Среди пепла

Третий день прибывания в этом аду. Он уже даже свыкся с мыслью дальнейшего проживания тут, до момента их вызволения, но, вот незадача, никто не знал координаты. Ни один из тех, что остался на своей земле даже понятия не имел, где находится этот лагерь. Они ведь могут даже допустить мысль, что весь их отряд попросту мертв, так и не начав поиски. Тошнота подошла к горлу, но рвотный позыв пришлось сдержать. Нет. Они не поступят с ними вот так, все они товарищи, как никак, знакомы друг с другом, и просто отпустить не смогут. Они точно начнут поиски, перероют всю немецкую землю, но найдут. Найдут этот проклятый лагерь со странным немцем с русским именем, найдут их, что живее живых. От этой мысли в груди зарождалось что-то теплое, наверняка это была надежда, которая поможет ему стерпеть все, что он тут увидит. Он смирился с тем, что ему нужно чинить обувь, если таким образом он получает помилование, а не смертную казнь, он согласен. Все, чтобы остаться в живых. Все, чтобы увидеть своих друзей вновь. Стоит ли описывать всю утреннюю рутину, если она итак всем понятна? Пауль будит всех, стуча тростью, их ждет несъедобный завтрак, который придает сил, работа. Много работы. Работа до самого вечера. Даня поймал себя на мысли, что ждёт этой вечерней встречи с Русланом. Это их тайный ритуал, чудо, вселяющее надежду на завтрашний день. Без его помощи они бы просто погибли с голоду, поэтому нельзя это обесценивать. Он хоть и немец, но помогает им. Может, это из-за его не только немецких, но и русских корней? Вполне себе годится как вариант. Ночь наступила, но никто не спит. Каждый жаждет встречи с Русланом, чьи мотивы совершенно непонятны. Они хотят есть, желудок даже немного болит, и, как чудо, он приходит, вновь освещая себе путь свечой. Сегодня все не как обычно, он сначала раздает еду всем, только потом садится на пол напротив камеры Кашина, давая ему еду. —Доброй ночи. Как вы тут? — проговорил Руслан, убрав руку, в которой еды больше не было. —Доброй. Приживаемся потихоньку,но тебе ли не знать наши истинные чувства? —Да.. — протянул немец, глядя на Даню. Больше не говорили, но этого и не требовалось. Достаточно было ощущать присутствие кого-то еще, видеть этого человека, чтобы не чувствовать себя таким одиноким. —Откуда еду таскаешь каждый вечер? Руслан замолчал. Опустив взгляд, он слабо улыбнулся, будто утешая самого себя. —Нам каждый день выдают такие пайки. Я ем одну штуку, остальное вам приношу. Вы сейчас слишком слабы, мои.. — завис тот, как обычно, подбирая слово,—Kollegen?, мм..arbeiter?, черт.. Начальство! Мое начальство может легко от вас избавится. Глаза Кашина немного расширились от услышанного. Ладно он раны ему обработал, но отказываться от еды, чтобы накормить пленных? Это очень странно. Разломив порцию пополам, Даня протянул руку к Руслану. Его глаза загорелись. Приняв пищу, шатен посмотрел ему в глаза, все так же слабо, но уже более радостно, улыбаясь. —Спасибо. Одиночество постепенно ушло, хотя бы на такой короткий период времени. Они просто молча едят, но этого более чем достаточно, чтобы почувствовать между ними слабую нить привязанности. Он начинает к этому привыкать, хотя этого делать совершенно не стоит. Вскоре, закончив трапезу, они прощаются. Вновь наступает темнота, одиночество наступает, поэтому, чтобы справиться с ним, он засыпает. В таком же темпе проходит пара недель. Он спит, ест, работает почти идеально, ночью встречается с Русланом. Они много болтают, хотя несуществующий языковой барьер им немного мешает. По крайней мере шатену еще немного трудно подбирать слова на русском. Они делят пищу, чувствуя, как их связь крепнет. Нельзя было этого допускать, но ему так хотелось. Он завел себе нового приятеля, но он немец. Наполовину. Но он все еще остается врагом для остальных, что не видят его заслуги. Это до безумия несправедливо, но придется смирится, ибо сделать он ничего не сможет. Так же, в голове назрел план побега. Он вырубит одного из надзирателей, переоденется в его форму, после чего благополучно покинет лагерь. Идеальный план. Когда их разбудили, накормили и вывели работать, Кашин сослался на то, что гвозди кончились. К нему, конечно же, приставили надзирателя, после чего они отправились в путь. Убедившись, что они достаточно далеко и их никто не увидит, тот резко кидается назад, сбивая немца с ног. Тот, еще находясь в шоке, даже не успевает ничего сделать, поэтому Даня бьет его пару раз по лицу, вырубая. Пол плана выполнено. Осталось совсем немного. Спрятав тело за каким-то сараем, он быстро сменил свои вещи на форму. Припрятав лицо, тот выдвинулся в путь. Он прошел достаточно легко. Почти дойдя до главных ворот, он вдруг слышит оклик. —Стоять!