can i give it up to you? would that be okay?

Когда Уэнсдей встречает Энид, ей приходится щуриться, чтобы не ослепнуть от яркого и красочного настроения, которое она излучает. Естественно, она ненавидит это. Естественно, она любит это. Энид приветствует её с таким воодушевлением, способным свалить человека в два раза больше её. Ей приходится щуриться, чтобы не ослепнуть от яркого и красочного настроения, которое она излучает: — Приветики, соседка! — Уэнсдей, это Энид Синклер, — говорит Уимс. Это кажется невозможным, но Энид улыбается шире и ярче, хотя её улыбка слегка гаснет: — Ты в порядке? Выглядишь немного… бледной. Её отец говорит что-то про её обычный полумёртвый вид, но Уэнсдей не обращает на это внимания, фокусируя своё внимание на слишком жизнерадостной девушке перед ней. — Добро пожаловать в Офелия Холл! — она двигается, чтобы обнять Уэнсдей, от чего та отшагивает назад. Улыбка Энид померкла: — Не любишь объятия, поняла. Директриса Уимс объясняет что-то про её расписание и школьную форму, как и то, что Энид покажет ей, что да как в школе. Энид показывает ей всё вокруг, указывая на разные группы и типы изгоев в школе. Уэнсдей абсолютно всё равно. Вместо этого она сосредоточена на том, чтобы не протянуть руку и не соединить мизинец с девушкой рядом с ней. Отец, это ли любовь? Мама, это насилие? Она не хочет этого знать. Горгона прерывает их — его Уэнсдей успевает испугать всего парой хорошо подобранных слов. Энид смотрит на неё с гордостью, сияющая и солнечная. Уэнсдей практически давится воздухом. Какой стыд, думает она, обычно я люблю задыхаться. — Я думаю, что социальные сети — это высасывающая душу пустота бессмысленного одобрения, — она уходит прочь от Энид, не оглядываясь назад, чтобы увидеть выражение лица волчицы. Трещина в стекле, которую она сделала для других, если не для себя. Хорошо.

***

Отвратительный звук, который её соседка называет музыкой, так раздражает её слух, что Уэнсдей боится, как бы её уши не начали кровоточить от чрезмерного воздействия. Какая жалость. Я заставляла себя истекать кровью и более приятными путями. Какой неприятный и унизительный способ. — Когда я думаю о тебе, следующие эмодзи приходят мне на ум: верёвка, пила, яма. — Разумеется, это не должно было быть таким романтичным, как она это сделала, но что поделать. В конце концов, она Аддамс. — Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением, — говорит Энид. Ухмылка играет на её розовых губах, Уэнсдей начинает думать, что ей хочется подраться, лишь бы стереть её с лица девушки. Она поворачивается обратно к своему столу, пытаясь хотя бы дочитать главу перед сном, когда Энид возобновит её отвратительно громкую музыку. — Выключи её, — головная боль уже формулируется, что обычно только приветствуется, но не сегодня. Нет, сегодня — её писательский час. Она снова говорит ей: — Это твоё последнее предупреждение… Когти выскакивают, когда Энид рычит. Уэнсдей подавляет дрожь, пробегающую по её позвоночнику при мысли о тех же когтях, измазанных в её крови, красных лентах, помечающих её бледную кожу. — У кошечки есть когти, и она не побоится воспользоваться ими. — Ко всему этому она обнажает зубы для пущей убедительности, и Уэнсдей никогда не чувствовала такого влечения к ней, как сейчас. Она запечатлела это в своей памяти как можно лучше. Будьте вы прокляты, Мать, Отец. Это любовь делает меня слабой. Она сдерживается, чтобы не сказать, что как оборотень девушка больше собака, нежели кошка. Торнхилл прерывает их, прежде чем Уэнсдей успевает устроить кровавую резню. — Я планирую отплатить ей тем же… во сне. — Она чувствует взгляд Энид на себе, проглатывает самодовольную улыбку, которая появляется на её лице. После того как она выслушала все правила общежития, Торнхилл уходит. Уэнсдей рычит от досады, голова раскалывается, и она садится за стол, чтобы писать. Благодаря какому-то чуду или, может, страху, Энид всё же выключает музыку. Уэнсдей почти благодарна. Почти.

