Без права на слабость

На вечерке, как водится, было тухло и уныло, пока в блок не ввалились двое новых мордоворотов. Вроде в форме, но чужаки. Не те, кого по роже узнают. Не наши. И взгляды у них были не просто «проверочные». Они вырезали. Просвечивали. Сканировали, как будто у каждого в башке был тепловизор и детектор пидорасов. — Камера 18, на выход. С вещами. Тэхён с Чонгуком переглянулись. Наступил момент «чё за хрень». — Основание? — выдал Тэхён ледяным тоном. — Внеплановая проверка личных связей, — буркнул один. — Анонимный донос. Типа «непристойные отношения между заключёнными». Время охуело и встало. Весь блок с интересом пялился. Некоторые — с прищуром. Кто-то хмыкнул. Внутри — только одна мысль: Кто-то видел. Кто-то проболтался. Кто-то сдал. И теперь — не фанфик. Теперь выживание. Разъединили быстро, по-живому. Ни слов, ни слёз — только резкий пинок по реальности. Чонгука швырнули в изолятор на первом уровне, местные зовут его «крысятник»: узкий, сырой, бетон вместо пола, тьма — почти как у охраны в мозгах. Кормили дважды, как собаку, по минимуму. Воды — чуть больше, чем плевок. Где Тэхён — хрен его знает. Что творится — ещё хуже. Все молчат, как будто ротом присягнули. Он вопил. Долбил дверь кулаками, пока не стер кожу. Угрожал, рычал, потом просто скулил. Тихо. Потом с надрывом. Потом снова в тишину. На третий день его вытащили — будто по звонку сверху. Кабинет зама. Металлический стол, тусклая лампа, папка, два охранника и хрен в костюме, которого он в жизни не видел. — Ты Чон Чонгук. Камера 18. Участвовал в интимных отношениях, нарушил режим, возможно — подрываешь иерархию. — Что, блядь? — чуть не захлебнулся от возмущений. — Успокойся, соловей. — тот открыл папку. — Тут всё уже решено. Тэхён взял вину на себя. Сказал, что это он тебя соблазнил. Что ты — бедный, испуганный кролик. А он — злой альфа, повёл тебя за ручку в ад. — Он что, ебанулся?! — Вероятно. — мужчина пожал плечами. — Но теперь ты вне подозрений. А его пока прижмут. Хоть у него статус, но, знаешь ли… не все его тут любят. У пацана враги по списку. Когда Чонгука вернули, он шёл как в тумане. Камера пустая. Только кровать. Только тишина, пропитанная отсутствием. Он сел. Закрыл глаза. И впервые — захотел не просто плакать. Хотел выть, рвать стены, ломать систему. *** Тэхён вернулся на пятый день. Поздно. Бесшумно. Как будто сбежал из ада и снова зашёл “на чай”. Он вошёл — спокоен, как монах. Только в глазах — что-то еле заметно дрогнуло. Чонгук встал. Слов не было — только взрыв в груди. — Ты мудак, — прохрипел он. — Полный. Тупой. Самопожертвенный идиот. Почему ты вообще… — Ты должен был остаться чистым, — перебил Тэхён. — Я знал, как вытянуть. — А я что, по-твоему, тряпка? Ты решил всё за меня, да? И пошёл под каток, как герой из дорам? — Лучше я, чем ты. Я хотя бы знаю, как гнить и не вонять. Молчание. Потом шаг. Ещё. Его рука коснулась щеки. — Я жив. Я здесь. — Только, мать твою, не исчезай больше. Не молча. Не вот так. И мир снова стал на паузу. Никаких камер. Никаких стен. Только двое. И момент. Когда они перестали притворяться. *** Ночь. Камера 18 снова закрыта. Как будто всё вернулось на круги своя. Как будто никто не слышал, не знал, не видел, как один лёг под систему ради другого. Но теперь они оба знали: это уже не просто «приятельство». Это — пиздец в обёртке