Я иду искать...

      Утро в Кёлерау «радовало» густым туманом, хмурым небом и мелкой изморосью, из-за которой редкие прохожие зябко ёжились. Лука сидел у окна гостиницы, глядя, как белая пелена обтекает крыши и улицы, зацепляясь за редкие силуэты деревьев. Он пил чёрный кофе, и вкус его казался омерзительным.       Фотография пропавшей лежала на столе. На фото всё то же — часовня, шпиль, склон. Всё просто. Всё должно было бы быть просто. Но в этом городке простых ответов не существовало.       Лука заметил, что за соседним столиком сидят и переговариваются двое мужчин — один постарше, другой совсем молодой. Внутреннее чутье говорило детективу, что местные: слишком уж хорошо вписывались в антураж. Они говорили вполголоса, и Лука не стал бы прислушиваться, если бы не одно слово — «Kapelle». Часовня.       Он поднялся и подошёл.       — Простите, — Лука положил фотографию на стол. — Я ищу эту девушку. Она была здесь. Вы не знаете, где стоит эта часовня?       Старший мужчина уставился в кружку, не двигаясь. Младший нервно мялся, перебирая пальцами.       — Тут нет часовни. И нам пора, — сказал, наконец, старший — резко, будто оборвал что-то. Затем встал и почти сразу вышел на улицу.       Лука повернулся к младшему. Тот не смотрел на него, только быстро зашептал на ходу, словно боялся, что их подслушают:       — Старая дорога вниз, к руслу реки. Только… не ходите туда ночью.       Мужчина поспешно ушёл, и Лука понял, что это максимум информации, который он может получить от местных жителей.       Дорога, на которую указал незнакомец, оказалась узкой просёлочной дорожкой между двух полей. Сначала Лука шёл среди каменных оград, затем меж высоких кустарников, посаженных по периметру полей, потом, когда под ногами показались скользкие камни, он понял, что вышел к руслу высохшей реки.       Мужчина пошёл вдоль, внимательно рассматривая окружающий пейзаж. И вскоре там, где берега словно сходились, Лука увидел остатки фундамента какого-то строения. Камни обросли мхом, и казалось, что сам лес пытается затянуть следы. Лука достал фото. Сравнил. Это было то самое место. Именно тут была сделана последняя фотография пропавшей.       Осмотревшись внимательно снаружи, Лука вошёл внутрь. Он осторожно шёл между остатками каменных стен, рассматривая каждый уголок. Воздух здесь хранил тяжёлый запах сырости и плесени. На стене кое-где ещё виднелись следы штукатурки, хотя основная масса того, что осталось от часовни, пряталась за буйно разросшимися ползучими растениями.       Лука прошёл до крайней стены часовни — она сохранилась куда лучше, чем остальные. Цепкий взгляд осматривал каждый сантиметр пространства. Но ничего… Это место казалось давно заброшенным и лишённым внимания человека. Файгль уже начал сомневаться, что вообще верно выбрал место для поиска. Мало ли похожих разрушенных часовень в округе? Может, пропавшая сделала это фото в более туристическом месте? Но тут взгляд детектива наткнулся на камень. Странный, чужеродный, выбивающийся из общей атмосферы. Наклонившись, Лука аккуратно за край приподнял этот большой плоский валун. И в углублении под камнем он нашёл тряпичный свёрток… Ткань промокла, но узел держался крепко. Лука развязал — и достал тетрадь в плотном кожаном переплёте. Страницы покрывали пятна плесени. Но это не помешало понять, что перед ним дневник. На первой странице — имя девушки. Имя пропавшей.       От нетерпения и желания скорее найти ответ на мучавшие его вопросы Лука присел прямо тут и стал читать. Поначалу записи были обыденными, стандартными для среднестатистической молодой девушки. Но потом… Во-первых, изменился почерк. Он стал более резким, размашистым и неаккуратным. Во-вторых, записи стали короткими, обрывистыми, будто девушка делала всё на бегу. И, в-третьих, изменилось содержание:

      «Я слышала звон. Он приходит из земли. В сумерках он громче».

      «Я нашла символы. Их повторяют птицы, когда возвращаются с гор. Мне нужно записать всё, иначе забуду».

«Сегодня я поняла: он ждёт ключ. И я должна быть ключом».

