за частные запросы, — Лука решил не ходить вокруг да около, и сразу перешёл к делу.       — А теперь решили, что обычные методы ведения расследования не подходят и нужно нечто… иное?       — Не сразу. Я сомневался.       Он достал из портфеля фотографию и протянул её Элиасу. Молодая женщина. Примерно двадцать лет. Стоит у старой каменной часовни. Взгляд чуть настороженный. За ней — невысокие старые горы. «Она знала, что исчезнет», — тотчас пронеслось в мыслях Нахтманна.       — Исчезла девять дней назад. Никаких следов. Ни записей с камер, ни вызовов с мобильного, ни свидетелей. Следствие буксует. Но я… я чувствую, что это не обычное дело.       — Почему?       Лука не сразу ответил. Потом тихо сказал:       — Когда я был в доме пропавшей, там творилось нечто странное: шорох, скрипы, непонятный шёпот… Или же вдруг наваливается странная тишина. Иногда часы останавливались, а затем сами по себе снова начинали идти. Я… не могу это объяснить. Однако верю, что всё это — не плод моей фантазии. И это не обычное исчезновение.       Элиас ещё раз взглянул на фотографию. Несколько секунд ничего не говорил. Потом коснулся пальцем — и отдёрнул руку. Холод. И звон — не резкий, но уже узнаваемый экстрасенсом. Такой бывает, когда за исчезновением стоят тени.       Элиас поднял взгляд на мужчину:       — Я не стану искать её.       — Почему?       — Потому что чувствую, что… Не могу ничем вам помочь, — Нахтманн осёкся, чуть не сболтнув лишнего.       — И?       — Я не стану участвовать в поиске этого человека. Простите.       Лука кивнул, будто ожидал этого.       — Я слышал, ты отказываешься от некоторых поисков. Чувствуешь что-то?       — Я отказываюсь, если понимаю: за этим стоит то, с чем мне не хочется иметь дело.       Он отложил фотографию.       — Вы не просите моего совета, но вот он: не лезьте туда, — Элиас и сам не понимал, почему столь болтлив с этим человеком. Но почему-то хотелось его предупредить. Хотя молодой человек и понимал, что это бесполезно.       Лука встал, перекидывая свой плащ через руку:       — Я не могу не лезть. Ведь пропал человек. Она была студенткой. Изучала забытые языки, символику, капеллы. Возможно, сама вызвала то, что её унесло.       — Вы думаете, что сможете её спасти?..       — Для начала я хочу понять, что произошло. А там видно будет.       — Иногда знание гораздо опаснее, чем неведение.       Лука молча взял фото и надел плащ, убирая фотографию во внутренний карман. Подошёл к двери, но вдруг остановился.       — После истории с тем мальчиком ты изменился. Все так говорят. Я ведь навёл небольшие справки, прежде чем заявиться сюда. Почему это произошло? Что изменилось после того поиска?              Элиас долго молчал, не решаясь ответить. Было странно открываться перед незнакомцем, с которым знаком от силы двадцать минут.       — Я стал… ощущать присутствие чего-то… Сложно объяснить. Я не понимаю, что это, но точно знаю, что оно грозит мне опасностью. Мне нельзя встречаться с этой силой. Потому я всегда проверяю, и если вижу, что причиной исчезновения человека стало оно, то я отказываюсь искать.       — Хм, ты выбрал бегство вместо сражения. Философия добычи. Ну, не мне судить. Может быть, мне оставить своё фото? Если вдруг исчезну, ты посмотришь и поймёшь, причастна ли к моей пропаже эта сила? Или я просто заплутал в местных болотах…       Элиас ничего не успел ответить. Детектив ушёл. Когда за ним закрылась дверь, Нахтманн не сразу пошевелился. Пламя в камине вспыхнуло, как будто выдохнуло.       Элиас провёл рукой по столу. А потом медленно открыл ящик. Там лежал старый предмет — тяжёлый медальон, наследство, доставшееся от прабабки. Когда-то она подарила его маленькому Элиасу, гладя его по рыжим вихрам и приговаривая:       — Надень и носи, птенчик мой, если будет совсем худо. Носи и не снимай. Отведёт от тебя и зло, и дурной глаз.       Элиас не притронулся к нему. Не надел, а задвинул ящик. Он не считал, что сейчас наступил тот момент, когда «совсем худо». По крайней мере, в этом молодой человек себя убеждал.

