bad reputation

      Осенью Йеджи всё-таки попадает в команду.       Когда тренер произносит её имя, говоря о тех, кто проходит отбор, она сначала даже не понимает это. Просто стоит посреди площадки, тяжело дыша после последней подачи, с влажными от пота ладонями и колотящимся сердцем, пока остальные девушки вокруг начинают шуметь, двигаться, поздравлять друг друга или, наоборот, разочарованно выдыхать. Лишь спустя несколько секунд до неё наконец доходит смысл услышанного, и тогда Йеджи приходится буквально впиться зубами в щёку изнутри, чтобы не завизжать от счастья прямо посреди спортзала.       Итак, это хорошо…       Это то, чего она хотела.       Тренировки начинаются почти сразу. Первые недели сливаются для Йеджи в бесконечный шум мячей, скрип кроссовок по полу и чужие голоса, которые она не всегда различает между собой. С большинством девушек из младшей команды Хван знакома уже давно, – видела на школьных соревнованиях, пересекалась в коридорах или во дворе школы, – но только теперь начинает узнавать их по-настоящему.       Джису, например, оказывается вовсе не такой хаотичной, какой кажется сначала. Да, она по-прежнему приходит на тренировки в растянутых кофтах и с рюкзаком, увешанным значками с ленивцами, постоянно теряет резинки для волос и ругается на шнурки, которые почему-то всегда развязываются в самый неподходящий момент, но именно она первой замечает, если кто-то сидит в раздевалке слишком тихо. У неё всегда есть с собой пластыри, обезболивающее, запасные заколки и пачка клубничных леденцов, которые она суёт другим почти насильно, сопровождая это фразами вроде: «Если упадёшь в обморок на тренировке, тренер убьёт нас всех».       Ю Джимин выглядит человеком, у которого вместо крови по венам течёт соревновательный дух. У неё идеально ровная осанка, слишком уверенный взгляд и привычка оставаться после тренировок ещё на час или два, чтобы раз за разом отрабатывать подачи. Она терпеть не может проигрывать даже в настольный футбол, который стоит в магазине через дорогу, а перед каждым выходом на площадку обязательно щёлкает суставами пальцев, будто проводит какой-то ритуал.       Тренера этот звук бесит почти так же сильно, как привычка Джимин спорить с ним во время разборов игр, но Йеджи неожиданно начинает нравиться это. В нём есть что-то успокаивающее.       Черён слишком громкая.       Серьёзно.       Она разговаривает так, будто пытается перекричать весь мир сразу, постоянно машет руками, драматично падает на пол после тяжёлых тренировок и может одновременно жаловаться на жизнь и смеяться над этим так заразительно, что через минуту хохочет уже половина команды. А ещё Ли всегда носит яркие кофты: оранжевые, кислотно-зелёные, жёлтые.       Эри, наоборот, двигается медленно и спокойно, будто весь окружающий мир живёт в чуть более быстром темпе, чем она сама. На разминках она часто зевает, но во время игры её взгляд становится пугающе сосредоточенным. Иногда Йеджи замечает, как она маркером рисует на своих бутылках с водой маленькие звёзды, кошек или странные рожицы, и это кажется ей очень милым.       Ичжо кажется тихой ровно первые пять минут знакомства, а потом внезапно начинает смеяться так громко, что на неё оборачивается половина спортзала. Она постоянно таскает с собой сладости, ест их прямо перед тренировками и каким-то чудом остаётся самой быстрой на площадке. Йеджи почти завидует; даже не из-за скорости, а потому, что психиатр настоятельно рекомендовал её родителям сократить количество сахара в рационе.       Шухуа почти всегда выглядит так, будто происходящее вокруг раздражает её примерно на семьдесят процентов сильнее, чем должно. Она закатывает глаза чаще, чем разговаривает, любит отпускать колкости с абсолютно спокойным лицом и при этом неожиданно хорошо запоминает всё, что рассказывают другие. Иногда её шутки настолько едкие, что Хван не понимает, стоит ей обидеться или рассмеяться.       