— на немецком рявкает тот, из-за чего Кашин оборачивается, стоя прямо. — Куда идешь? —Иду к главному выходу встречать машину с едой и припасами. — на идеальном немецком произносит Даня. Голос его не дрожит, наоборот, полон уверенности. —Мы же встречали ее вчера, неужели снова приехала? — с сомнением в голосе спрашивает немец. —Снова приехала. Сказали, что-то еще привезла. Я пойду? —Покажи лицо. Кашин мнется. Он не хочет верить в провал этого плана. Единственный способ сбежать. —Покажи свое лицо. — со злобой говорит мужчина, после чего срывает головной убор с лица Кашина. Увидев, что это один из пленных, он начинают колотить его прикладами. Он пытается отбиться, но у него не выходит. Даже когда он почти потерял сознание, ему продолжают наносить удары, вытесняя всю злобу. Перед глазами потемнело, а разум отключился. Не помнил, что было дальше, лишь знал, что его приволокли в камеру, где, итак измученного, Пауль избил еще и тростью. Он помнит, как немец буквально шипел ему в ухо «тебе повезло, что ты хорошо работаешь.». Эта желчь, исходящая из его голоса, убивала. Новые удары начали оставлять царапины, из которых сочилась кровь. Он вновь потерял сознание, уже не чувствуя ничего. Он бредил, и в этом бреду прошло несколько дней. В короткие моменты, когда он приходил в себя, перед глазами всегда было лицо Руслана. Как всегда грустное, отдающее отчаяньем, но и веющее теплотой. Он промывал его раны водой, обрабатывал царапины и ссадины, прикладывал холодные предметы к синякам. Лицо Дани распухло, отчего он почти ничего не видел, вновь отключаясь. Жить уже не хотелось, но он продолжал цепляться за жизнь, только из-за веры в спасение. Он просто не позволит себе умереть в этом лагере. Руслан кормил его чем-то жидким, подходящее на бульон и кашу одновременно. Оно питало, давало сил существовать дальше. И нужно ли ему возится с этим калекой? Оставил бы его просто умирать, но не может. Слишком добрый. Когда отеки с лица спали, и его состояние в целом улучшилось, что он мог как-никак двигаться, хорошо видеть и жевать, его еще не заставляли работать, так как толку от него было мало, но и не давали полностью окрепнуть. Он лежал в углу камеры, сжавшись. Ночь, он сам не понимает, почему не спит. Наверное, уже не может уснуть, пока не увидит Руслана. Ужасно. Дверь, как обычно, растворяется с тихим скрипом. Свеча озаряет комнату светом. Немец раздает пайку друзьям, после чего подходит к Дане. Он садится, протягивает тому еду, которую Кашин делит пополам, передавая одну из частей ему. Они долго не разговаривали. На лице шатена вновь слабая улыбка, взгляд опущен в пол. —А говорил, что не знаешь немецкий.. — проговорил он на немецком. —Это не те знания, которыми нужно разбрасываться в данной ситуации. — ответил на немецком рыжий, принимаясь есть. Повисло неловкое молчание. Кашину даже стало стыдно, за то, что скрывал, но он ведь прав, такое нельзя раскрывать каждому встречному. Тишину нарушил Руслан. —Когда тебя привели в камеру, я даже не сразу узнал тебя. Все тело в синяках, лицо распухло. Нос и губы кровоточат, по всему телу царапины. — он поджал губы и поёжился, вспоминая все это. — так жаль мне еще никого не было. Столько ночей я провел сидя рядом, делая все возможное.. Наконец выходил. — Руслан поднимает взгляд, все так же слабо улыбаясь, хотя Даня замечает, хоть уголки его губ и ползут вверх, улыбка сквозит горечью. —Хорошо, что теперь мы разговариваем на немецком, да? — не зная что ответить, прошептал рыжий. Немец лишь слабо рассмеялся. —Правда. Он поднялся с пола, глядя на Даню. —Доброй ночи, du bist mein Leidender.. Он начал уходить и Кашин заметил, что к еде он не притронулся. В душе затрепетала тревога и жалость, но он быстро заставил себя уснуть, дабы не морочить голову этими мыслями. Ни к чему они сейчас, когда главная цель – выжить.