Толстокожий

Ни слова в поле зрения знакомых. Довольно очевидно, что двое тихонь, один из которых известный по слухам гей, будут не просто друзьями для окружающих. Оставить всё в секрете наилучшее решение и Армин рад, что между ними не возникло недопониманий. Дело не в смущении: люди хороши в том, чтобы портить хорошие вещи. И им далеко смельцов, которые способны держаться на плаву под давлением презрения. Насмешки не самое страшное, легко представить, как ради собственного удовлетворения они способны лишить кого-то, к примеру, стипендии. По словам Эштона, комнату ему и так дали с задержкой, после нескольких отклонённых заявок. Но есть в этом что-то романтичное. Армин ждёт воссоединения, будто прошла целая вечность. Чтобы не сходить с ума, своё невидимое другим нетерпение он направляет в иное русло. Подготавливает идеальную почву для дальнейших шагов: узнаёт, кому из преподавателей Дрю насолил, насколько влиятельными могут быть его родители. Он выстроил вокруг себя легенду парня-чемпиона и любимчика толпы прямиком из американских фильмов, не имея на деле ни кубков, ни настоящих друзей или девушки. — Он большой мальчик, справиться, — умиротворённо говорит Армин, едва покачиваясь на качели, где остановился с Эштоном поесть мороженого. — Знаю, — продолжая рисовать носком обуви узоры на земле. Пару дней назад Дрю завалил промежуточный экзамен и был отстранён от клубной деятельности. Когда Эштон увиделся с ним в коридоре, то почти не узнал, учёба для пересдачи забрала все силы и это было заметно. Без его поддакивания другие члены волейбольной команды быстро потеряли интерес с Эштону и начали игнорировать, что определённо лучше потока упрёков. Чего не скажешь об их отношении к Дрю, ему не осталось места в компании. До чего же неловко Эштону было сегодня делать вид, что он абсолютно точно не был свидетелем того, как они, выходя группой к кафетерию, прошли мимо приветственно махнувшего им парня. Подобное отношение не в новинку, поэтому вместо ликования Эштон слегка запутался в том, что должен чувствовать. Почему-то одолевает тоска. Может, единственный и последний разговор по душам, помог бы расставить все точки, однако опаска перед тяжёлой рукой Дрю засела в нём глубже, чем кажется. — Его должно было что-то вернуть с небес на землю рано или поздно. Это пойдёт ему на пользу, найдёт друзей получше. Проблемой меньше. С чёрствыми сухарями из своей группы тебе предстоит справиться самому, но я буду нашептывать советы, не волнуйся, — Армин в отличном настроении не только потому что дела пошли удачно, а и благодаря инициативности Эштона: сам позвал, угостил. Он оживился, и по этой причине создаётся впечатление, что было что-то ещё, кроме услышанного, в их с Дрю истории. У них ещё будет время раскрыть оставшиеся тайны, не сейчас. — Знаешь, я думал о том, что мы можем раскрыть наши отношения к выпускному. Хочу увидеть их лица, когда приглашу тебя на танец. От удивления Эштон откусывают от пломбира слишком большой кусок и болезненно открывает рот, давая ему растаять на языке, прежде чем ответить: — Ты... Ты хочешь? Если бы не мамочка с коляской на другой стороне дороги и прохожий, Армин бы помог парню избавиться от холода своим языком. Поцелуй с ванильным привкусом вышел бы чудесным. Ему приходится отстранить себя от откровенных мыслей: — Нас быстрее раскроют. Наверняка будет какая-то подлая случайность. — Тебе бы пошла чёрная рубашка. Зачесать волосы назад с одной стороны, — Эштон поднимается, звеня идущей к качели цепью, и убирает часть блондинистых локонов в дополнение к воображаемому зрелищу. И затем осознаёт, насколько мог звучать неправильно: — В качестве исключения. В остальное время худи с... — Анкилозавром, — подсказывает улыбающийся его неловкости Армин. — Да, — уверенно продолжает, — с ним смотрится вполне отлично. Армин издаёт смешок на способ парня избежать названия динозавра и сразу после тянет того за рукав в более уединённое место. По обычаю Эштон даёт зелёный свет всем его действиям, даже больше — удерживает за талию рядом с собой, первым задействует язык. Водит им по нижней губе старшекурсника, почти невинно смакует отголоски сладкой клубники от выбранного им мороженого. Армин решает стать пассивным наблюдателем происходящего. Без полного энтузиазма ответа Эштон пробует ещё раз, внутренне радуясь приветственно раскрытому рту. Всё-таки Армину приходится