Минджон оказывается полной противоположностью Шухуа. Она почти никогда не говорит; не потому, что стесняется, а скорее потому, что ей это просто не нужно. Ким двигается тихо, почти бесшумно, незаметно появляется рядом и так же незаметно исчезает, а её лицо почти всегда остаётся спокойным, словно вытесанным из цельного куска мрамора. Но именно она первой молча протягивает Йеджи бутылку воды после особенно тяжёлой тренировки и однажды замечает дрожь в её руках раньше остальных.       Постепенно тренировки становятся для неё чем-то привычным. Шум раздевалки, запах спортивного дезодоранта, музыка из колонок и крики тренера, от которых под конец дня начинает звенеть в ушах, превращаются в такую же естественную часть её жизни, как завтрак или совместный ланч с Феликсом и Хёнджином.       И ей это нравится.       Настолько сильно, что временами ей начинает казаться, будто она вообще больше не умеет уставать.       Сон перестаёт иметь значение. Она просыпается раньше будильника, тренируется дольше остальных, говорит быстрее, смеётся громче, а мысли в её голове начинают двигаться с такой скоростью, что она едва успевает за ними. Мир становится ярче, чище, легче; тело кажется почти невесомым, а собственное отражение в зеркале впервые выглядит достаточно красивым, чтобы ей хотелось задержать на нём взгляд.       Худоба исчезает, сменяясь крепкими мышцами. У неё даже появляется пресс!       В такие дни Йеджи кажется, что доктор ошибся и с ней на самом деле всё в порядке, а королева с оленьими рогами – просто галлюцинация, порождённая стрессом, лихорадкой и страхом смерти в лесу.       И с ней всё хорошо.       Правда.       – Разумеется, – отвечает психиатр во время очередного приёма, выслушав её слишком быстрый, сбивчивый рассказ. – Но тебе всё равно нужно пить таблетки. Без них всё станет хуже.       Лекарства всегда лежат в боковом кармане рюкзака. Это маленькие белые кружки в пластиковых блистерах, которые мама пересчитывает почти с болезненной внимательностью. Йеджи пьёт их по расписанию, потому что обязана, но иногда после них её начинает мутить так сильно, что приходится скручиваться в позу эмбриона на холодном кафельном полу в ванной, зажимая рот, чтобы не выплюнуть свой завтрак, обед или ужин.       Иногда дрожат руки.       Иногда кружится голова так сильно, что стены начинают медленно плыть.       Иногда кажется, будто мысли, – ещё недавно такие яркие, – звучат её голове как через слой воды. В такие моменты Хван как никогда хорошо ощущает, что в её голове ей мозг, потому что чувствует, как он давит изнутри на кости черепа, пытаясь их раздвинуть.       Она ненавидит это ощущение.       «Медикаменты не уберут тебя настоящую», – вспоминает Йеджи спокойный голос психиатра. – «Они нужны для того, чтобы твой мозг перестал причинять тебе вред».       Но когда таблетки начинают действовать сильнее обычного, мир всё равно тускнеет. Цвета становятся бледнее, эмоции тише, а внутри вместо желания жить, тренироваться и становиться лучше остаётся только вязкая усталость, будто кто-то медленно выкачивает из неё кровь. Это злит, но она пытается сдержаться.       Ради команды.       Ради Феликса и Хёнджина.       Ради себя самой.       Хотя иногда, когда вечерняя тренировка заканчивается позже обычного и спортзал постепенно пустеет, ей всё ещё кажется, что среди деревьев за окнами кто-то стоит. Слишком высокий для человека, неподвижный. И каждый раз перед этим она слышит одно и то же – треск ветки. А по телу разливается знакомое ощущение, словно кто-то смотрит на неё из темноты.

