Толстокожий

Той же ночью Армин просыпается от шума: дыхание Эштона по странному частое и глубокое. Повернувшись к источнику звука, привлекает внимание и тот возвращается к нормальным, бесшумным вдохам. В потёмках не разглядеть, Армин тянет руку и проводит ею по чужой щеке, чтобы удостовериться, не влажная ли она. Эштон приподнимается и остаётся в неудобном положении, ничего не говоря и не решаясь на какие-либо дальнейшие действия, пока Армин приглашающе не убирает одеяло рядом с собой. На одноместной кровати тесно, они лежат почти что в обнимку. Ноги сплетаются, рука Армина под общей подушкой, а Эштон кладёт свою ему на бок. Совсем скоро становится жарковато, одеяло теряется внизу. Полудрёма исчезает, когда Армин меняет позу и, коснувшись носом шеи парня, ощущает бешеное сердцебиение. Словно Эштон прямо сейчас на поле в разгар игры — загнанный, бегущий вслед за мячом. Находится Армин лишь с глупым вопросом: — Всё хорошо? — Да, — тихий голос Эштона звучит убедительно вопреки кричащему об обратном теле. Он, кажется, переводит начавшийся разговор в совершенно иное русло: — Что если я передумал? Если хочу... И Армин, не ожидая большего, нежно целует, но не пытается плавно превратить медленные игры с губами парня в нечто пошлое, наоборот, замедляется ещё и отстраняется. Смотрит в кромешную темноту перед собой, на размытый из-за отсутствия очков образ, пытаясь понять, почему не верит его словам. Как минимум, они в любом случае не могут заняться сексом прямо сейчас при желании, Армин знает. Он мог бы по крайней мере подарить Эштону свои умелые руки и подтолкнуть младшекурсника, чтобы получить свою порцию ласки, но сомневается. За день произошло достаточно, кто знает, не превратится ли воодушевление Эштона на утро в сожаления, когда волшебные эндорфины уйдут. Только сейчас Армин вспоминает, каким сам был наивным и какие эмоциональные качели для него создавала любая близость раньше, поэтому отчасти жалеет о своих порывах. Вместо ожидаемого продолжения он притрагивается к волосам Эштона, теребит выскочившую прядку, и говорит: — Не сегодня. — Я сказал глупость, — на выдохе, решившись, сообщает Эштон, что успел передумать, и закрывает лицо ладонями. — Можешь не стараться, я слеп, как крот, — толкает одну из рук Армин, чтобы вернуться к его волосам. Та легко поддаётся. — Не спеши, как-то всё само выйдет, когда действительно будешь готов. Я сам не гуру. Удивительно, как у всех вокруг предостаточно времени, чтобы менять партнёров, как перчатки, да? Секрет в том, что большинство привирает. — Знаю, — звучит спокойнее. — Подумал, мне станет легче... Хорошо, что ты рядом, не представляю, если бы это был кто-то, кого бы не волновали мелочи... — Незачем думать о том, что не случилось, — Армин сразу распознаёт тревожность, съедающего изнутри червя, который знаком ему не понаслышке. Даже сейчас говорит правильные слова и одновременно пытается найти нечто большее, хотя не должен, это лишь усложняет вещи. Время нещадно тянется, кажется, проходит минут десять тишины, на деле не больше пары. — Эш. — Что? — наконец, отвечают ему тихо с непониманием серьезности тона. — Дрю приставал к тебе? Поэтому на лестнице... — Армин делится догадкой, одной из множества, и осознает, что попал в точку, по некомфорту Эштона. По тому, как сутулятся плечи, словно ему не задали вопрос, а давят на синяк, и он старается стать меньше, сбежать. Руки стремительно, быстрее за прочие домыслы, обхватывают его крепче, и Армин в глубине души рад, что не видит лица парня, горечи на нём, которое бы точно довело его самого до слёз. — Это вышло случайно, я испугался, — плечи неясно вздрагивают. — Я не знал, не думал, что смогу что-то ему сделать и просто толкнул, а он стоял как-то неудачно, — тихо рассказывает