***

Энид проскальзывает на балкон, как только Уэнсдей заканчивает её третью песню за ночь. Вой оборотней Невермора слышен даже на их небольшой башне. — Почему ты не обращаешься? — Несмотря на то, что она выражает достаточно много беспокойства в своём голосе, Уэнсдей понимает, что та не справляется, потому что плечи Энид поникают. — Потому что я не могу. — Её голос надламывается, будто она вот-вот заплачет. Она показывает свои когти, острые как всегда, Уэнсдей заворожена. Энид убирает их так же быстро, как и выпускает, а Уэнсдей оплакивает потерю. — Это всё, что у меня есть. — Она ступает к перилам, разминая руки. Она говорит о своей невозможности обратиться, будучи поздно расцветающим цветком, о путешествиях по всей стране, чтобы увидеть лучших специалистов по ликантропии, какие только есть. Сердце Уэнсдей предаёт её, поэтому она пробалтывает свой самый сокровенный секрет: Неро. Слёзы прекратились к тому времени, как Уэнсдей заканчивает свой рассказ, и за это она благодарна. Она разбирается во многих вещах, но чувства — не одна из них. — Я сохраню твой секрет, — говорит Энид искренне и мягко, настолько, чтобы успокоить маленькое чёрное сердце Уэнсдей. Сердце сжимается с приятной остротой, и Уэнсдей наслаждается каждой секундой этого.

***

Признаться, Уэнсдей испытывает угрызения совести, когда берёт Энид с собой в особняк Гейтсов. Рисковать своей жизнью ради погони за серийным убийцей — это одно, однако рисковать жизнью Энид — это другое. Прости меня, дорогая. Я прошу прощения за свой обман, но ты нужна мне для этого. Потащить за собой Тайлера было легко. Сам по себе он не нужен, но бонус в виде лёгкого побега — это возможность, которую Уэнсдей не может упустить. Когда всё было сказано и сделано — монстр ранил Тайлера (Уэнсдей фыркает: дурак), Энид на грани срыва, а Уимс отчитывает её — она застаёт Энид, которая собирает свои вещи. — Куда ты собираешься? — В комнату Йоко. — Тон Энид резкий, она не удосуживается взглянуть на Уэнсдей, пока грубо запихивает свои вещи в сумку. — Торнхилл сказала, что я могу остаться там на несколько ночей. — В этом нет необходимости. Я поговорила с Уимс, ты и Ксавьер не будете наказаны. Энид опускает руки в поражении и разочаровании, вздыхая: — Я должна поблагодарить тебя? — Я уже извинилась. Всё закончилось. Энид оборачивается, и тогда гром гремит снаружи. — Закончилось? — Уэнсдей следит за выражением её лица, понимая, что Энид злится. — Произошедшее сегодня было вишенкой на торте, который ты даже не потрудилась разрезать. Ты готова использовать кого угодно, чтобы добиться своего, даже если это поставит их под угрозу. Уэнсдей стоит неподвижно, одновременно заворожённая и пристыженная. Когда глаза Энид сверкают от злости, она признаёт, что ей хочется упасть на колени и молить о прощении, позвоночник трепещет от восторга, а в животе разгорается огонь. — Мы могли умереть сегодня из-за твоей глупой одержимости! — Но мы не умерли, — возражает Уэнсдей. — И сейчас я на шаг ближе к разгадке этого дела, вот что на самом деле важно. Энид делает глубокий вдох, успокаивая себя. — Я старалась, действительно очень старалась быть твоей подругой. Всегда старалась входить в твоё положение и говорила людям: "Я знаю, что у неё вайбы серийного убийцы, но она просто стеснительная." — Я никогда не просила тебя делать это — ярость пылает в великолепных голубых глазах Энид, Уэнсдей влюбляется всё сильнее. — Тебе и не нужно было, ведь это то, что делают друзья! Их не нужно просить. И тот факт, что ты об этом не знаешь, говорит сам за себя. Волчица поворачивается и хватает свою сумку, её шаги тяжелеют, когда она разгорячённо кричит: — Ты хотела быть одна, Уэнсдей? Будь одна! — Она хлопает дверью, оставляя Уэнсдей смотреть на пустую кровать Энид. Она опускается на пол, прямо посреди их окна, прижимая колени к груди. Разноцветная сторона Энид насмешливо напоминает о её поступке. Гром — её единственный спутник в эту ночь.