***

      Матч против старшей команды должен был стать для них «полезным опытом». Именно так тренер говорит перед началом игры, пока девушки разминаются под слишком ярким светом ламп, встроенных прямо в бетонные стены школьного спортзала. Йеджи начинает ненавидеть эти слова почти сразу, потому что уже через первые пятнадцать минут становится очевидно: старшие уничтожат их.       Они двигаются быстрее, подают сильнее и почти не разговаривают между собой во время игры, будто каждая заранее знает, где через секунду окажется другая. Их движения выглядят слишком отточенными, почти механическими, и от этого становится только хуже. Рядом с ними младшая команда кажется шумной, дёрганой и медленной.       И хотя Йеджи правда старается, – прыгает выше обычного, принимает мячи, от которых начинают гореть предплечья, кричит подсказки так громко, что к концу первого сета срывает голос, – этого всё равно оказывается недостаточно. Одна ошибка цепляется за другую, постепенно складываясь в тяжёлую металлическую цепь, которая словно обматывается вокруг её лодыжек, мешая двигаться.       Слишком слабо подала.       На мгновение опоздала с прыжком.       Мяч чиркает по кончикам пальцев, но всё равно улетает в аут.       Свисток.       Снова и снова.       Она замечает, как Джимин начинает раздражённо щёлкать суставами чаще обычного, Черён впервые за всё время замолкает, а тренер всё сильнее сжимает планшет в руках.       Они проигрывают первый сет с унизительным отрывом, к который к концу второго увеличивается почти в два раза.       Во время короткого перерыва Йеджи сидит на скамье, тяжело дыша, и чувствует, как внутри начинает расти что-то странное. Не злость. Нет. Скорее трещина, медленно расползающаяся по грудной клетке от нижних рёбер до ключиц.       – Эй, – Джису толкает её плечом. – Это не конец света.       Хван кивает слишком быстро.       – Я знаю.       Третий сет оказывается хуже остальных.       В какой-то момент ей начинает казаться, что руки двигаются медленнее, чем нужно, а площадка становится бесконечно длинной, как в кошмарном сне, где ты пытаешься убежать от маньяка с ножом, но спасительная дверь становится всё меньше и меньше. Звуки спортзала постепенно расплываются в непрерывный гул. Свистки, крики тренера, удары мяча о паркет смешиваются в одну тяжёлую массу, которая наваливается на плечи, давит на затылок и мешает дышать. Йеджи уже почти не различает отдельных слов. Даже собственное дыхание кажется чужим и далёким.       Последний мяч падает на их половину площадки почти у самой линии, ударяется о паркет и отскакивает вверх с сухим, неприятным звуком. Матч окончен.       Старшие девушки подходят пожать руки. Кто-то из них улыбается, кто-то говорит что-то ободряющее вроде «вы неплохо держались», но Йеджи почти не слышит их голосов. Внутри внезапно становится пусто.       Не больно.       Не обидно.       Просто пусто.       Словно кто-то одним движением выдернул из неё все провода, оставив только тяжёлую оболочку, которая почему-то всё ещё продолжает сидеть, двигаться и дышать. И это отвратительно чувство, хотя бы потому, что сейчас ей ничего из этого не хочется.       В раздевалке остальные постепенно начинают оживать. Сначала разговаривают тихо, потом громче. Черён снова жалуется, что после такой игры у неё буквально отвалятся ноги, Джису ругает себя за неудачные приёмы, а Ичжо смеётся над тем, как Джимин чуть не испепелила судью взглядом после спорного очка.       Жизнь продолжается, но только не для Йеджи.       Она сидит, уставившись в пол между собственных кроссовок, и чувствует, как всё яркое, быстрое и шумное внутри неё начинает медленно гаснуть. Ещё утром ей казалось, будто она может всё: тренироваться без сна, становиться лучше с каждым днём, двигаться быстрее собственного тела. Теперь же даже мысль поднять голову кажется слишком сложной.       Тело тяжелеет. Мысли становятся вязкими и медленными. Собственные руки выглядят чужими и нелепыми, а отражение в зеркале на шкафчике напротив уродливым. Йеджи замечает синяки под глазами, прилипшие ко лбу влажные пряди волос и слишком острые ключицы, проступающие под воротом футболки.       