Случай в церкве

— Здравствуй, милый... Что же тебя гложет? Для чего явился? Старушка с тихой, почти ласковой улыбкой смотрела на Фёдора из полумрака церкви. Басманов медленно обернулся. В руке — тонкая свеча, ещё не зажжённая. Плечи — прямые, движения — неторопливые. Чёрные волосы мягко соскользнули на плечи, когда он взглянул на женщину. Васильковые глаза юноши смотрели на неё с лёгким любопытством. — Что же тебя гложет? Для чего пришёл в церковь? Такой молодой… Повторила она, прищурив морщинистые глаза и оглядывая его с теплою, почти материнской добротой. Она казалась такой старой — лицо в складках, седые волосы спрятаны под платок. Время отпечаталось в ней глубоко. Она казалась частью церкви, старой, как сами стены. А напротив — он. Молодой, тонкий, красивый, почти неестественно светлый в этих сумерках свечей. Фёдор улыбнулся.  Очаровательная улыбка озарила его лицо. Глаза засияли — чисто, открыто. — Думаю, меня просто потянуло сюда. Место тихое, красивое. В городе я недавно — решил заглянуть. Он провёл взглядом по аркам, иконостасу, свечам. — Удивительное ощущение. Словно время здесь дышит иначе.  Архитектура здесь — подлинная благодать для глаз, правда ведь? Старушка чуть кивнула, не сводя глаз с его лица. Она смотрела не просто с интересом — с вниманием, которое казалось слишком личным, почти плотоядным в своей мягкости. — Надеюсь, я не мешаю вам, — добавил Фёдор, сдержанно вежливый. — Не знал, что вы здесь. Не хотел отвлекать от молитвы. — Нет-нет, что ты... — Она качнула головой. — Скажи, красавец, не подскажешь, который сейчас час? Часики дома забыла... старость не радость, понимаешь. Фёдор склонился было взглянуть на запястье, но в этот момент за его спиной раздался голос: — Фёдор. Холодный, как снег на мраморе. Узнаваемый сразу. Заставляющий всё вокруг на мгновение затаить дыхание. Он обернулся. К ним подошёл Иоанн. Высокий, чёрные волосы — аккуратно зачёсаны назад, глаза — малахитовые, режущие, как стекло. Он не улыбался. Не требовалось. Не говоря ни слова, он обнял Фёдора за талию, притянул ближе. Рука скользнула под куртку, ладонь легла на кожу внизу спины — не для тепла, для контроля. Старушка напротив замерла, её лицо как будто съёжилось в тень. — Шла бы ты в другое место. Порча твоя здесь не пройдёт. Отворот-поворот и чтоб духу, твоего тут не было. Он не стал ждать ответа. Слегка нахмурившийся Фёдор подчинился движению — Иоанн увёл его в сторону, не выпуская из объятий. Где-то за спиной старушка медленно перекрестилась и кажется, даже что-то зашептала. Иоанн наклонился ближе, уткнулся лицом в волосы Фёдора и закрыл глаза на секунду, вдыхая его запах. — Золотце, — прошептал он. — Тебе никто не говорил, что в церквях на такие вопросы не отвечают? Он оставил лёгкий поцелуй в висок Фёдора, прижимая его ближе. Фёдор слегка смутился. Щёки залились румянцем, но в глазах — довольство, радость от столь нежного и в то же время властного внимания. Фёдор чуть склонился к нему, прижавшись мягко, почти виновато. В голосе — смешение извинения и тихого сомнения: — Никто не говорил. Прости, я сделал что-то не так? Почему не говорят? Он прижался к Иоанну, мягко, доверчиво. — Прости, любовь моя, прости. Она казалась доброй. Безобидной.. Этого больше не повторится. Он полностью повернулся к Иоанну, обнял его за шею, прижался ближе. Его губы изогнулись в лукавой, почти детской улыбке, а глаза — большие, васильковые — смотрели снизу вверх с такой преданностью, от которой таяли даже самые чёрствые сердца. — Прости меня? Я весь твой, Иоанн. Пойдём домой, и я всё тебе заглажу. Ладно? Он склонился ближе, обняв его гибким телом, почти мурлыча, как котёнок. Иоанн коротко усмехнулся, проводя рукой вдоль его спины. — Конечно. Идём. Он обнял его крепче, направляя к выходу из церкви. Шаг их был размерен, нетороплив, как у людей, которые уверены в себе и знают что они хотят. После провёл пальцами по его щеке, затем — ниже, по шее. Его взгляд скользнул по лицу, словно проверяя, весь ли он здесь, рядом. А после наклонился и накрыл губы Феди, мягко целуя его. — А после расскажу почему нельзя отвечать на такие вопросы в церквях. Иоанн посмотрел на него в упор, не отводя взгляда. Его голос стал ниже, почти интимным. В нём слышался не просто намёк, а обещание. И предупреждение. Они пошли к выходу. Шли молча, в тишине, нарушаемой только щелчками шагов по каменному полу. Позади осталась церковь, и в ней — старуха, молча крестящаяся в пустоту. Фёдор молчит, прижимаясь к нему сильнее. А где-то далеко, за закрытой дверью, раздаётся странный скрип — будто кто-то царапает камень ногтями. Но звук уходит, не дотянувшись до них. Исчезает, как только касается границы, черчёной древней рукой. Потому что даже самые голодные, самые древние тени знают одно: мелкая нечисть не смеет трогать того, кто принадлежит старшему.