bad reputation

      Рюджин знает, что жизнь несправедлива.       Мир полон дерьма. Мир полон психов, помешанных на себе, которые идут по головам других, – более альтруистичных (или тупых), – людей, полон убийц, насильников и воров. Мир полон наркоманов и алкоголиков.       Да, Рюджин знает, что мир – та ещё задница, поэтому не удивляется, когда, войдя в маленькую гостиную их такого же маленького арендованного домика, видит свою мать на диване, а отца на полу. От мерзкого аромата алкоголя тошнота подступает к горлу. Дойдя до глотки, она формируется в пульсирующий кислый комок, который Шин сглатывает.       Она не должна удивляться. В конце концов, они с Юной натыкаются на эту картину раз в несколько месяцев: в один из дней отец, как всегда, называет начальника «некомпетентным мудаком» или просто бьёт его прямо в лицо, а затем возвращается домой с бутылкой дешёвого виски. После в ход идёт пиво, – несмотря на то, что раз в неделю Рюджин стабильно выбрасывает как минимум десять банок, мать раз за разом приносит новую упаковку.       Потому что твоему отцу это нужно, Рюджин.       Да, именно так. Ему нужны ни стабильная работа, ни высокий уровень жизни, ни хотя бы собственное жильё, а пиво по 15.000 вон за банку, которое на вкус едва ли приятнее, чем вода из лужи. И мать ведёт себя как хорошая жена, потому что даёт ему то, что он хочет, но он всегда платит за это одним и тем же: расплющенным от удара носом, опухшими, посиневшими губами, рассечениями по всему телу.       С тихим вздохом Рюджин плотно сжимает губы и набирает больше воздуха в грудь. Пока мать всхлипывает, она поднимает отца, с отвращением касаясь его свисающего над ремнём пивного брюха, и не дышит, потому что дыхание отца, которое опаляет её лицо, пропитано кислым запахом спиртного, вызывая приступ горькой тошноты. Его костяшки стёрты до кровавых точек. Он бормочет что-то себе под нос, но Шин не собирается слушать. Нет, будь её воля, она бы поставила её на верхнюю ступень лестницы и столкнула, – возможно, не так, чтобы он умер, но определённо так, чтобы он попал в больницу хотя бы на полгода.       Чтобы она не видела синяков на своей матери хотя бы полгода.       Чтобы Юна не боялась заходить домой хотя бы полгода.       Но мать продолжает смотреть на неё с молчаливой просьбой, поэтому Рюджин тащит отца до спальни и бросает на кровать, ногой подталкивая к нему оцинкованный таз. Без всякого желания кладёт на тумбочку обезболивающее, ставит бутылку с водой, – тёплой, чтобы помучался. Запах спиртного здесь сильнее, поэтому приходится открыть окну, и на секунду Шин хочется просто вылезти и уйти. Плевать куда, лишь бы подальше от отца, который ведёт себя так, будто все ему должны, от глупой матери, которая по собственной воле опустила себя до уровня рабыни или половой тряпки. Но как же Юна?       «Всего пару лет, Рю», – мысленно уговаривает себя Шин. – «Ты справишься. Ты должна справиться ради Юны».       Когда она возвращается, мама уже разложила на кофейном столике бинты и нитки с нагретой докрасна иглой, и Рюджин снова плотно сжимает губы, сдерживая ругательства.       – Мне жаль, дорогая, – бормочет женщина, опуская покрытую кровью голову.       – Тебе всегда жаль, – отвечает Шин, садясь перед низким диваном на одно колено. – Только это никогда ничего не меняет.