Эштон. — Дрю не сделал мне ничего... Пообещал не жаловаться. — Ты недоговариваешь, — утверждает Армин со всей уверенностью. Не может за резкой реакцией не скрываться ничего бо́льшего. В ответ Эштон машет головой, замыкается, как раньше, когда речь заходила про издёвки со стороны членов волейбольной команды. И Армин решается разыграть последний козырь, который мог бы облегчить ему распутывание чужого клубка переживаний. Отстранившись, он взвешивает, представляет исход и всё-таки тянется к выключателю лампы на прикроватной тумбочке. Предварительно отворачивает её к стене, внезапно прорезавший темноту свет не слишком режет глаза. Приподнимая футболку, останавливается, не решается сделать последний шаг, но замечает направленный на свой оголённый бок взгляд и понимает, что уже поздно отступать. Армин оставляет на себе одежду, удивляясь, сколько облегчения дарит эта мысль, и просто приподнимает край выше, чтобы можно было разглядеть, как далеко уходят шрамы. Они старые, давно не болят и не тянут кожу, тем не менее в глазах Эштона он видит такую боль, будто это что-то, что определённо должно вызывать дискомфорт. Парень явно в ступоре, таращиться с жалостью, которая Армину претит. — Я показал ожоги не для жалости. Секрет за секрет, — и опускает футболку вниз. — Ну и что, — вдруг с презентацией отзывается Эштон. — Мне грустно, потому что это ты, и тебе было больно. Разве нельзя? — приподнимается медленно, давая все шансы уйти от прикосновения, и обнимает Армина, сжимает крепче и крепче, убеждаясь, что шрамы давно не кровоточат, в любом смысле выражения. — Можно, — почему-то не успевшее проявиться раздражение сменяется приятным теплом, Армин прячет улыбку за чужим плечом. Она уходит, когда рука парня забирается под футболку. Дрожит, касается ладонью спины. — Можно... Изрубцованная кожа грубая и движения пальцев ощущаются на ней, как через слой твёрдой кожаной куртки. Эштон набирается смелости и чертит рукой узоры по выступающим краям, обводит отдельные клочки. Армин странно расслаблен, ожидаемые им страх и, возможно, отвращение не появляются. Это необычно и точно не плохо, давать кому-то... Эшу изучать ту свою сторону, которая бы точно изменила отношения с кем-либо ещё. Стоит одному узнать — вскоре не останется никого, кто бы не знал. И будут смотреть, как на инвалида, спрашивать до безумия глупые вещи, стараться угодить в мелочах. Запомнился случай, когда одногруппник зашёл за рекламный стенд, чтобы закурить, мол, не хотел при нём доставать зажигалку. Всё улеглось примерно через год, сейчас, думает Армин, если кто-то и помнит про инцидент в раздевалке, то не вспоминает о нём. Он вновь стал заучкой на побегушках у старосты, а не тем самым парнем с огромными ожогами. — Дрю правда не навредил мне, — возвращает к той теме Эштон, отдавая в обмен на откровенность то, что должен. От резкого удара дверца шкафчика с грохотом закрылась. Это почти привычная рутина, чтобы заставить Эштона мучиться, пытаясь добраться до своих вещей, и он последовал сценарию, лишь бы не сталкиваться словесно с Дрю лишний раз. Но тот почему-то не прошёл мимо, как обычно бывает, а оставил свою ладонь на дверце, вынуждая тем самым поднять на него взгляд. Такие игры никогда не доводили до хорошего, Дрю легко терял из виду грань. В последний раз — когда намеренно выпил воду из бутылки Эштона. Поэтому, оценив ситуацию, он потянулся за сумкой на скамье. Было пора уходить и побыстрее. От отсутствия ещё кого-либо из команды в раздевалке что-то внутри него холодело. — Обещал мне реванш, забыл? — вспомнил его пылкую речь на поле Дрю и пнул сумку в угол комнаты. — Я забираю слова обратно, — легко сдался Эштон. Когда он попытался отойти, не добраться до вещей, хотя бы оказаться на шаг ближе к двери наружу, за