      Строки дрожали под пальцами. На последней странице почерк совсем рваный, фразы плясали, сбиваясь со строки:

      «Если кто-то это читает — значит, я рядом с ним. С тем, кто любит стены. Он не терпит дверей».

      Дальше — резкий штрих, обрывающийся в никуда.       Лука закрыл дневник и сунул его во внутренний карман куртки. Осмотрев останки старой часовни, он не нашёл более ничего. После чего тем же путём, поскальзываясь на влажных от измороси камнях, вернулся на дорогу. Весь путь до гостиницы он ломал голову над вопросом: «Что значат эти записи?!»       Ночь в гостинице была очень тихой. Такой тихой, что мышиный шорох в застенье казался чрезвычайно громким, и Лука долго ворочался без сна. К шебуршанию добавлялось тиканье старых часов. И время от времени они оглашали комнату звоном, сообщая о наступлении нового часа.        «Нужно будет попросить завтра убрать их из номера», — подумалось мужчине. «Дон, дон», — часы отбили два ночи и… остановились. Не послышался уже привычный звук тиканья стрелок и касания маятника. И даже мыши, которые с таким усердием точили изнутри стены здания, вдруг затихли. Лука открыл глаза. Рефлекторно, неосознанно, чувствуя опасность на подсознательном уровне. И сразу понял, что не один.       У окна стояла тень. Высокий, вытянутый силуэт. Она не двигалась, лишь слегка покачивалась из стороны в сторону.       Файгль сел на постели, сжав кулаки, но тень только постояла мгновение — и растворилась. Не ушла, а именно растворилась, как будто состояла из чёрного смога, который унесло порывом ветра.       — Какого чёрта?..       Лука медленно встал и подошёл к тому месту, где недавно стояла странная тень. На оконном стекле — отпечаток человеческой руки. Снаружи.

***

      Тем же временем Элиас сидел у стола. В камине догорали угли. Нахтманн часто мучился бессонницей. И такие ночи коротал обычно за чтением книг. Вдруг он услышал шорох в ящике. Подумал — мышь. Открыл.       Взгляду предстало странное: медальон мелко вибрировал, прыгая по дну ящика. Как если бы то был жук, неудачно перевернувшийся на спину. Элиас никогда не наблюдал такого. Осторожно протянув руку, он взял его — и всё исчезло.       Перед ним возникло лицо Лео. Как тогда, во время их первой и единственной встречи: недетский взгляд, след на шее. Губы мальчика шептали: «Он под землёй».       Вдруг черты ребёнка исказились, будто не были человеческой плотью, а являли собой мягкую, тягучую субстанцию. Они перетекали, трансформируясь в новое лицо. Лицо девушки, которое он видел на фотографии, принесённой детективом. Её губы шепчут те же слова. И снова лицо меняется, приобретая более грубые черты.       Лука Файгль. Но он не шепчет, а кричит. Кричит беззвучно, потому что замурован в каменной нише. Бьёт кулаками в стену, но всё безуспешно. Нечто поднимается из земли, захватывая его плоть, раздирая на куски в желании утолить многовековой голод…       Элиас выронил медальон из ослабевших пальцев. Видение оборвалось. Прабабкино наследие прекратило странно себя вести, снова представляя собой обычный медальон.       Элиас сидел, тяжело дыша, стирая со лба выступившую испарину, и понимал: если Лука сделает ещё шаг — нечто заметит и его.

***

      Лука не спал до рассвета. Снова открыв дневник, он перечитывал записи пропавшей, особое внимание уделяя последним.       «…любит стены. Он не терпит дверей», — эта фраза особенно цепляла, отзываясь чем-то знакомым. Файгль прокручивал её в голове снова и снова, но так и не мог найти ответ.

***

      Элиас сидел у камина, в очередной раз взъерошивая рыжие пряди пальцами. Он всю ночь ломал голову, как ему поступить. Звон в голове постепенно стих, но ощущение, возникшее во время видения, не отпускало. Не просто тревога — что-то иное: беспокойство и странная, необъяснимая вина.       Хоть Лука и не говорил, куда направляется, Элиас знал его местонахождение. Будто чувствовал его шаги так же отчётливо, как собственные. Обычно он не видел перемещение людей так чётко, порой и вовсе сведения поступали в виде туманных видений. Но Лука Файгль почему-то стал исключением.       Ранним утром Элиас завёл свой старенький автомобиль и выехал на грунтовую дорогу, ведущую из леса к автомагистрали. Всю дорогу Нахтманн спорил сам с собой. Он обещал себе не вмешиваться. Он должен был не вмешиваться! Ради собственной же безопасности. Сколько раз он уже повторял: если почувствую это — откажусь. Но мысли о Луке не отпускали, будто поедая изнутри его существо, подобно тому, как черви питаются разлагающейся плотью. К полудню он уже был на месте.