из чувств. Чонгук лежал, смотрел в потолок, слушал дыхание сверху. Неритмичное. Значит — Тэхён не спит. — Тэхён, — прошептал он. — Что? — Я не сплю. — Я знаю. — Спустись. Пауза. Потом скрип. Шаги. Тихий шелест. Тэхён — перед ним. В темноте. Голый торс, лунный свет, шрамы на груди, взгляд не ледяной. Чонгук сел. Коснулся его. — У тебя шрам… — прошептал, проводя пальцами. — Подарок из прошлой жизни. Не спрашивай. — И не хочу. Хочу, чтоб ты был тут. Только тут. Он потянул его за шею. Поцеловал — медленно, яростно, будто хотел стереть границы. Тэхён отвечал — на вкус: сигареты, отчаяние и долбаный космос. Они легли рядом. Руки на спинах. Губы в шее. Язык — по телу, как по территории, которую давно пора забрать себе. Чонгук опустил руку ниже. Тэхён затаил дыхание, но не остановил. — Скажи, если надо, чтоб я прекратил, — прошептал Чонгук. — Если остановишься… я тебя сам трахну, — выдохнул Тэхён, и его голос дрогнул. И в эту ночь они наконец позволили себе то, что давно было в крови. Чонгук не торопился. Его ладонь скользила по телу смотрящего, будто читала на ощупь каждую главу, каждый эпизод. Шрам на животе — короткая строка. Линия ключицы — длинная, напряжённая пауза. Тэхён не говорил. Только дышал. Тяжело, будто поднимался по лестнице, ведущей в никуда. Кожа под пальцами была горячей. Натянутой. Он провёл рукой по груди, ниже — туда, где всё давно стало прямолинейным. Тэхён вздрогнул. Но не убрался. Не отвернулся. Только выдохнул в висок: — Продолжай. Чонгук поднял взгляд, тогда глаза встретились и там, только голод, усталость и что-то, чего раньше оба боялись. Желание быть рядом не ради тела — а несмотря на тело. Он не спросил разрешения снова. Просто лег на него. Медленно. Весом, кожей, всем собой. Губы коснулись плеча. Потом шеи. Потом — внутренней стороны локтя, как будто он искал самую уязвимую точку, чтобы в ней остаться. Тэхён лежал под ним — теплый, напряжён-ный, живой. Его кожа будто пульсировала. В шрамах, в тонкой испарине. Дыхание неровное. Грудь поднималась и опускалась так быстро, будто он бежал. Чонгук провёл ладонью по внутренней стороне бедра, чуть надавил. Мышцы дёрнулись. Тэхён не отстранился - только раздвинул ноги, медленно, молча, как будто это был язык, на котором он говорил вместо слов. Чонгук наклонился, коснулся губами его низа живота. Тэхён чуть выгнулся навстречу и прерывисто втянул воздух сквозь зубы. - Дыши, - прошептал Чонгук, глядя снизу вверх. Ответа не было, только дрожь. Он скользнул ладонью ниже — обхватил. Почувствовал вес, тепло, как всё там отзывалось, пульсировало в такт напряжению. Начал медленно, не спеша - как будто играл, как будто настраивал инструмент. Его пальцы двигались с точностью, без спешки выводя ритм, от которого Тэхён то замирал, то чуть не дергался вперёд. — Чонгук... — вырвалось хрипло. — Не издевайся... Он усмехнулся. Тихо. Почти нежно. — Я и не думал. Взял смазку из-под подушки - всё было предусмотрено, на всякий. Хотя в этой тюрьме это больше походило на роскошь. Выдавил немного, согрел в руках. Когда пальцы скользнули между ног — не резко, а как бы проверяя температуру воды - Тэхён откинул голову назад и прошептал: — Не тяни. Но он тянул. Потому что мог. Потому что хотел, чтобы это не было просто разрядкой. Хотел, чтобы тело проговорилось первым. Он касался его - не дрочил, не возбуждал, а