форму ухватилась рука. В мгновение Эштон оторвался ногами от пола, по виду прижать парня к шкафчикам на весу Дрю не тяжёлая задача. Он давил своим весом на локти. Деваться было не куда, из лёгких выбился весь воздух. Эштон понял, что случилось, когда вновь встал на ноги, и тут же рефлекторно прикрылся руками. Его не били открыто или явно намеренно, это скорее были колкие толчки, взмахи рук и якобы случайные подножки. И вот, тогда ему подумалось, что подобное перестало достаточно тешить. Мысль была практически болезненной: кулак Дрю тяжёлый, наверняка размозжит нос в один удар. — Мне не нужны проблемы, — тот откинул домыслы, читающиеся в защитной позе. — С другой стороны, есть способы получше показать тебе твоё место. Хотя, если тебе понравится, будет неловко... Эштон догадливый, отстранился от его протянутой руки, правда, не успел сделать что-либо ещё — пальцы Дрю мёртвой хваткой обвились вокруг запястья. Он в ловушке. Попытался высвободиться, ёрзал ногами, а Дрю приблизился ещё, так, что теплил чужую кожу своим дыханием. Усилия Эштона не сдвинули его ни капли, и в какой-то момент из-за отсутствия результата накрыло ощущением полного бессилия. Едва слышащий что-либо кроме своего сердцебиения парень замер, словно наконец сдался. Отчасти — да, казалось, лучше дать случиться тому, что должно случиться. Тем не менее паникующий разум продолжал строить планы и дарил надежду выбраться отсюда, даже если придётся уподобиться дикому, загнанному в угол зверьку. Первым несмелым шагом стал укус. Воображение рисовало Эштону кровоподтёки, боль на лице обидчика, но зубы даже не поцарапали кожу. — Любишь пожестче? Устрою, — дразнился Дрю, одновременно с чем вставил между ног напротив своё колено. Возможно, прикосновение с явным намёком на продолжение переключило что-то в Эштоне, или, может, факт того, насколько дрожали руки. Глаза начали жечь, а с первой слезой полился неостановимый поток под несвязное бормотание: — Не... Не надо, не надо... Я не... Нет, нет... В какой именно момент всё закончилось, Эштон не запомнил. Просто вдруг рядом ни души, только фантомные прикосновения — горячие, грязные — въелись в кожу. Он сидел на том же месте, пока не услышал шорох ключей в замке и не был вынужден уйти прежде, чем тренер увидит его заплаканное лицо. Снаружи смеркалось. Идти в общежитие не хотелось и Эштон просто брел по улочке. Со временем ноги устали, тогда прилёг на горку на детской площадке. От неё отдавало холодом, который был необходим. Дождался утра он в полусне, прерываемом оглядками по сторонам в поисках силуэта в темноте. Ничего страшного не случилось, Эштон повторял себе, и почему-то легче не ставилось. Ночь беспокойна, едва они успевают вздремнуть до рассвета, а после него смысла отсыпаться нет и парни перебираются на кухню в поисках дешёвого кофе в пакетиках. Впрочем, чудесного, в такое ранее утро. Успокаивать через прикосновения получается лучше и Армин старается показать Эштону, что находится рядом, даже если это очевидно. Держит за свободную руку, водя большим пальцем по его ладони, и вслух отмечает, что далёк от истинного числа родинок, чем смущает. На самом деле размышляет Армин о менее приятных вещах: обстоятельства таковы, что Дрю может обвинить Эштона в любой момент, и пользуется своей безнаказанностью ровно так же, как и до инцидента. Вероятно, в нём играет запертый глубоко внутри мальчик, который не может признаться себе, что поцеловал представителя своего пола, или даже любил. Тогда его легко вывести из колеи, если Эштон надавит на правильное точки и даст немного ласки вместо их обычного грубого взаимодействия. Однако одна мысль об этом выкручивает Армину жили. Дрю не заслуживает внимания со стороны Эша, даже если оно будет тщательно спланированной ловушкой.