Ты очаровательно пьян или я тобой?

Они выпили немного. Ну как. Сынмин точно выпил немного. Две бутылки пива. Растягивал, наслаждался минутами спокойствия. А Чан выжал пять. Нет, Сынмин не не заметил. Он бы честно признал: да, не остановил, специально. А как тут остановишь, когда с каждым глотком Чан становился мягче, расслабленнее, словно груз с его плеч наконец-то падает с каждым глотком. Щеки покрываются мягким румянцем. Он забавно прикрывает лицо рукой, когда смеётся с какой-то фигни. Сынмин бы поспорил, что покажи Чану сейчас червячка пальцем, тот бы порвался от приступа смеха. Это было очаровательно. Чан встаёт с кровати Сынмина в его комнате, благо Феликс сегодня убежал к Чонину, рубиться в игры всю ночь. Мужчина медленным движением подходит к колонкам и переключает песню. Конечно на своих Chase Atlantic. Ну куда без них. Музыка приглушенная, но отчетливо прослеживается каждая строчка. Хороший репертуар. Особенно для Сынмина, что весь вечер глаз не отводит от медленно пьянеющего Чана. Интересно, он вообще понимает, что творит? Конечно он запинается на обратной дороге, но благо не успевает упасть. Сынмин рефлекторно выпрямляется, уже собираясь встать, но Чан протягивает руку с указательным пальцем вверх и машет им из стороны в сторону. Наверное задумывалось только пальцем, но из за состояния Чана получается всей рукой: — Я в порядке, в порядке, — и смеется над собой. С очаровательными ямочки, румянцем, и такой неловкостью, что приторно, прямо как мягкая сахарная вата. Чан удивительно сладкий и милый, когда напьётся. — Садись, давай, а то точно грохнешься, — фыркает с улыбкой Сынмин в горлышко бутылки, делая глоток. — Может потанцуем? — улыбается Чан, играя бровями, пытаясь запихнуть смущение от своей запинки и состояния, словно бы Минхо вот-вот кинет на него злобный взгляд и подойдёт, когда ошибся в хореографии. Но его здесь нет. Только Сынмин. Немного под градусом второй бутылки пива, влюблённый в неловкость Чана, который сейчас пытается доказать себе, что и пьяный может танцевать и не упасть. И что Сынмину делать с его перфекционизмом и упертостью? — Шутишь? — Давайте, принц, не хмурьтесь, — улыбается широко, руку протягивает так аристократично, словно фильм исторический на днях смотрел. Принц? Хах. Сынмин ставит бутылку на тумбочку у кровати. Облизывает губы, на которых прилип вкус пива. Поднимается, игнорируя протянутую ладонь. Чан теряется, словно пытался просчитать, что сделал не так. А Сынмин меняет их местами, на кровать толкая. Банчан садиться с удивлением наблюдая, как колено между бедер появляется, а руки на плечах оказываются. Смотрит, пытаясь разгадать мысли чужие. А разгадывать там нечего, все по глазам видно, Сынмин уверен, что из раза в раз просто с правдой в них столкнуться страшно, словно обманет. Но он бы никогда так не поступил, потому что больно было бы увидеть в этих невинных глазах осколки разбитого сердца. — Не бесись, когда ты так пьян. Чан глаза отводит и смеётся, защищаясь. — Я трезв как стеклышко. Если бы потанцевал со мной, то понял бы. — Что? Что ты мило краснеешь? — тень улыбки на губах Сынмина появляется и для Чана это приговор. Заметный. Потому что взгляд кидает пораженный. А румянец из розового приобретает оттенки красного. И тут же быстро глаза отводит, спрятаться пытается. — Глупости. — Ты такой красивый, особенно сейчас. Это вовсе не глупо. Банчан больше не может прятаться. Барьер неловкого смеха и отмашка пробиты и сожжены упрямыми чувствами Мина. Она оба те ещё упрямые бараны. Сынмин к нему продвигается ближе. Руки Чана оказываются на талии, не зная, то ли притянуть, то ли удержать, но на второе бы сил не хватило. Сынмин нагло пользуется, наклоняясь. Губы Чана приоткрыты слегка. Неспециально. Но именно это заставляет сорваться тому, что он весь вечер старался держать внутри себя на цепи. Сынмин выдыхает с удовлетворением, когда первый влажный поцелуй на губах стынет. — Знаешь, что действительно издевательство? Не прикасаться к тебе сейчас, — шепчет так, словно не Чан тут на последних остатках трезвости, а он, — Подвинься к изголовью, — тихо просит Сынмин. А Чан, как зачарованный, слушается. Сынмин