***

      Юна возвращается через час и с каменным лицом слушает робкие извинения матери и новость о переезде. Так происходит каждый раз, когда отец влезает в неприятности: за день или два они собирали вещи, приводили дом в порядок (только Рюджин и Юна, потому что мать разбиралась с работой, а отец никогда не занимался домашними делами), а затем загружали немногочисленные коробки с пожитками в старенький серебристый универсал. Рюджин это не беспокоит, но Юна дуется всё сильнее, пока табличка «Добро пожаловать в Пулсан-Ри» не исчезает за зарослью хвойных лесов, окружающих город.       – Тебя это не бесит?       Рюджин нехотя снимает наушники, чтобы равнодушно пожать плечами. Отец и мать не слышат их разговора из-за перегородки между сидениями, поэтому Юна говорит достаточно громко, чтобы перекричать Чери Карри.       – Я ничего не могу с этим сделать.       – И что?       – Слушай, я понимаю, что ты привязалась к этому городу, но в следующем всё наверняка будет так же, понимаешь? Все эти города похожи.       – У меня только начали появляться друзья, – бурчит Юна.       – Мне жаль, но…       «Но» что?       Но наш отец слишком труслив, чтобы сталкиваться с последствиями своего пьянства.       Но наша мать слишком цепляется за него, потому что боится одиночества.       – Всё будет в порядке, – Рюджин слабо похлопывает сестру по колену.       Не будет, но Юне необязательно это знать. Ей всего шестнадцать, и она ещё верит, что рано или поздно мать осознает за какого мудака вышла замуж и уйдёт от него. Она верит, что отец сможет продержаться на работе дольше пяти месяцев и не сорваться в запой. Да, она верит, но Рюджин никогда не найдёт в себе достаточно смелости (или жестокости), чтобы убить эту веру, потому что без неё вся жизнь потеряет смысл.       Она и сама была на месте Юны, пока розовые очки, как и положено по канону, не разбились стёклами вовнутрь, убив в ней любую надежду на лучший исход. Её ждёт то же, что и родителей: медленная, жалкая смерть от алкоголя и сигарет, но Юна лучше, чем все они вместе взятые, и заслуживает только лучшего. И это обязанность Рюджин, – сделать так, чтобы её сестра не гнила, как они все, в этой компостной яме, а поднялась хотя бы на средний уровень.       Это обязанность Рюджин, потому что ни отец, ни мать не будут этим заниматься, а Юна по каким-то причинам слишком привязана к ним.       – По крайней мере, ты будешь со мной, – улыбается Юна, когда её злость немного стихает.       – Буду, – кивает Рюджин. – Мне не хочется начинать платить налоги раньше времени.