***

Энид возвращается уже третий раз за день, Уэнсдей наконец-то выводит её на чистую воду. Энид стала мягче с их последнего разговора. Она спрашивает, что произошло за последнее время. Это не длится долго. И в мгновение ока они вступают в словесную перепалку. Уэнсдей наслаждается этим. — Ты хихикаешь, когда переписываешься, а это 24/7 зависимость, — кидает Уэнсдей, раздражение закипает в ней. — По крайней мере, это не вызывающие мигрень звуки печатной машинки в моей голове, — колко кидает в ответ Энид. Она делает шаг вперёд. — Когда ты не скрежещешь клыками, ты рычишь во сне, — Уэнсдей тоже делает шаг вперёд и отказывается признать, что в первый раз это приятное рычание оторвало её от занятия писательством. Она до сих пор помнит, как колотилось её сердце в ту первую ночь. С блестящих губ Энид срывается насмешка, когда она делает ещё один шаг вперёд. — В отличие от ночных соло на виолончели? Шаг. — Ты набираешь слишком много кружков, а потом жалуешься на них, не прекращая. Ещё шаг. — Я считаю, что это лучше твоей зависимости от всего жуткого и мёртвого. Они стоят в шаге от линии ленты, разделяющей их. — Ты можешь удушить целую деревню количеством духов, которые на себя выливаешь. И это только то, что первым пришло мне в голову. Проходит мгновение, и… Невидимая стена между ними растворяется, и Энид резко двигается вперёд, чтобы поцеловать Уэнсдей с силой. Поцелуй длится едва минуту, пока Уэнсдей аккуратно не отталкивает Энид, совсем не намного. — Что ты делаешь, Синклер? Сгорая от стыда, Энид отшатывается. — Ох, чёрт. О, Боже, мне так жаль, Уэнсдей, я не знаю, что на меня нашло… Теперь Уэнсдей — та, кто резко поддаётся вперёд, перебивая волчицу. Она снова отстраняется. — Помолчи хотя бы минуту, Энид, — она тянет Энид за галстук на свою сторону, к своей кровати. Уэнсдей скидывает свой пиджак, делает то же с пиджаком Энид. — Снимай. Я хочу чувствовать тебя. — Энид срывает с себя пиджак и припадает укусами к шее Уэнсдей. Уэнсдей ахает, тяжело дыша. — Осторожно сейчас, не начинай того, чего ты не сможешь закончить, Синклер. Энид ухмыляется ей в шею, оставляя губами дорожку лёгких поцелуев. — Не волнуйся, Аддамс, я всегда довожу дело до конца. Уэнсдей царапает заднюю часть шеи Энид, глаза сверкают желанием, и она снова припадает губами к Энид. — Розовый хорошо смотрится на тебе, Аддамс. Уэнсдей фыркает, не в силах сдержать румянец, заливающий её бледные щёки. — Чёрный тебе тоже к лицу, Синклер. Уэнсдей уже тянется, чтобы снять жилетку с Энид, как в дверь раздаётся стук, заставляя обеих вздрогнуть. Уэнсдей хмурится. — Энид? Ты там? Прошло много времени, ты нашла свой серебряный лак для ногтей? — Уэнсдей знает, что на самом деле Йоко имеет в виду: — Ты мертва? Аддамс добралась до тебя? Энид, едва приходя в себя, пискнула — немного запыхавшись, и если в груди Уэнсдей вспыхнула капля гордости за то, что именно она довела её до такого состояния… что ж, об этом никто не узнает, кроме неё самой. — Я в порядке, Йоко! Я скоро выйду! Раздаётся шарканье, а потом — Ладно, хорошо. Тогда я вернусь в свою комнату. Мы только заказали пиццу. Напиши мне. — Снова, Уэнсдей знает, что это означает: — Если ты сделаешь ей больно, Аддамс, тебе не поздоровится. Наконец-то, Танака уходит, оставляя двух тяжело дышавших и растрёпанных девушек. Энид, конечно, нарушает тишину. — Так… — Хм. — Я думаю, мне пора. Но, эм, нам стоит… Нам стоит это обсудить, да? — Что здесь обсуждать? Энид бледнеет. — Оу, эм, ладно. — Она собирается окончательно отстраниться, но Уэнсдей крепко хватает её запястье. — Ты не дала мне закончить, — вздыхает Уэнсдей. — Мы… Я хотела сказать… — она обрывает себя на полуслове, раздражённая. Энид молчит, её глаза затмевает боль и желание. — Энид, я… — Уэнсдей вдыхает и выдыхает. — Я имею в виду, что… Энид её перебивает: — Всё в порядке, Уэнсдей. Мы просто… Мы просто поговорим об этом позже, ладн… — Будь моей. — Что? — Будь моей и ничьей больше. И я обещаю тебе — ты больше никогда не познаешь отчаяния. — Уэнсдей… — Amore mio, если ты не примешь мои чувства, я пойму. Я знаю, что… я слишком, — Уэнсдей сглатывает. — Будь моей, и я буду твоей. По-настоящему. Безвозвратно. Полностью. Даже смерть не разлучит меня от тебя. — Она сдерживается, чтобы не поцеловать каждую костяшку пальцев Энид. Внутренне она презрительно фыркнула. Я как мой отец. Как… отвратительно. Энид встаёт, раскрывая рот от изумления. Уэнсдей воспринимает молчание как отказ. Она проглатывает унижение, прочищая горло. — Я поняла. Очень хорошо, Энид. Если ты хочешь продолжать жить с Танакой, я не буду против— — Уэнсдей, заткнись. Она щёлкает зубами, хмурясь, когда Энид прерывает её поцелуем, острые когти едва царапают затылок Уэнсдей. Она тает в этом поцелуе, по позвоночнику пробегает приятная дрожь при мысли о том, что они смогут пустить кровь. — Ты… ты такая глупая иногда, ты знаешь это? Уэнсдей хмурится. — Боюсь, я не понимаю, о чём ты говоришь. Энид вздыхает, легко и немного мечтательно. — Для кого-то настолько умной, ты можешь быть очень рассеянной. Ты мне нравишься, Уэнсдей. Очень сильно. В этот раз Уэнсдей ошеломлённо молчит. — Я… Я понимаю. Энид весело смеётся, крадя поцелуй. — Конечно, я буду твоей, глупышка. Я была с самого начала. — Оу. Энид снова смеётся, и грудь Уэнсдей болит от того, как сильно она её любит. Она оставляет поцелуй на розовых губах, чтобы показать то же самое, намереваясь воспользоваться свободным временем, которое у них обеих есть. Но, увы, у Энид есть другие дела — если судить по гудению её маленькой стеклянной штуковины. Она отстраняется. — О, точно. — Ты должна идти, tesoro mio? — Ты милая. — Энид чмокает её в губы, собирая вещи, не надевая пиджак. — Но да, я обещала Йоко. И если я скоро не появлюсь, они подумают, что ты меня убила или что-то в этом роде. — О, убийство будет, — угрюмо бурчит Уэнсдей. Как они смеют красть у неё время с Энид? Энид целует её в знак успокоения. — Увидимся позже, моя мрачная. — Тогда я буду тебя ждать, несмотря на то, что моё сердце болит, — отвечает Уэнсдей с драматическим вздохом. Энид посылает ей воздушный поцелуй перед уходом. Вещь возвращается момент спустя, жестикулируя: Что? Что я пропустил? Уэнсдей вздыхает.