просто... привыкал к тому, что имеет право. Поглаживал по внутренней стороне бедра, вел пальцем вдоль линии паха, иногда чуть сильнее сжимая, просто чтобы увидеть, как дрогнут мышцы, как вспыхнет взгляд. — Чонгук, — голос хрипел, — или ты меня добиваешь, или мы дерёмся. Он улыбнулся. Тихо. Почти нежно. — Потерпи. Ты же любишь контроль. — А сейчас я хочу сдохнуть. Он вошёл в него без рывка. Медленно, почти болезненно аккуратно. Держал его за талию, прижимая к себе, будто боялся, что тот вырвется, исчезнет, снова станет ледяной тенью с верхней койки. И когда вошёл полностью — замер. Тэхён дрожал. Не от боли - от чувств, от физической перегрузки, от того, что в нём кто-то наконец остался. Первые толчки были почти незаметные - больше для настройки, чем для удовольствия. Он двигался, как будто на ощупь: ритм находился не в тазе, а в глазах, во взгляде, в дыхании, которое выравнивалось и сбивалось по очереди. Тэхён отвечал телом: прижимался ближе, накручивался бёдрами, впивался пальцами в плечи. Не как любовник - как тот, кто больше не хочет быть один. Чонгук ускорился, когда понял: больше нельзя держаться. Всё внутри рвалось наружу. Он дышал ему в шею, шептал что-то невнятное. Глубоко. Долго. С таким упрямством, будто боялся - выйдет и всё пропадёт. Не ритмично. Не по методичке. А так, как чувствовал. Чуть резче, когда Тэхён сам подался навстречу. Медленнее, когда пальцы сомкнулись на его плечах и сдавили - "останься". Их тела скользили - кожа по коже, пот по шее, лоб ко лбу. У Тэхёна дрожали ноги. Иногда он тихо чертыхался сквозь зубы, не потому что плохо — потому что слишком хорошо. Потому что это был не просто секс - это была чёртова капитуляция. - Ты... с ума сойти, - выдохнул он где-то между толчками. Чонгук не ответил. Только сжал сильнее. *** Тихая ночь. Одна из тех, когда кажется, что тюрьма наконец забыла дышать. В камере пахло железом, кожей и чем-то… тёплым. Редким. Тэхён лежал на спине. Чонгук — у него на груди. Пальцы чуть касались ребер, будто считывали строки, выгравированные под кожей. — Знаешь, что я хочу? — вдруг прошептал Чонгук. — Чего? Новых носков? Адвоката? Или чтобы пайка наконец перестала напоминать дерьмо с опилками?   — Проснуться однажды, и услышать не ключ в замке, а будильник. Настоящий. На тумбочке. Рядом с кроватью. Где нет второго яруса. Где есть только мы. — Охуенные мечты. — Это и есть самая странная: обычная жизнь. Тэхён хрипло рассмеялся — глухо, но не насмешливо. — Я не умею жить обычной. — Ты просто не пробовал. — Думаешь, мне дадут? Чонгук поднял голову. — А если дать себе самому? Пауза. Долгая. Тэхён медленно провёл пальцами по его шее. — А ты бы поехал со мной в Пусан? — Пусан? — Там море. Я помню, каким оно было в детстве. Холодное, прозрачное, пахло солью и свободой. Там можно исчезнуть. Чонгук кивнул, прижимаясь к нему ближе. — Я бы уехал с тобой хоть в ад. — Здесь уже ад. Я хочу выбраться в сторону света. Тишина. — Мы выберемся, — сказал Чонгук. — Не завтра, не через месяц. Но выберемся. — Обещаешь? — Нет. Он посмотрел ему в глаза. — Я не обещаю. Я сделаю. Тэхён не ответил. Только сжал его за руку. Крепко. Как клятву. И в эту секунду, в бетонной коробке, среди стен, где не растёт трава, где воздух пахнет ржавчиной и страхом — родилось что-то, чего никто не сможет отнять. Будущее. Пусть даже — в тени. Но их.