***

      Кури ничем не отличается от того города, в котором они жили раньше.       Это со всех точек зрения типичный провинциальный городок, отделённый от Сеула тысячей километров плохих дорог, окружённый лесом и наполненный теми, чьи предки жили здесь и за сто, и за двести лет до этого. Магазинчики на Центральной Улице, – единственной четырёхполосной дороге в городе, – украшены такими же потрёпанными, как и они сами, вывесками с облупившимся лаком на тёмном дереве, а единственные многоэтажные здания, – пара кирпичных трёхэтажек, – выглядят как две банки пива, которые кто-то поставил между детскими кубиками.       Сам город, как быстро понимает Рюджин, разделён на три части.       Та, в которой селится её семья, располагается в низине, в районе, который, как говорят ублюдки в костюмах из местной администрации, предназначен «для нуждающихся». На деле он не отличается от других таких же районов в других таких же небольших городах по всей стране: это одинаковые домики на две-три комнаты, обшитые дешёвым (и почему-то всегда белым) сайдингом и с гнилыми перилами, которые, кажется, могут рухнуть от одного прикосновения.       А на холмах всего в километре от этого района стоит Хоранаби. Целая улица настоящих вилл, – построек из мрамора и белого кирпича с разноцветными крышами, уложенными дорогой черепицей, газонами, окружёнными аккуратными заборчиками. Место для местной элиты, выстроенное чётко по линейке, с их собственным искусственным озером и личным парком с личной игровой площадкой, которая наверняка стоила столько же, сколько весь район Рюджин.       В первый день, лёжа в своей кровати напротив окна, Шин думает, не было ли это скрытой насмешкой над такими, как она, не очень изящно завуалированным напоминанием, что людей из этого района никогда не получится подняться на вершину. Впрочем, учитывая, что сюда даже полиция приезжает через раз, возможно, это всего лишь попытка устроить шоу для богатых; мол, смотрите на цирк, на шоу уродов и радуйтесь, что благодаря подарку судьбы родились не в этой крысиной куче.       Район для людей среднего класса занимал больше всего места и ничем не выделялся.       К сожалению или к счастью, старшая школа в городе тоже одна.       Когда Юна с толпой других учеников исчезает в школе, Рюджин останавливается у крыльца, чтобы немного осмотреться. Она знает, что привлекает внимание: во-первых, едва ли кто-нибудь в городе носит такую же широкую кожаную куртку, увешанную значками и исписанную цитатами из песен разной степени паршивости, во-вторых, кажется, из всех подростков Кури только у неё есть пирсинг. Парни и девушка смотрят на неё, – на её красные кеды, два шарика в правой брови, разноцветную россыпь значков на лацкане куртки, – отворачиваются, смеются, и наверняка любая другая на её месте бы разозлилась, но Рюджин плевать.       Её жизнь слишком дерьмовая, чтобы отказывать себе в удовольствии носить то, что хочется, из-за нескольких мудаков без чувства такта.       После первого звонка она всё же входит в школу, но почти сразу оказывается прижата к стеклянным шкафам для трофеев. Чьё-то тело, – крепкое, но худое, – врезается в неё, а через долю секунды к ногам падают многочисленные бумаги, тетради и учебники. Проглотив ругательство, Рюджин наклоняется, чтобы поднять их, и чья-то рука случайно дотрагивается до её руки.       Девушка, которая смотрит на неё, – за неимением лучшего слова, – красива. Что-то в её лице заставляет Рюджин подумать о лисицах; наверное, точёная линия челюсти, узкий нос и поразительные глаза с поднятыми вверх уголками цвета топлёного шоколада. Взгляд цепляется за родинку на носу, и раньше, чем Шин успевает одёрнуть руку, тонкие и длинные пальцы незнакомки, перетянутые белыми пластырями, сжимают её собственными. Она улыбается так, что сердце почему-то пропускает удар.       – Извини.       Рюджин моргает, не сразу понимая, почему тепло заливает её тело и румянцем проступает на щеках. У неё было достаточно девушек, – случайных и не очень, – чтобы не смущаться от прикосновений, и всё-таки в той, которая сейчас держит её за руку, словно есть что-то, что отличает её от других. Что-то скрытое настолько, что Шин приходится напрягать мозги, и снова и снова всматриваться в черты её красивого лица.       И «ты такая милая сама по себе» от Долорес О’Риордан в наушниках нихрена не помогает сделать ситуацию яснее.       Поэтому Рюджин делает то, что привыкла: выдёргивает руку, хмурится, встаёт.       – Какого хрена? Ты смотришь, куда идёшь?       Грубо, но знакомо. Сейчас девушка плотно сожмёт губы и скажет что-то о том, что ей стоит быть вежливее и бла-бла-бла. Она уйдёт, а Рюджин забросит жар, который окутывал её тело, пока их руки соприкасались, в самые дальние углы подсознания. И плевать, что это было, потому что долго это не продлится. Потому что ничего в жизни Рюджин не длится долго.       Но улыбка незнакомки не становится ни на сантиметр меньше. Она встаёт, стряхивая с голубых (чертовски дорогих, понимает Рюджин) джинс несуществующую пыль и прижимает к груди то, что Шин успела поднять. Её глаза поблёскивают, словно она только что услышала самую забавную шутку в своей жизни, и это почему-то заставляет Рюджин снова опустить голову от смущения.       – Мне жаль, – повторяет девушка. – Я действительно отвлеклась. Прости.       – Угу.       – Ты новенькая?       – Так заметно? – Снова грубее, чем могло бы быть, но девушка и это пропускает мимо ушей.       – Могу проводить до класса.       – Обойдусь.       – Даже если нам в одну сторону?       – Тебе что-то нужно от меня? – Не выдерживает Рюджин.       – Нет.       – Тогда я ухожу. Извинения приняты.       Она приходит в класс с опозданием всего в пару минут, что в некотором роде является рекордом и, в очередной раз игнорируя недоумённые и заинтересованные взгляды, садится за последнюю карту. За окном возятся на футбольном поле спортивные на вид парни в одинаковых футболках, пока компания девушек наблюдает за ними с таким восхищением, что Рюджин почти видит, как из их зрачков летят сердечки.       У неё почти получается отвлечься от болтовни учителя, когда дверь снова распахивается, и на пороге появляется уже знакомая девушка. Преподаватель расплывается в улыбке, а все ученики словно затихают, когда она входит в класс и с милой ухмылочкой от уха до уха извиняется за опоздание. Рюджин хочется закатить глаза, пока до неё не доходит, что единственное свободное место в классе, – соседнее. И девушка прямо сейчас направляется к нему с таким видом, будто так и было задумано.       Разумеется, Шин не против, когда рядом есть красивые девушки. В конце концов, ей потребовалось одного взгляда на Дэми Мур в «Приведении», чтобы понять, что парни никогда в жизни не заинтересуют её так же сильно, как вид её пальцев в сцене с гончарным кругом, но эта девушка просто слишком для неё. Ей не нравятся девушки, которые выглядят так, будто весь мир обязан им своим существованием, богатые, со слишком довольными улыбками. Они просто на разных уровнях, так что у Рюджин нет никакого желания тратить силы на то, чтобы притворяться, будто существует шанс, что такие, как эта незнакомка, когда-нибудь посмотрят на неё без скрытого презрения.       – Я же говорила, что нам в одну сторону. Так… может, теперь познакомимся? Меня зовут Йеджи.       – Рюджин.       – Ты…       – Если ты не заметила, Йеджи, – она процеживает её имя сквозь зубы с таким видом, будто пытается проглотить лимон. – Я пытаюсь учиться. Отвали. Пожалуйста.