напряженно смотрит как майку свою снимает. Не то чтобы кусок черной облегающей тряпки мог что-то скрыть. Но видеть его кожу, которую можно исследовать облизать, уделить столько внимания, пока Чан не сгорит от смущения. Ещё хуже, что он не понимает, какой ворох собственничества и нежного садизма будит в Сынмине. Потому что Чану становится жарко, просто жарко. А Сынмин поглотить его хочет и пометить, что это невинное пьяное смущенное безобразие только его. И плевать сколько будут материть визажисты и стаф, пытаясь прикрыть следы тоналкой, потому что звучит идеально. Опускает руки на бедра и нависает сверху, так что не убежать, не спрятаться, только смотреть так близко, что бы разглядеть то, что Сынмин сказать обычно не может, как дотянуться просится, потрогать, прижать, напомнить, что ты мой. И смотреть только на него, ожидать его прикосновений в такой же нужде, которая зудит в нем самом постоянно. Ткань грубая, неподходящая сейчас Чану, который смотрит раскинутый под ним в абсолютном доверии, только и фантазируй, что с ним можно сделать. Мягкий, наблюдающий, ожидающий. Сынмин наклоняется к нему, так чтобы дышать один воздухом, которую голову кружит близостью и руку опускает на твердую ширинку, поглаживая. Чувствительный от алкоголя Чан со всхлипыванием-стоном бедра вскидывает, губы приоткрывая. И снова свою губу кусает, которая обязательно покраснеет позже, у них на это есть вся бесконечность вечера. — Ещё, – тихо говорит Сынмин с таким твердым требованием получить, что Чан разваливается от желания дать. — Это издевательство, — выдыхает Чан, срываясь на стон через зубы, когда рука сжимает сильнее, сменяя простые поглаживания. Сынмин поцелуями по челюсти ведет, желая послушать весь спектр звуков, которые можно сыграть на этом теле. Как расслабляется больше, поддаётся сильнее, разрушая ещё несколько кирпичей своей защиты, которую так ненавидит Мин. — Что я люблю слушать твои стоны? Как скажешь, — и опять туз, которым Чану нечем крыть, кроме как спрятать лицо в сгибе локтя. Снова закрывается, убегает. Но ничего. два шага назад и четыре вперёд. — Посмотри на меня, — шепчет Сынмин. Но Чан не реагирует. Тогда рука замирает. Он протестующе мычит и всё-таки приходится руку убрать. Смотрит недовольно, словно еду забрали и так и не покормили. — Я хочу смотреть на тебя. Смотреть и видеть твое желание и нужду, в этом нет ничего плохого, помнишь? Я возьму её на себя, доверься мне. Снова. Чан смотрит с последними остатками сил, которые еще позволяют делать что-то отдалённо похожее на мыслительные процессы под тяжестью алкоголя и их возбуждения, оседающего на коже волнами вибраций. Даже в такой ситуации ему сложно отдать контроль, это было основным камнем в их отношениях. Чан привык таскать всё на себе и со всем справляться. Поэтому когда кто-то берет контроль на себя, он теряется, становится неуверенным, сомневающимся. И всё же кивает. Мин не медля отстраняется, к ремню чужому тянется. Звон металлической пряжки по возбужденным нервам резонатором играет. Поэтому выходит стянуть с него джинсы как-то грубо и быстро, нетерпеливо. Чан только глаза прикрывает, закатывая. Тоже чувствует. Банчан перестаёт бороться с со смущением, что не может не радовать. Но красные щеки и уши ярко кричат о том, как ему неловко лежать обнаженным и открытым, с разведенными ногами, пока на Сынмине остались домашние спортивные серые штаны и белая футболка. Он покидает его на пару минут, доставая бутылку смазки из комода и пачку презиков, у которых, слава фортуне, не истёк срок годности, с их то графиком. Кидает на постель и выбирается из собственной одежды. Чану становится лучше, когда они в одном положении. И теперь взгляд смело бродит по фигуре мутными глазами, но это не мешает делать это так внимательно, что теперь Сынмин немного теряется. — Нравится, что видишь? — улыбается игриво Мин, пытаясь вернуть контроль. Чан сглатывает. — Определённо. Что же. Один один. Даже улыбка гаснет, возвращая ответный напряжённый взгляд. Сынмин его долго не выдерживает, возвращается. Проводя по открытой коже бедер. Наверх забираясь, чтобы на шее оставить поцелуй. И мазнуть своими по родным, искушенным, припухшим