***

Её тело вялое, когда она тащится из школы, Бьянка и Юджин рядом с ней. У неё только одно на уме: Энид, Энид, Энид. У Уэнсдей нет времени, чтобы думать о том, где искать свою волчицу, как в неё врезается розово-блондинистое пятно, утягивая её в сильные объятия, от которых Уэнсдей практически шипит от хруста своих костей — если бы это не было приятным ощущением само по себе. Кровавые ногти Энид впиваются в плечо Уэнсдей, заставляя её поморщиться… Она нежно отстраняет Энид, смотря прямо в идеально голубые, словно океан, глаза, в которых была бы счастлива утонуть. Она покрыта грязью и кровью, её блондинистые волосы тоже спутаны и испачканы. Уэнсдей думает, что Энид никогда не выглядела прекраснее. Когда Уэнсдей целует её, она пробует на вкус кровь, грязь и страх. Когда Уэнсдей целует её, она пробует на вкус солнечный свет и этот отвратительный блеск для губ со вкусом клубники, которым девушка всегда пользовалась. — Пойдём со мной домой. — Хорошо. — Энид улыбается так ярко, что Уэнсдей приходится несколько раз моргнуть, чтобы прогнать солнечные зайчики, появляющиеся в уголках её глаз. Она сокращает дистанцию и оставляет на её губах яркий, пылающий поцелуй.