***

      – Ты ни за что не поверишь, что только что произошло!       Для протокола, – Рюджин любит свою сестру. Юна – лучшее, что есть в её жизни, и она буквально единственная, ради кого Рюджин готова стараться, но иногда её просто… кхм… слишком много. У неё громкий голос, и она суетится, когда взволнована, поэтому, когда в этот раз Юна падает на скамейку рядом с ней с дрожащими от возбуждения руками, Шин в первую очередь закатила глаза.       – Ты увидела жука? Мышь? Красивого парня?       – Что? – Юна хмурится. – Нет! Тут есть волейбольная команда!       Рюджин плохо разбирается в волейболе, но знает, что Юна хороша в этом. В одной из предыдущих школ у неё даже получилось добиться спортивной стипендии, и Рюджин не сомневалось, что при наличии хорошего тренера Юна смогла бы попасть даже в большой спорт, но реальность всегда оказывалась слишком жестокой. Родителям было плевать на талант младшей дочери, а Рюджин не могла сделать ничего, кроме как приходить на тренировки и игры, как и подобает хорошей старшей сестре. Юна, конечно, говорила, что её всё устраивает, но сложно было не замечать, как она хмурилась, когда видела, что к другим девочкам из команды приходят семьями.       – Это начало года, ты наверняка успеешь подать заявку или что-то типа того.       – О, я уже подала. Первая тренировка будет после уроков.       – О’кей, и ты…       – Хочу, чтобы ты пришла, да, – кивает Юна. – Почему-то, когда ты рядом, у меня всё получается лучше.       – Можешь не льстить, я всё равно приду.       – Но я серьёзно!       – Ага.       – Правда, Рюджин, – сестра подталкивает её плечом. – Когда ты рядом, я чувствую себя спокойнее. Как будто… не знаю… как будто ты просто держишь меня или что-то в этом духе.       – Тебе кажется.       С обиженным выражением на милом личике Юна скулит, повисая на плече Рюджин, будто очень большая коала, и старшая сестра мягко проводит кончиками пальцев по её волосам. Она хотела бы быть лучше для неё. Хотела бы давать ей больше, – проводить с ней не редкие часы в школе и на тренировках, а всё время, давать ей то, чего Юна заслуживала. Она хотела бы избавить Юну от необходимости смотреть на пьяную рожу отца и раны матери, защищать её больше, чем сейчас, но Рюджин понимает, что слаба. У неё нет ничего, кроме старой куртки и потёртого «Сони Уолкамана» с тремя микстейпами, и она – последняя, за кого сестре стоит цеплять.       И Рюджин хочет сказать Юне об этом, хочет хотя бы раз искренне признаться в том, что чувствует, но слова застревают в горле.       – Ты придёшь?       – Конечно. Как всегда.