и ярко розовым. Языком смывая вздох чувств Чана. — То смущаешься, как тридцатилетний девственник, то отвечаешь, почву выбивая из под ног. Как так можно, Чанни? — Я не… — не успевает ответить, как прерывается на вдох от горячего языка Мина, что ласкает сосок кончиком языка, — не пытался…— по выступам пресса, пока язык не станет слишком быстро сухим, — и вообще… Чан совсем забывает, что хотел ответить, когда члена касается ладонь. Палец размазывает выступившую смазку по головке, слегка давя на дырочку. Сынмин открывает крышку бутылочки и несколько капель на руку. Прохлада сбивает жар, чтобы через минуту разгореться ещё сильнее. Ладонь скользит с влажными звуками от которых спина в мурашках становится. Пока Чану уже всё равно. Он пытается не задохнутся. — Хватит, я долго не… протяну, — говорит заплетающимся языком. Мина просить дважды не надо. Ещё пара прозрачных капель на пальцы, на этот раз согревая. Размазывает по сморщенному колечку, слегка надавливая, слушая нетерпеливые короткие мычания. Проникает ими осторожно, раскрывая, слушая и ощущая вздох Чана, как будто по всему телу Мина им прошёлся. Мужчина под ним сначала морщится от некомфортных ощущений растяжения. Давно у них ничего не было. Всё как-то не до этого было, даже если и лезли мысли раздеть друг друга, особенно концертные тряпки порвать. Потому что ни о чем другом нельзя подумать, когда Чан по сцене его гоняет, близко придвигаясь, чуть ли не в ухо шепча комплименты, которые услышит только он и покраснеет перед огромной толпой фанатов. Лишь бы не встал. Сынмин вздрагивает вместе с ним, когда находит плотный комок нервов и надавливая, поглаживает. У Чана сами ноги ещё шире раскрываются, по привычке, ведомый желанием большего. И Мину дышать труднее, потому что невозможно на это просто смотреть. Его рука сильнее сжимает коленку, за которую держался, чтобы не отлететь в тот мир, в котором Чан прибывает. Он так, по краешку ходит, чтобы удовлетворить в первую очередь не себя. И всё же, он тоже человек. Человек, безумно влюбленный. Поэтому, когда три пальца проникают без сильного сопротивления, Сынмин раскатывает презерватив, чтобы не пришлось потом тащить в душ Чана, который после, скорее всего, отрубится. Сынмин толкается на пробу коротко, чувствуя, как по инерции стенки обхватывают плотно. Руками разминает бедра, сжимая, потому что только так расслабляется. Руки Чана за подушку цепляющиеся, немного расслабляются, падая рядом с головой. — Давай, дыши, ты же всё помнишь, — ласково наставляет Сынмин одной из рук проведя по низу живота, чувствуя как мышцы подрагивают. Нельзя удержаться от того, чтобы короткими ногтями по тонкой чувствительной коже провести, чтобы услышать этот громкий вздох. Ещё один короткий плавный толчок, благодаря которому он входит уже наполовину. Чан морщится от растяжения. Не больно, но непривычно. Старается не забывать дышать, хотя волна чувств иногда заставляет замереть, прислушиваясь. Но он уже обещал довериться Сынмину, его рукам, поэтому заставляет плотные мышцы расслабиться, вверяя себя без остатка. — Молодец, ещё немного. Смазка помогает легче скользить, и преодолевая сопротивление, он погружается полностью, столкнувшись с кожей бедер боками. Чан дышит часто и тяжело, привыкая к забытому чувству наполненности, натяжению стенок вокруг члена. Его взгляд совсем поплывший и разморенный, И стоит то слегка погладить по коже, как они проясняются искрами дрожащего внутри живота удовольствия. Мин так и делает, усмехаясь, проводя по низу живота, словно бы мог почувствовать через все мышцы себя, нет, конечно, но он знает, что где-то там. — Настолько переполняет ощущение моего члена внутри? Ты отлично на нём смотришься, — чуть ли не мурлычет нахально Мин. — Да иди ты… ах! — Чан кусает нижнюю губу, когда Сынмин коротко толкается, заставляя проглотить вновь накатившее смущение, осознать его, а не задвинуть в угол. Почувствовать каждой клеточкой и принять то, как ему нравится содрогаться от Миновых слов. — Я уже там, — целует коленку, коротко лаская кожу губами, — такой узкий, — нарочно вслух, не шепотом на ухо, чтобы слова срезонировали по комнате, материализовались, стали