направить, чтобы они в итоге не клацались зубами впустую. Учится тот быстро, выдыхается от стараний тоже. Когда воздуха совсем не хватает, Эштон прислоняется боком своего носа к его напротив, нежно водит кончиком по щеке, стоя с закрытыми глазами из-за переизбытка ощущений. Прикосновения гладкого, горячего и такого чужеродного языка к собственному было чем-то новым, в хорошем смысле. Боясь упустить вид, Армин в спешке протирает очки, запотевшие от их совместного тяжёлого дыхания. Когда он вторит движениям младшекурсника, выводит кончиком носа линии, смущённый Эштон, наконец, открывает глаза. Лицо жжёт куда меньше, подобные взаимодействия становятся более привычны. К сожалению, нежиться им удаётся недолго, Армину приходится вернуться в университет по срочному зову старосты, и Эштон следует за ним по пятам. Разлука на время учёбы сказывается на нём тоже, даже сидение на лестнице в ожидании приятное со знанием, что Армин в кабинете за стеной. Заполняет бумаги за группу, перепроверяет написание имён и фамилий по несколько раз — всё утомляет не меньше забега, но стоит распрощаться с назойливыми лицами и, наконец, завернуть за угол, как улыбка появляется сама по себе. Со скуки Эштон проходил уровни какой-то типичной игры три в ряд и не мог найти наиболее удобную позу, поэтому встречает он парня, лежа на перилах. — Отнесу, — в руках под боком Армин держит картонную коробку с папками, — и можем идти. У одинокой зубной щётки в квартире старшекурсника теперь есть напарница, а возвращение туда логичный исход дня. Слегка гложет вина за занятую койку в общежитии, которая могла отойти более нуждающемуся студенту. По дороге к Эштону возвращаются мысли, от которых он старательно пытался ранее отвлечься. Кто он, чтобы занимать столько места в чей-то жизни? Они не обменивались любовными признаниями и не то чтобы обсуждали рамки отношений, так что назревает опасение, что их виденье расходится. На кромке сознания мелькает, что это глупо, сомневаться в чём-либо после всего, но Эштон боится пожалеть потом и спрашивает: — Мы встречаемся? — Определённо, — и Армин улыбается вслед за засиявшим от его слов парнем. После отвлекается на открытие замка последнего на сегодня кабинета. — Тебя беспокоит что-то ещё? Либо у тебя на уме самобичевание по надуманному поводу, либо пошлости. — Что? Нет, — сдаётся Эштон быстро: — Ладно, немного... Внутри тёмного помещения дверь без труда захлопывается пинком идущего позади Армина, который затем подхватывает Эштона за талию и садит на растянувшийся по кабинету стол. Пах прижимается к паху, Эштон вздрагивает и рефлекторно сцепляет ноги за спиной парня, боясь потерять равновесие. Не успевает толком растеряться, отвлекает поцелуй. В любимом темпе, распаляющий. В отличие от него, Армин иногда, как сейчас, предпочитает приоткрыть глаза. Улавливает момент, когда всё затягивается и младшекурсник устаёт, тогда целует первую попавшуюся родинку на его шее, облизывает место, где коснулся губами. Ожидавший конца ласк Эштон вздыхает от удивления, хватается руками за запястья Армина, опёршегося о поверхность стола по бокам чужих бёдер. Их разница в росте не велика, приходится наклоняться. Рационализм бьёт Армина тем, что нельзя оставлять следы на видном месте, но от попытки отстраниться по низу живота неприятно тянет. Заражённый внезапным порывом Эштон не настроен прекращать, поэтому Армину приходится проговорить вслух, что хочет достать из своего рюкзака презервативы, чтобы освободиться из крепкой хватки его ног. Он помогает раскатать один до предела смущённому Эштону, затем с удовольствием расстёгивает собственную ширинку. Не может удержаться и несколько раз проводит вдоль, заодно избавляя поверхность от складок. Тем временем Эштон слишком дрожит от неясного предвкушения и вынужден опуститься на спину полностью, руки не держат. В нём не играет страх, Армин ловит каждую эмоцию на лице, благодаря бьющему свету через зазоры между жалюзями на окнах. Они не разговаривают, но он уверен в своих действиях. Склоняется, спрашивает согласие без лишних слов, когда целует у подбородка и получает в ответ то же. Эштон часто дышит, не может не смотреть вниз. К прочим переживаниям прибавляется то, что возбуждение из-за нервов может пропасть. Об этом Армин заботиться заблаговременно, надрачивает как следует, едва не вымучивает стон, и сбавляет темп, даёт привыкнуть Эштону, схватившемуся