***

      Тренировка волейболисток – не худшее место для того, чтобы провести вечер. Поудобнее устроившись на пластиковых трибунах, Рюджин подтягивает ноги к груди, чтобы упереться подбородком в колени, и с интересом наблюдает, как девушки в обтягивающих футболках и коротких шортах бегают от одного конца площадки к другому, пока тренер кричит на них так, что в ушах начинает звенеть. Зал почти пуст, если не считать компании парней на пару рядов выше, но они наверняка здесь для того, чтобы попялиться на девушек, поэтому Шин даже не обращает на них внимания. Это нечто настолько же постоянное, как круговорот воды в природе: парни смотрят на симпатичных девушек, а девушки на симпатичных парней.       – Кажется, это судьба.       – Да блять, – при виде той же тёплой улыбки, что и несколько часов назад, злость сходит на нет, но смущение снова наполняет грудь, сливаясь в массивный пульсирующий шар из тепла. Вместе с ним растёт и раздражение.       Какого чёрта она реагирует на эту девушку так? Она просто одна из многих, – богатая сучка из элитного района, жизнь которой распланировала родителями вплоть до пенсии. Ей не нужно вести себя так мило, потому что Рюджин знает, что не заслуживает этого. Она вообще не заслуживает ничего, кроме хорошего удара.       – Не думала, что ты из тех, кому нравится спорт.       – Мне не нравится. Я просто жду сестру.       – Се… о, ты о Юне, – улыбка становится шире. – Она очень талантлива.       – Да, я в курсе.       То, что на Йеджи волейбольная форма, не помогает Рюджин сосредоточиться. Серая футболка с розовым номером 1 на груди подчёркивает рельефные мышцы руки и небольшую грудь, а шорты кажутся настолько короткими, что Шин на несколько секунд задумывается, не нарушает ли это каких-нибудь правил, пока не заставляет себя сосредоточиться на чём угодно, кроме тела и лица девушки напротив. Да, она красивая, и что? Красивых много, и даже её мать была красивой девушкой до того, как отец начал перемалывать её череп, так что обращать внимание только на внешность глупо.       Нужно слушать разум, а он говорит, что у Йеджи нет никаких причин просто болтать с ней. Наверняка это часть какой-то шутки или, – что ещё хуже, – благотворительность, попытка показать, что «эй, смотрите, я лучше остальных, потому что вожусь с отбросом».       – Эй, вот ты где!       Не проходит и секунды, как незнакомый парень обнимает Йеджи со спины и набрасывает на плечи кофту с фамилией «ХВАН» сзади.       – Забыла в машине, – коротко объясняет он.       На первый взгляд парень выглядит милым. Он выше Йеджи примерно на голову и шире в плечах, хотя это не сразу получается заметить из-за широкой толстовки, которая полностью закрывает тело. Светлые волосы длиной чуть ниже плеч слегка пушатся, и Хван запускает в них пальцы, из-за чего улыбка парня становится шире.       – Ты так заботишься обо мне, будто чего-то хочешь.       – Только увидеть твою улыбку.       От смешка Йеджи сердце Рюджин пропускает удар. Почему её так беспокоит, что девушка, которую она знает меньше суток, мило беседует с парнем, которого она вообще не знает?       – Ты такой болтун.       – Статистика показывает, что Хванам это нравится. Подождать тебя?       – Если хочешь зайти в гости, то просто скажи.       – Хочу, но ещё я хочу подвезти тебя.       – Ладно.       Ещё раз улыбнувшись Йеджи, парень наклоняется, чтобы поцеловать её в щёку и кивает в сторону тренера.       – Тебя уже ждут. Я буду на парковке.       – Ты такой милый, Феликс. В чём подвох?       – Ни в чём. Я люблю тебя.       – Проваливай, подлиза.       Не переставая хихикать, блондин уходит, а Йеджи, подмигнув Рюджин, выходит на площадку.       «Ладно», – думает Шин. – «Я просто… это просто стресс из-за переезда. Ничего необычного».