***

      Кёлерау — маленький городок, напоминающий, скорее, деревню. Слишком узкие улицы, слишком ровные крыши, слишком целые стёкла в домах, которые, казалось, давно уже никто не мыл. Но место не выглядело запущенным, однако создавало ощущение некоей искуственности. Словно всё это место было огромной декорацией к какому-то представлению.       Лука свернул на главную улицу. Брусчатка под шинами отзывалась гулко, будто он ехал по пустому залу. Из труб не шёл дым. Из окон не слышалось ни музыки, ни голосов. Он припарковался у придорожной гостиницы. Витрина с табличкой «Gasthof Zur Linde» выглядела обманчиво приветливо: белая краска, цветы в горшках, даже колокольчик над дверью.       Он вошёл. Внутри пахло супом, деревом и чем-то старым. Сидела пара местных — старик в берете и женщина с вязанием. Они кивнули ему, но как-то неохотно, будто по инерции.       — Комната есть? — спросил Лука у хозяйки, женщины лет пятидесяти с плотной косой и рыбьими глазами.       — Да. Ночью бывает прохладно. У нас одеяла тёплые, — сказала она, зачем-то упомянув одеяла, про которые мужчина совсем не спрашивал. — Надолго останетесь?       — Пока не знаю, — ответил Лука уклончиво.       Ключ оказался старым, железным, с номером, выгравированным вручную. Лука поднялся по лестнице — ступени не скрипели, но всё же было ощущение, что что-то не так… По долгу профессии он повидал многое и побывал в разных местах. Но это место, как и дом пропавшей, странным образом сказывались на нём. Лука не верил в существование потусторонних сил и иже с ним, но в последнее время начал сомневаться… «Даже к экстрасенсу этому отправился, только время зря потратил!» — ругал сам себя мужчина, пока заходил в номер.       Комната оказалась чистой, с большим окном и шкафом, который пах сосной и средством от насекомых. На стене висела фотография — старая, в овальной раме. Он подошёл ближе.       На снимке была молодая женщина — тонкое лицо, длинная юбка, строгая блузка. «Должно быть, рубеж девятнадцатого и двадцатого веков», — сделал вывод детектив, судя по одежде.        Она стояла на том же фоне, что и пропавшая, которую искал Лука: старая часовня у подножия горы. И поза — почти та же. Только лицо было другое. И одежда. Но всё остальное… слишком похоже.       Тогда детектив решил расспросить про фото и спустился вниз.       — Простите, — сказал он, заметив такое же фото в холле и показав на него пальцем. — Кто это?       Хозяйка посмотрела, прищурилась.       — О, это… бабка моего мужа. Мария. Она погибла ещё до войны. В лесу. Упала, вроде бы. А что?       — Просто показалась знакомой. Она как будто у часовни?       — У какой?       — Той, что у горы. Каменная, с узким шпилем. Я видел фото в интернете…       Женщина замялась.       — У нас нет часовни.       — Но на снимке же она.       — Быть может, была. Давным-давно. Я не знаю.       Лука хотел спросить ещё что-то — но старик в углу кашлянул. Резко. Будто подавая кому-то знак. Тогда детектив поблагодарил женщину за ответ и вышел.       Он шёл по главной улице, вглядываясь в вывески, в лица прохожих, в окна домов и стекла витрин. Всё было как надо. Но как будто слишком правильно…       Вдруг на стене одного из домов, в маленьком, едва заметном переулке, он заметил что-то. Слишком выбивающееся из общей «правильности» окружающего пространства. Это оказался детский рисунок, пришпиленный кнопкой к стене: белая бумага, набросок мелками. Дом. Дерево. Часовня. Рядом — фигура в чёрном, без лица.       Под рисунком было подписано:       «Марлен, 6 лет».