Плоды гибискуса

      Адам привык, что «знать» всегда хочет того, чтобы её знали, и особенно, знали о её доходах. Казино, в которое они прибыли, обладая даром речи, сообщило бы каждому входящему о том, что здесь побывало больше денег, чем в Швейцарском банке. Золото, мрамор, сукно игральных столов дороже чем почки человека, или нескольких людей, люстры, что, если упадут, то способны намертво раздавить дюжину, и прочие предметы интерьера, кричащие о своей заоблачной стоимости.       Самое смешное было на этажах выше — отель, люкс. Адам вздохнул, вспоминая слова мужчины: «Не утруждайтесь на сбор вещей, я, с вашего позволения, займусь данным вопросом». Позволения у парня было столько же, сколько и вариантов выбора, и выбора этих самых вариантов.       Адам провёл всего пару дней, но не столько устал, сколько утомился от собравшихся сливок общества и того, кто притащил его сюда, несмотря на то, что сам Намбер редко появился в поле его зрения, а если и появлялся, то всегда под руку с Кристиной, его спутницей, которая держалась за мужчину так, будто бы отпусти она его на долю секунды — утонет в пространстве, захлебнётся воздухом. Забавно было наблюдать за дорогим эскортом в данном развлекательном заведении, осознавать, что сам он играет ту же роль, пускай и фальшивую. Иным фактором давления было его расследование, которое было не столько полезным, сколько вынужденным.       Кристина не была тупой или сукой, Адам не страдал от бессонницы из-за чужих стонов или грохота кровати, Лё Шиффр не угрожал ему или бил каждый час как жертву шантажа. Адам вздыхал чаще, чем требовалось. Вот это вот бездействие со всех сторон было чуть не хуже ожиданий — все ходят и что-то делают, о чём-то разговаривают, что-то творят, при этом не делая ничего конкретного, пока парень слоняется по отелю как шарик, не понимая, в какой угол тыкнуться.              — Мы ждём прибытия остальных участников партии. — задерживаясь взглядом на первых двух пуговицах чужой рубашки. — Я сообщу вам, когда мы приступим.              — Жду с нетерпением, — актёрски отразил, хлопая ресницами и повысив голос, чтобы больше съязвить.       Адам потягивал хаусный виски, рассматривая полки за спиной бармена, а иногда пустоту в пространстве, своевольно теряясь в мыслях, позволяя алкоголю забирать чёткий фокус внимания. Ни работы, ни отдыха, ни опасности вблизи нет. Диван рядом с ним прогнулся.              — Ты не местный, и не эскорт, — томный мужской голос льётся как старая мелодия, очень приятный и спокойный, но без хрипоты и рычания в согласных. — Так чей же ты, куколка?              Мальчик отпил ещё немного, позволяя сначала сосредоточиться на обожжённом горле от градуса, прежде чем повернуть голову в сторону незнакомца, окинув его дорогой костюм кровавого цвета и сосредоточившись на клыках, как выточенных. В обзоре он решил пока не торопиться, или алкоголь в его желудке решил. Выше рта Адам взгляд не поднимал.              — Я могу понять, что мой статус гостя очевиден остальным, — сжав губы на миг, — но как ты докажешь, что я не последняя шлюха? — Опустился глазами к воротнику.       Чужие комиссуры приподнялись. Поза остаётся расслабленной. Как и у младшего, наверное, тот и вовсе вальяжно на диване расплывается.              — Стоит ли доказывать? — мягко парирует, подняв брови и попытавшись заглянуть в синие глаза, — у тебя нет и капли мотивации заработать сейчас, более того, капли интереса. В людях — не важно. Но вот, чтобы путана не хотела денег… Твоё безразличие выдаёт.              Адам наконец оглянулся на собеседника, но фокус внимания всяко остаётся не в зрительном контакте; парень рассматривает слабоволнистые чёрные пряди, которые не сказать, что уложены идеально, скорее, «откинувшись» лежат, но такая особенность придаёт их обладателю больше привлекательности. Тауэрс скользнул глазами по широким плечам, затем к пальцам. Чистые, короткие и ухоженные ногти.              — И ты рискнул, попытавшись стать моим развлечением на вечер? — едко бросает, спустившись к его пуговицам, после к пряжке ремня.              Женщины — уникальные, и каждая их особенность индивидуальна и способна многое выдать о характере, но вот имея дело с мужчинами, Адам всегда обращает внимание на три вещи во внешности: ногти, ремень, обувь. Мужчина может чертовски хорошо зарабатывать, но иметь чёрные пальцы, что означает, что он работает там, где он есть, а не приходит просто забрать или пересчитать деньги. Если есть маникюр и ухоженность, значит, у него много работников, много бабла, и совсем мало терпения на работу руками, даже если дело ему когда-то нравилось.              — Рискнул? Нет. И если я тебе неприятен, скажи. Я посчитал тебя очень… Красивым молодым человеком, — задерживаясь на его подбородке с приоткрытыми губами. — Особенно глаза. Синие глаза в печали, — лизнув нижнюю, — как русалка грустит о погибшем моряке¹.              Шатен теперь не уводит глаза прочь, постоянно придерживая субъект рядом в поле зрения, слова задели. Следующая вещь — ремень — кожаный, крепкий, толстый, насколько затянутый, и какая пряжка. Те, кто хотели качества, или те, кто хотели бренд и качество.              — Я никого ни качал на волнах до рассвета. — допив виски. — Не неси бред.              И последняя деталь, обувь, конечно же. Адам прошёлся от острых колен к названному объекту, чёрные, чистые и лакированные, до возможности рассмотреть отражение человека в деталях. Многие инвесторы, дорвавшись до крупных сумм и дохода мчались показать своё материальное положение, но забывали, что дорогие вещи требуют того же отношения — BMW не только имеет высокую цену с кучей нулей, но сама починка автомобиля и «кормёжка» — одна из главных причин, почему многие отказываются от приобретения названной марки.              — Хорошо. А если нам отказаться от изначальной идеи, и перейти к плотскому удовольствию? — Тауэрс посмотрел в его глаза с надменностью и оттенком лёгкого опьянения.              

𝕬&𝕾𝕳

      

      Адам прогнулся, густо выдыхая, но не закрывая глаз; он лишь мягко и коротко промычал, прикусывая нижнюю и сжимая одеяло под собой так, что придётся гладить несколько раз после. Мужчина придавил его за кости таза, пуская в гланды и втягивая, на что парень выгибается сильнее. Он выдыхает почти паром, когда его выпускают и гортанно усмехаются (или это звучит гортанно, учитывая то, чем только что говорящий тыкал в свою глотку).              — Ты очарователен, ты в курсе? — проводя языком по стволу сверху. — Такой чувствительный, или давно не трахался?              Несмотря на то, что вопрос звучит вроде как язвительно, он тут же начинает ласкать головку, целуя, как любовник. Адам оглядывается на него и немного расслабляется — оба понимают, что он не хочет кончать быстро. Чуть приподнимается на локтях, чтобы ответить:              — Не спаривался, скорее. — почти паром выдыхает. — А ты, видимо, трахаешь здесь каждый час. Заведённый.              Тот угукает в согласии, возвращаясь к полноценному минету и глотая целиком. Мальчик позволяет себе постанывать и откинуться обратно, возводя глаза к небу и томно выдыхая каждый раз, когда по его венам проводят языком. Как-то неосознанно он решил, что не станет шуметь, даже если стены бетонные, почему-то вероятность осведомлённости от Намбера его не впечатляет.              — Красиво. — мужчина поднялся, расстегнув несколько пуговиц на рубашке младшего, оголив ему грудь и сжимая чувствительные кусочки кожи. Тауэрс ругается, но не сопротивляется. — Есть какие-то табу?              Адам затуманено качает головой, пока его поглаживают мокрой от слюны ладонью. Мужчина кивает и улыбается, нагибаясь, чтобы вязко поцеловать парня, сразу пуская язык ему в рот, как бы заставляя посасывать, но Адам подчиняется мгновенно. Чувствует через поцелуй его улыбку.              — То есть, не против, если я съем тебя, — надавливая на расщелину сквозь ткань штанов, — вот здесь?              — Делай, что хочешь, — паром в чужие губы.              — Отлично. — поцеловав в кончик носа. — Только попроси своего знакомого уйти.              Адам, как в мгле или слишком ярком освещении начинает быстро моргать и смотреть на собеседника со сведёнными бровями. Тот не объясняется, но и не прекращает поглаживаний, кивая в сторону входа в номер. Тот приподнимается и видит Лё Шиффра, кто разглядывает что-то на уровне выше солнечного сплетения Адама, но ниже того же места мужчины.              — Твой папочка? — шепчет последний, вполне спокойно относясь к вмешательству.              — Нет… — падает назад, понимая, что возможный оргазм вылетел в окно, как только старший вошёл сюда. — Заноза в одном месте… — Шепчет на несколько амплитуд тише, — приходи к трём ночи.              Мужчина кивает и поднимается, посмотрев на Лё Шиффра и тут же поднимая руки в жесте перемирия, словно не хотел нарываться и невербально извиняется. Он выходит довольно торопливо, пока Адам мычит. Ходить с эрекцией, что будет тереться об ширинку, звучит как идея прекрасная.       