до скрипа за края стола. — Выдохни, — с трудом выговаривает Армин, и тоже следует совету, потому что открывшееся зрелище чуть не довело его до грани за менее чем минуту. Собравшись с силами, старшекурсник намеревается вознести парня на седьмое небо: натирает головку большим пальцем. Эштон хватает ртом воздух, жмуриться от яркого прострела в паху. По тому, как он подскакивает на месте легко определить, когда стоит замедлится, чтобы не дать кончить. Армин пользуется этим, забывая о собственном удовольствии. Сладость для ушей. То и дело мычащий Эштон на пике выгибает шею, вжимая голову в стол. Давление продолжается, выжимает до капли. Он поджимает одну из ног, пальцы в кроссовках царапают подстилку. За пеленой скопившихся в изнеможении слёз Эштон наблюдает за отдавшемуся возбуждению Армином, усиленно водящим по своему члену и стонущему без какого-либо стеснения, пока презерватив не наполняется вязкой белой жидкостью на кончике. Какое-то время они проводят в практическом лёжа на друг друга совершенно неподвижно, восстанавливают дыхание, убеждаются в реальности сделанного. Напоследок стол протирается салфетками, коробка отправляется на положенное место. Через десять минут парочка выходит за границы территории университета, словно только что и не нарушили дюжину правил. Первый раз, неполноценный, тем не менее лучше, чем Эштон когда-либо представлял, и прямо в общественном месте — ему не успокоить своё сердце ни в автобусе, ни в тишине квартиры. Оно готово выпрыгнуть из горла от ощущения присутствия Армина за спиной. Близко, дыхание щекочет затылок, но не касается, наверняка рассматривает, задумавшись о чём-то своём. А Эштона одолевает предвкушение, куда более сильное, заставляющее поджать ягодицы. Повернув голову, он хочет удостовериться, что на одной волне с ним. Лицо Армина безэмоционально, и если при знакомстве Эштон считал это равнодушием, то сейчас ассоциирует с желанием. Значит ли это, что старшекурсник думал о нём в таком ключе с самого знакомства? Дрю намеренно ждал ухода остальных, как делал раньше, и Эштон был готов к последней, считай прощальной, стычке. Вместо грубых слов, он начал с самоуверенного заявления: — Арлерт говорил тебе, где учился раньше? Загугли, что в его колледже случилось, интересное чтиво. Смотря Армину в глаза Эштон покусывает губу изнутри. Искра боли бьёт неожиданно, во рту появляется привкус крови. Всегда придёт на выручку, честен, готов слушать — непозволительно идеально. Иногда Армин словно читает мысли и знает наперёд, чем ответить. Есть что-то неописуемое за его извечным спокойствием, жуткое, Эштон ощущает себя совершенно ему не ровней. Страшно просить больше, хочется отплатить, но также он понимает, что сам Армин так не считает. Поэтому лучшее, что можно дать — искренность, и со всей решимостью Эштон утверждает, что готов. Руки грубо толкают его на кровать, за ними следует нежный поцелуй, Армин борется с нетерпением. Это то, чем необходимо наслаждаться неспешно, как маленькими глотками воды в путешествии по пустыне. Тем более, что после того, как на полу оказывается одежда Эштона, приходит его очередь обнажаться. — Чушь? Сам себя слышишь? — отреагировал на неверие Дрю необычно ярко, чем сбил с толку. В нём пылала злость, кажется, впервые направления не на самого парня, а на нечто иное. Слова после паузы звучали взволнованно: — Я предупреждал. Инициативу перенимает Эштон и помогает стянуть верх через голову, после любуясь открывшимся видом. Подтянутый торс не вяжется с образом заучки, а сверху пупка тот пирсинг, о котором он грезил с первой близости. Интуитивно порыв Эштона — облизать. После появления влажной дорожке по животу чужая рука поощрительно лохматит волосы, затем смещается на плечо, толкает. Дешёвая кровать такая мягкая в воображении взволнованного Эштона, что он ёрзает, пытаясь не утонуть в одеяле. Действия неспешные. Времени достаточно, чтобы осознать каждую деталь происходящего, и румянец распространяется в том числе вдоль шеи Эштона. В скорее рефлекторном рвении он берёт попавшуюся под руку подушку и зарывается в неё лицом. — Ещё скажи, что влюбился! Он псих, — со злости Дрю взмахнул рукой, будто собирался ударить, но почему-то не стал. — Люблю, — говоря, Эштон выглядывает из-под своего мягкого укрытия и видит улыбку Армина. Удолетворённо-хитрую: ту, что будоражит всё естество, и на какую не способен кто-либо ещё.