частью пространства в комнате. Сынмин чувствует, как Чан снова сжимается коротко после этих слов. Он наклоняется, руками спускаясь с шеи по животу. Под колени руки заводит и за бедра отводит ноги к груди. За талию он бы вряд ли бы мог долго его приподнимать. Лицо Чана становится похоже на брошенного жалобного котёнка от того, насколько сильно он теперь открыт для него. А Сынмин жадно смотрит, как его член сжимается тугим влажным кольцом. Это уже слишком невыносимо. Чан выгибается на кровати от коротких глубоких толчков, тихими тонкими стонами награждая. Казалось, что Сынмин успевает следить за каждой реакцией Чана. За прищуром глаз, которые не мог выдержать прямой тяжелый взгляд темных. Дрожание бёдер, как напрягаются руки, когда цепляется за первое, что под руку попадёт. И как само тело Чана расслабляется, позволяя входить легче, получать удовольствия больше. Губы пухлые прикусывает и тут же распахивает их в коротком стоне, которые идут друг за другом, в такт толчкам. Чан их пошло облизывает, потому что сушатся и трескаются от дыхания. И Сынмин не удерживается от того, чтобы наклониться и оставить кусачий поцелуй на них. Отстраниться на пару сантиметров и жестко толкнуться пару раз, чтобы вдох его поймать, выжечь себя в памяти глаз чужих. Чтобы услышать надорванный крик: — Сын-мина! Он не удерживается от улыбки, начиная плавно раскачивать бёдрами для небольшого перерыва. Чан, кажется, только ещё больше под ним скулить начинает, несмотря на то, что только что задыхался от интенсивности. — Быстрее? — спрашивает Сынмин, потные волосы со лба зачесывая назад. Чан на него мутным взглядом, словно не понимает. Но он слишком его хорошо знает, чтобы повестись. Пальцы находят горошины сосков и тянутся к ним, ногтём цепляя, а затем слегка сжимая и оттягивая. Мускулистое тело вытягивается под ним так, что можно было увидеть натяжение каждой мышцы под кожей. Чан мычит, сквозь губы, прогибаясь в грудной клетки назад. — Да! Да, пожалуйста… — смотрит с нуждой в глазах, потерянный, отчаянно жаждущий большего, раскинутый под ним, нанизанный на член, стонущий и скулящий из-за него. Принимающий следы от зубов, рук и языка. Сынмин бы подарил ему в этот момент всё, чтобы он попросил. Вместо этого, сейчас, он ускоряется бёдрами. Громкие пошлые шлепки кожи разносятся по комнате, помогая держать темп. Одна из рук Мина обхватывает влажный сочащийся член Чана, и подстраивается рукой под собственные толчки. — Давай, Чанни, — не приказ, но твёрдое указание, граничащие с разрешением. Мин чувствует, как напрягаются мышцы в теле Чана, как он натягивается струной, готовый вот-вот взорваться, издав последний звук. Чан вскрикивает, запрокидывая голову, из горла вырываются крики на высоких нотах, такие скулящие и писклявые, что Чану позже будет стыдно. Но Сынмину только голову от них кружит и гордость улыбкой самодовольной хочет расцвести. На живот и грудь Чана падают белые капли спермы. Частое глубокое дыхание покидает судорожно сжимающую грудную клетку. Сынмин делает последние толчки, чувствуя пульсацию вокруг члена, догоняя оргазм. Бедра интенсивно вскидываются, заставляя его самого перейти на задушенный скулеж. Нервы сводит и тут же расслабляются. Мышцы ноют и капли пота по коже бегут на постель. Он замедляется, продлевая плавными глубокими движениями их общее удовольствие, которое так же неохотно покидает тела. Чан растекается по постели бескостной лужей, прикрывая сонные глаза, только тяжелое дыхание, что медленно восстанавливалось, говорило о том, что человек в сознании. Сынмин неохотно вышел из теплого нутра, поморщившись от чувствительности. Завязав презерватив, он выкинул его в мусорку под письменным столом. Затем возвращается к Чану, оставляя поцелуй на плече и подбородке. Реагирует только слабым выдохом, уже находясь на грани сна и яви. Мин накрывает их одеялом. И спустя минуту его уже хватают руки за живот, притягивая к горячей груди. — Жарко, — мычит Чан во влажный затылок, вдыхая запах Сынмина, который стал ярче после секса. — Так отпусти, — логично отвечает Мин. — Нет… — сонно, очень вредно, бурчит Чан прежде, чем его дыхание начинает выравниваться.