Хван вдруг отчётливо вспоминает каждую ошибку за матч и чем дольше думает о них, тем сильнее ей начинает казаться, будто проиграли они именно из-за неё.       – Йеджи? – Голос Феликса выдёргивает её из мыслей так резко, будто кто-то дёргает за нитку, привязанную прямо к позвоночнику.       Наверное, они вместе с Хёнджином снова ждали окончания тренировки, чтобы ей не пришлось идти домой одной. В последнее время они вообще стараются не оставлять её надолго наедине с собой, хотя делают вид, будто это происходит случайно.       – Эй, – мягче повторяет он. – Всё нормально?       Йеджи открывает рот, чтобы ответить привычное «да», но слова застревают где-то в горле. Потому что нет. Нихрена, блять, ненормально!       Впервые за последние месяцы ей больше не хочется смеяться, тренироваться или вообще двигаться. Она мечтает только о том, чтобы вернуться домой, лечь в кровать, накрывшись одеялом до затылка, закрыть глаза и спать так долго, чтобы проснуться уже другим человеком.       Или не просыпаться вовсе.       Эта мысль возникает неожиданно спокойно, и от этого становится страшнее всего. Феликс осторожно подходит ближе и кладёт ладони на её щёки. Его большие пальцы медленно скользят по скулам, стирая влагу – пот или слёзы, Йеджи уже сама не понимает.       – Это всего один матч, – тихо говорит он.       Хван медленно качает головой.       Она не знает, как объяснить ему, что дело совсем не в матче.       Дело в том, что происходит внутри неё. Ещё утром мир казался огромным, ярким и правильным. Ещё утром ей хотелось жить так сильно, что это почти причиняло боль. Теперь же всё вокруг выглядит серым, далёким и бессмысленным, будто кто-то за несколько часов выкачал из неё весь свет. И хуже всего то, что это ощущение ей знакомо.       Точно так же она чувствовала себя тогда, в лесу. В те моменты, когда ложилась на холодную землю и уже не была уверена, хочет ли вообще вставать снова.       Йеджи смотрит на Феликса, пытаясь сосредоточиться на его лице, – на светлых волосах, веснушках, тёплых карих глазах, – как психиатр учил её во время приступов.       «Якорь», – говорил он. – «Когда почувствуешь, что начинаешь тонуть, держись за что-то реальное».       Но сейчас даже это помогает плохо, потому что где-то глубоко внутри неё уже начинает расползаться знакомый холод. Как вода, заполняющая машину после аварии.       До неё постепенно доходит: то состоянии, в котором она жила два последних месяца, было лишь обманом её мозга, как и предупреждал психиатр. Он хотел, чтобы она почувствовала себя лучше, а сейчас начинает кусок за куском пожирать её счастье как Сатурн своих детей, облизывая пальцы, чтобы сделать ей ещё больнее. Он буквально поднял ей на высоту Эмпайр-Стейт-Билдинг, чтобы затем с силой вдавить в асфальт у его подножия.       – Я хочу домой, Феликс.       – Хорошо. Хёнджин уже вызвал такси.       Такси едет слишком медленно. Или, может, слишком медленно; Йеджи в любом случае не понимает. Она сидит между Феликсом и Хёнджином на заднем сиденье и почти всё время молчит. Только иногда слишком сильно сжимает рукав собственной толстовки, будто пытается удержать себя внутри своего же тела, не дать себе рассыпаться прямо здесь, на грязном сиденье дешёвого такси.       Ли держит её за руку.       – Это просто тяжёлый день, – тихо говорит он уже, наверное, в третий раз за поездку. – Такое бывает у всех спортсменов. Поверь нам с Джинни, мы знаем.       Йеджи кивает. Она даже не уверена, что действительно слышит его слова. Голос Феликса доносится будто сквозь толщу воды.       Хёнджин сидит с другой стороны и время от времени бросает на неё короткие взгляды. Он выглядит напряжённым настолько, что сестре начинает казаться: если ткнуть его пальцем, тот рассыплется на куски, как обгоревший кусок бумаги.       – Может, завтра пропустишь тренировку? – Осторожно предлагает он. – Просто отдохнёшь один день.       – Нет.       Хван тут же чувствует, как оба парня напрягаются.       – Я в порядке, – уже тише добавляет она, хотя сама понимает, что это звучит насквозь фальшиво.       