***

      Лука сидел у окна гостиничного номера, когда услышал стук в дверь. Он вздрогнул — в памяти тут же всплыла тень, увиденная прошлой ночью. Но за дверью раздался знакомый голос:       — Лука, здравствуйте. Это я, Элиас.       Он открыл — и действительно увидел Элиаса Нахтманна. Усталого, взъерошенного, с измождённым, но спокойным взглядом, в котором почему-то сквозила обречённость.       — Ты… — Лука замер. — Я ведь не говорил, куда еду.       Элиас чуть усмехнулся, но без радости:       — Вы забыли, что я экстрасенс-поисковик? Найти вас не составило особой сложности.       Лука отошёл в сторону, пропуская молодого человека в свой номер. Внутри всё сжалось. Последние сомнения, которые он носил в себе, разрушались. Конечно, можно предположить, что Элиас нашёл в интернете информацию о пропавшей, в том числе и о месте, где её видели в последний раз. Но всё это накладывалось на странное фото, увиденное в холле гостиницы, на увиденные руины часовни, о которой все местные будто забыли. И вишенка на торте — дневник, найденный им вчера.       Элиас сел за стол, не снимая пальто. Лука положил перед ним дневник пропавшей.       — Нашёл её вещи. Вот. Это её записи. Читай.       Элиас только провёл рукой по обложке, но не открыл.       — Не хочу смотреть.       — Но ты должен. Слушай, она была здесь. И писала что-то странное: про звон, про стены и какой-то ключ. Думаю, ты можешь разгадать эту головоломку. Ну, хотя бы попытаться.       — Я обладаю не бо́льшими сведениями и познаниями, чем вы, — резко перебил Элиас. — Но одно знаю точно — здесь смертельно опасно.       — Ты что-то почувствовал, да? — Лука наклонился вперёд, ничуть не устрашившись слов о смертельной опасности.       Элиас молчал.       — Конечно, почувствовал, — продолжал Лука, уже утверждая. — Мне нужна твоя помощь. Раз уж приехал, помоги, а? Я чувствую себя мухой, что бьётся о створку окна, не видя открытой форточки. Никогда не ощущал себя настолько беспомощным…       Элиас закрыл глаза, будто каждое слово больно било по нему.       — Я бы помог, но… Я ищу людей только тогда, когда уверен, что ещё не поздно, — сказал он тихо. — Здесь уже поздно.       — Но дневник… — Лука поднял тетрадь. — Возможно же найти хотя бы тело? И убийцу, если это именно убийство. Справедливость должна восторжествовать, а близкие девушки имеют право знать, что с ней произошло.       — Порой лучше не знать. Иногда спасение именно в неведении, — Элиас встретился взглядом с Лукой. Таким же измученным бессонницей взглядом.       Они замолчали. Лука смотрел на него пристально, его скептицизм вновь пошатнулся. Это происходило слишком часто в последнее время. Именно с того момента, как он взялся за это странное дело. Детектив всё ещё хотел доказательств, всё ещё держался за привычную логику, но одно было ясно: Элиас знает больше, чем говорит. И знает не понаслышке.       — Ты хочешь, чтобы я уехал? — тихо спросил Лука. И после молчаливого кивка собеседника, так же тихо продолжил: — Но я не уеду.       Элиас вздохнул. Взгляд его был тяжёлым, как камень. Файгль смотрел на молодого человека напротив, и ему казалось, что этот пронзительный взор приколачивает его к полу.       — Если ты… если мы останемся, это место возьмёт свою плату. И она может быть чрезвычайно высока. Я чувствую, что эта местность аномальна. Точка силы в понимании обывателей. В моем же понимании — глушь с сильнейшей энергетикой, откуда надо бежать, и как можно быстрее.