Без права на слабость

Это случилось на третий день после их ночного разговора. Во дворе стояли кучками — жара плавила бетон, пот стекал по лопаткам. Некоторые играли в карты на обломке деревянного ящика. Другие просто бродили, скучая. Тэхён сидел под стеной в тени, прикрыв глаза. Он слушал, но не вмешивался. Чонгук тоже был во дворе. Один. Он уже не прятался, не шарахался, но и не улыбался. Его начали замечать. А в тюрьме, как только тебя замечают, тебя начинают испытывать. К нему подошёл Квак Духван — бывший боец, крупный, с тонким шрамом от глаза к подбородку. Вокруг сразу собралась мелкая «стая» — те, кто нюхает кровь. — Слышь, боец, — сказал Квак с улыбкой. — Слышал, ты теперь у нас любимчик Смотрящего? Чонгук не ответил. — Может, тебе напомнить, где твое место? Или хочешь, чтобы тебя, как Хана, по стенам размазали? Тишина. Вокруг зашевелились. Чонгук чувствовал, как всё сжимается внутри, но лицо было пустым. — Не хочешь говорить — хорошо. Может, скажешь, когда я тебя на колени поставлю? Квак шагнул ближе. Взял Чонгука за ворот. Ударил. Не в полную силу — для пробы. Чонгук дернулся, но не отступил. — Ну давай, — процедил Квак. — Покажи, что не трус. Дай сдачи. Или будешь, как сучка, молча терпеть? Чонгук вытер кровь с губы. И… молча выпрямился. Не ударил в ответ. Не попросил пощады. Просто смотрел. Прямо в глаза. — Вот так, — усмехнулся Квак. — Пустышка. Пацан. Думаешь, если рядом Ким — ты в домике? Он замахнулся снова — но удар не состоялся. Рука остановилась в воздухе. — Отпусти. — Голос Тэхёна был спокоен. Но в нём звенело то, чего никто прежде не слышал — сдержанная ярость. Квак обернулся. Улыбка с лица сползла. — Тэхён, мы просто… играем с мальчишкой. — Ты хочешь поиграть? — Тэхён подошёл ближе. — Тогда позволь я расскажу тебя правила этой игры. Он ударил первым. Не предупредил. Прямо в горло. Квак захрипел, согнулся — получил коленом в грудь, затем локтем по затылку. Толпа замерла. Ни охрана, ни другие зэки не вмешались. Тэхён схватил Квака за шею и прошептал ему прямо в ухо: — Прикоснёшься к нему ещё раз — и сожрёшь собственные зубы. Он бросил того на землю, как мусор. Развернулся. Чонгук стоял, в шоке, но не испуган. Скорее… ошарашен. — Я бы справился, — сказал он тихо. — Знаю, — ответил Тэхён. — Но мне не нравится, когда кто-то думает, что может касаться моего. И пошёл прочь. Уже в камере, когда дверь захлопнулась за ними, Чонгук поднял глаза. — “Моего”? Тэхён не ответил. Только бросил рубашку на койку и сел, спиной к нему. — Забудь. Я просто… устал быть камнем. Чонгук смотрел в его спину. И понял: в камне начала проступать трещина. *** Ночь снова выдалась глухая. Воздух в камере был липким от жары. За стенами — ни одного звука. Даже трубы молчали. Такое бывает редко, и от этого становилось только беспокойнее. Чонгук не спал. Глаза в потолок. В ушах — отголоски дневной сцены: Квак, его кулак, взгляд Тэхёна. Слова, сказанные тогда — “моего” — не выходили из головы. Сверху зашевелились пружины. Он понял: Тэхён тоже не спит. Прошло несколько минут. Потом — голос. Глухой, сдавленный: — Ты когда-нибудь просыпался в камере и забывал, за что здесь? Чонгук приподнялся. — Да. Иногда мне даже кажется, что всё это… временно. Как будто вот-вот проснусь. — А я просыпаюсь, и помню всё. До мелочей. Не только за что я здесь. А как. Тишина. — Хочешь рассказать? — Нет. — Пауза. — Но не потому что боюсь. Просто, если скажу — не смогу больше притворяться, будто внутри ещё что-то осталось. Чонгук опустил ноги с койки. Потихоньку встал. Сделал шаг. Ещё один. Тэхён лежал на спине, руки под затылком. Лицо в полутьме, но глаза — открыты. Чонгук сел на край его койки. — Иногда молчание громче слов, — сказал он. — Просто… я здесь. Тэхён не оттолкнул. Не отвернулся. Только медленно повернул голову. Их глаза встретились. Чонгук протянул руку. Касание было осторожным. Пальцы лёгкие, как воздух. Он не схватил, не сжал. Просто положил ладонь на грудь Тэхёна, чуть выше сердца. Тот замер. Но не отшатнулся. — Бьётся, — прошептал Чонгук. — Ты не машина. Ты просто так долго жил без тепла, что решил, будто это не нужно. И тогда Тэхён — медленно, тяжело — поднял руку. Положил её поверх руки Чонгука. Не крепко. Не властно. Просто… разрешил. — Только никому не говори, — глухо сказал он. — Особенно мне. Чонгук улыбнулся краем губ. — Хорошо. Они остались так, в тишине. В мёртвой тюремной ночи, где даже камеры перестают дышать.  *** Прошло три дня. Они не говорили о той ночи. Не возвращались к прикосновению. Но всё изменилось — в том, как они двигались рядом, как замолкали, если кто-то подходил. В том, как Тэхён начал замечать, когда Чонгук мыл руки дольше обычного. Или как Чонгук стал слышать шаги Тэ, даже в шуме кухни. Тишина между ними больше не была пустой. Она была наэлектризованной. Они остались вдвоём в кладовке после хозработ. Запах отбеливателя, мыла и чего-то ржавого. Узкое пространство. Одна лампочка. Никто не заглядывал — сюда редко кто ходил без причины. Тэхён закрыл дверь на засов. Повернулся к Чонгуку. — Ты когда-нибудь думал, что почувствуешь, если вдруг сделаешь то, что… нельзя? Чонгук стоял в метре. Дыхание участилось. — Каждый день. — И? — Думаю, что если не сделаю — сойду с ума. Пауза. Смотрящий сделал шаг. Потом второй. Их дыхания смешались. Чонгук не отступил. Но и не двинулся вперёд. Он ждал. Тэхён подошёл близко. Глаза в глаза. Губы почти касаются. — Это ошибка, — прошептал он. — Я готов ошибаться, если ты рядом, — выдохнул Чонгук. Поцелуй был глухим, сдержанным, но безвозвратным. Не жадным, а наоборот – точным. Как выстрел. Без защиты. Без игры. Когда Тэхён отстранился, его глаза были темнее, чем обычно. — Нас никто не должен видеть. Никто. — Никто и не увидит, — сказал Чонгук, всё ещё ощущая вкус губ на своих. Но они оба знали — это ложь.