Он поднимается и «заправляется», стараясь смотреть на Намбера с меньшим раздражением, или скрывать свои эмоции, но выходит плохо, учитывая, что названный пялится на парня так, как побитый старый лев на нового самца в прайде — будто ожидает последнего удара и упавшей короны. Конечно же, мимики у старшего, как у любого камня на дороге.              — Что, никогда богачу в глотку не заталкивал? — намереваясь обойти, — сочувствую.              Ошибка Адама была в том, что он задержался на том, что заправлял рубашку за спиной.       Или в том, что он дерзил Лё Шиффру.       Или в том, что он связался с Лё Шиффром.              Так или иначе, Адам ошибся, поскольку мужчине хватило одного движения руки, чтобы взять журналиста под локоть, а после так отбросить в стену, что у того стена чуть не поменялась местами с потолком. Он зашипел, но не столько от боли, сколько от скорости и недолгого головокружения.              — Блять, да что не так! — оборачиваясь на албанца, кто стоит позади, чтобы не позволить жертве сбежать. Он практически подпинывает парня в стопу, нежное место, которое не касается земли при поверхности только если у человека нет плоскостопия, автоматически расставляя его ноги подальше друг от друга.              — Язык, м-р Тауэрс, — тот сжимает челюсти и хмурится до морщинки от стресса, взбешён, как кот. — Я полностью толерантен к вашей ситуации; вы юны и полны желания, но вынужден напомнить, что мы с вами уже связаны определенными обстоятельствами.              Если бы Адам мог, то плюнул бы рядом с дорогой обувью мужчины, но риск слишком велик.              — Да, я твоё сопровождение, я помню, — намеренно сдерживает себя, чтобы говорить не сквозь зубы, — только вот ещё одно твоё обстоятельство стонет в мою стену каждую ночь. — Чуть сузив глаза, — а мне что, кончить разок запрещено? Сьеби.              Мужчина интересуется абсолютно нейтральным, если не холодно-стальным, тоном:              — Желаете занять место Кристины?              — Чё? — точно показалось.              Мимика Лё Шиффра остаётся мёртвой, когда его пальцы двигаются с внушительной скоростью и впиваются в горько-шоколадные локоны на затылке, оттягивая голову назад, таким образом, обнажив шею и заставив обладателя зашипеть и прикрыть веки на пару мгновений от колких ощущений. Он говорит чуть тише, в широкую мышцу шеи мальчика, попутно осматривая вены под бледной кожей.              — Вы не ослышались. — словно обладая даром телепатии. — У меня высокий «аппетит», м-р Тауэрс. Но если вы находитесь в поиске удовлетворения своей скуки и плотского удовольствия, я рад предложить.              Адам фыркнул, попытавшись вырваться из чужих рук, но он держит крепко, чтобы отпустить просто так. Кажется, любой другой на месте старшего усмехнулся бы, но эмоций у албанца, как обычно, нет.              — Слушай, свали, а, — Адам ворчит и дёргается как уж на сковородке, но сопротивление коротко, ибо, как только он ненамеренно врезается задом, то вполне ясно понимает, что Лё Шиффр более чем готов подкрепить своё предложение действиями.              Не поверив, мальчик оборачивается, и, удивительно — с таким каменным лицом у него должно быть хоть-что на лице или в лице: вздувшиеся вены, лёгкое покрасненин, слабый тремор в пальцах, раздутые зрачки, хоть что-то, но нет, кажется, что войди он в самую тугую и мокрую девушку или войди в него сразу три мужчины разом, Лё Шиффр оставался бы с этим неколебимым выражением, глазом не моргнув.       Хотя его пульсация дала Адаму определённый толчок, учитывая, что парень сам оставался полу-твёрдым от прерванного минета, так ещё и от осознания, что его хотят, прямо здесь, сейчас, такой твёрдый, горячий и в пульсации — он закусывает губы и прикрывает глаза, выдыхая, и, наконец, единственное, что он слышит в этом громком, шумном и большом мире это чёткий звук сердцебиения, непонятно, чужого или своего, уверенный равномерные удары по грудной клетке, и долгие вздохи. Тишина, но не полная глухота, и лишь два звука, за которые можно удержаться, и тепло за его спиной, будто он погружается в горячую ванну или чистую постель, возбуждённым.              — Если заставишь… Умолять, — с томно, тяжело поднимающимися веками, смотрит назад, — то я соглашусь.              Лё Шиффр едва заметно кивает, принимая вызов.