Феликс медленно проводит большим пальцем по её костяшкам.       – Мы знаем.       Нет, не знаете.       Никто не знает.       Потому что Йеджи и сама перестаёт понимать, что именно с ней происходит.       Её словно выворачивает изнутри. Ещё несколько дней назад мысли были быстрыми и яркими, тело казалось лёгким, а мир правильным. Теперь же внутри остаётся только тяжёлая, вязкая пустота, которая медленно растекается под рёбрами. И чем ближе машина подъезжает к дому, тем хуже становится.       Когда они заходят внутрь, родители уже ждут её. Мать поднимается с дивана почти сразу, отец откладывает телефон, и Хван замечает этот взгляд ещё до того, как кто-то успевает заговорить. Она ненавидит его больше всего, потому что так, по её мнению, смотрят только на собак, которые только что нагадили в хозяйскую обувь.       — Как прошла игра? — спрашивает мама слишком мягким голосом.       Йеджи чувствует, как внутри что-то дёргается.       – Нормально.       – Ты бледная, – замечает отец.       Она пожимает плечами. Феликс рядом едва заметно напрягается, а Хёнджин быстро переводит разговор на матч, пытаясь заполнить тишину чем угодно, лишь бы родители перестали смотреть на неё так, но уже поздно. Она видит их страх.       – Я пойду в ванную, – тихо говорит Хван, не дожидаясь ответа.       Никто её не останавливает.       В ванной слишком яркий свет. Он режет глаза, отражаясь от белого кафеля и зеркала над раковиной. Йеджи медленно достаёт из кармана блистер с таблетками, выдавливает одну на ладонь и несколько секунд просто смотрит на неё.       Она настолько крошечная, что Хван не понимает, как нечто настолько незначительное может влиять на человеческий организм. Это же глупо.       «Это не поможет», – думает Йеджи. – «Не должно помогать».       Взгляд цепляется за металлический отблеск рядом с собой. Отцовская опасная бритва лежит рядом с его гелем для бритья и одеколоном, от которого до сих пор немного несёт мятой. Она слышала, как мама просила его либо сменить бритву, либо начать прятать её где-нибудь достаточно высоко, но он её не послушал.       Он вообще никогда её не слушает.       Йеджи сама не замечает, как берёт бритву в руки. Она любуется, как лучи искусственного света танцуют на тонком лезвии и внезапно думает о том, что легко может всё это закончить. Всего одно уверенное движение, – как в волейболе во время подачи.       Резкий, сильный удар…       Подушечка большого пальца скользит по металлической ручке, а потом из-за двери доносятся торопливые шаги.       – Йеджи?       Хёнджин стучит в дверь.       Она не отвечает. Сил на это просто нет.       – Йеджи, – зовёт он уже тревожнее. – Ты там?       Когда ответа снова не следует, ручка двери резко дёргается вниз. Хёнджин замирает на пороге ванной, и Йеджи впервые в жизни видит на лице брата настоящий ужас. Тонкий ручеёк крови медленно стекает по её ладони на белую поверхность раковины. Она слишком сильно сжимает лезвие в руке и, кажется, даже не чувствует боли.       – Йеджи…       Именно в этот момент тишину прорезает знакомый звук – треск ветки.       Хван замирает. В нос бьёт знакомый до паники аромат леса: мокрая земля, гниющая трава и кровь. Много крови.       Она резко разворачивается и, почти не думая, с силой бросает бритву в сторону окна. Стекло разлетается мгновенно, с резким, оглушающим треском, будто вся комната на секунду ломается вместе с ним. Осколки осыпаются вниз. Холодный ветер с улицы резко врывается внутрь, бросая ей в лицо запах прелых осенних листьев, собранных садовников в большие кучи у их высокого забора.       Хёнджин бросается вперёд, но Йеджи выставляет перед собой руки. За его плечом, – в дверном проёме, – на доле секунду мелькает нечто знакомое: высокое, напоминающее фигуру в балахоне, и с раскидистыми рогами, подпирающими потолок.       Со всхлипом она медленно опускается на пол, будто ноги просто перестают держать её.       Брат падает на колени рядом и осторожно обхватывает её за плечи так осторожно, будто она может рассыпаться от любого лишнего движения. Хван зарывается лицом в её грудь.