bad reputation

      Йеджи довольно быстро понимает, что доктор, к которому теперь возят её родители, отличается от всех, кого она видела раньше. Его кабинет выглядит иначе: стены выкрашены не в привычный больничный белый, а в мягкий, приглушённый голубой цвет, вместо холодной кушетки и строгого стола – мягкий диван и столик, заставленный стеклянными баночками с маслами и травами, от которых в воздухе висит приторный запах цветов. Сам врач тоже не похож на врача: на нём клетчатый пиджак с тяжёлыми металлическими пуговицами, которые поблёскивают при каждом движении, и это почему-то цепляет взгляд сильнее, чем его лицо, как будто в этих пуговицах есть что-то устойчивое, твёрдое, в отличие от всего остального.       Она смотрит на его начищенные до блеска ботинки, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       – Итак, Йеджи… – начинает он спокойно, почти мягко, и его голос не режет слух, как голос врача в больнице, а будто обволакивает, не давая за что-то зацепиться.       Хван нехотя поднимает голову.       – Сэр.       Он слегка кивает, принимая это обращение, но не улыбаясь.       – Ты знаешь, почему родители приводят тебя сюда?       Вопрос повисает в воздухе. Йеджи молчит гораздо дольше, чем нужно, но через несколько минут всё же опускает голову в знак согласия.       – Потому что я… – она запинается, подбирая слово. – Была там.       Врач чуть наклоняет голову, и металлические пуговицы на пиджаке тихо звякают.       – И что там произошло?       Хван не осмеливается смотреть ему в глаза. Вместо этого её взгляд скользит по стенам, баночкам, собственным кроссовкам и, – главное, – по брелоку в виде волейбольного мяча на своём рюкзаке. На нём всё ещё осталось немного лесной грязи, которую мама не смогла стереть даже отбеливателем.       – Ничего. Я просто потерялась.       Это звучит правильно.       Так говорят взрослые, а конкретно её отец, когда мама снова начинает плакать, причитая, что «с ней что-то не так» или «ей нужна помощь». Он обычно отвечает, что всё это – следствие стресса и ей просто «нужно, блять, перестать ныть!».       Врач делает паузу, затем спокойно продолжает:       – Твои родители говорят, что ты иногда замираешь. Перестаёшь отвечать. Смотришь в одну точку. И что ты в такие моменты видишь?       Йеджи чувствует, как внутри поднимается раздражение: тонкое, острое, почти незаметное, как заноза под кожей.       – Да.       – Ты что-то видишь в такие моменты? Твоим родителям кажется, что да.       Йеджи уже готова снова сказать «ничего». Это слово поднимается почти автоматически, но в этот момент внутри что-то сдвигается; не чёткая мысль, а скорее туманное ощущение, которое в последние пару месяцев постоянно висело в воздухе. Приторность, исходящая от баночек с ароматическими маслами, сменяется тяжёлым, сырым запахом леса.       Из коридора раздаётся треск, будто кто-то наступил на ветку.       Она моргает.       Комната возвращается. Те же голубые стены, диван, аромат трав, ботинки её врача.       – Йеджи, – зовёт доктор.       Хван медленно переводит взгляд обратно на него.       – Иногда… – начинает она и на секунду сама удивляется, что говорит это вслух. – Мне кажется, что там был кто-то ещё.       – Кто?       Йеджи опускает глаза. Образ не складывается. В её голове вспышками возникают только фрагменты: что-то слишком высокое, неподвижное и очень пугающее.       – Я смутно помню. Извините.       Врач делает короткую пометку, и звук черчения ручки по бумаге кажется слишком громким.       – Это нормально, – говорит он. – Мозг всегда пытается защитить нас от стресса, поэтому часто мы просто не можем вспомнить травмирующие события.       Она снова смотрит на его ботинки, на тусклое отражение, и на мгновение ей кажется, что оно запаздывает, что смотрит чуть дольше, чем должна, будто принадлежит не ей, а кому-то другому.       Сердце бьётся быстрее.       – Йеджи, – тихо говорит врач. – Тебе иногда кажется, что это всё ещё с тобой, не так ли? Хван молчит, и в этой паузе, – растянутой и хрупкой, – где-то на самой границе слуха ей снова чудится до боли знакомый звук.       Треск ветки.       На одно короткое мгновение ей кажется, что в отражении его ботинок есть что-то лишнее: тёмное, разветвлённое, неподвижное. Похожее на рога. Или на корону из оленьих рогов. Йеджи моргает, и отражение исчезает, как будто его и не было, оставляя после себя только ровный свет и гладкую поверхность, в которой больше не за что зацепиться взглядом. Сердце всё ещё бьётся быстрее, но она старается не показывать этого, сжимая пальцы на коленях.       Доктор не торопится продолжать разговор.       – Ты хорошо справляешься, – произносит он. – Даже если тебе так не кажется.       Хван пожимает плечами. Это движение выходит почти автоматическим, как будто тело отвечает само, без её участия. Она едва ли понимает, что с ней происходит, поэтому не знает, получается ли у неё вообще что-либо.       – То, что ты описываешь, – продолжает врач после короткой паузы. – На самом деле очень сложный процесс. Иногда после сильного стресса мозг начинает… работать иначе. Он пытается справиться, но делает это не совсем тем способом, который нам нужен. – Часть слов проходит мимо Йеджи, не задерживаясь в сознании, потому что её собственные мысли становятся слишком громкими, накладываются друг на друга, как тогда, в лесу, и ей приходится буквально удерживать себя здесь, в комнате, чтобы не провалиться обратно. – Ты говоришь, что слышишь звуки. Иногда видишь что-то, чего здесь нет и быть совершенно точно не может. Это не значит, что ты «сходишь с ума», лишь то, что тебе нужна помощь.       Она не сразу понимает, что именно в его словах задевает. Наверное, их спокойствие. Он говорит так, будто уже всё знает, будто уже всё решил, и теперь остаётся только дождаться, когда она согласится.       – Вы меня заберёте?       Врач на мгновение замирает, но не отвечает прямо, словно этот вопрос лежит за пределами того, что он готов обсуждать сейчас.       – У тебя есть диагноз, который называется «шизоаффективное расстройство». Это состояние, при котором… – он продолжает говорить, но Йеджи уже не улавливает их смысл, а слышит только обрывки: «восприятие», «эмоции», «эпизоды», «реальность». Те слова, которые ничего для неё не значат.       – Вы хотите сказать, что королевы с оленьими рогами не было?       – Именно, Йеджи. Для тебя это может ощущаться как реальность, но на самом деле ты действительно просто потерялась в лесу. Ты видела то, чего дети своего возраста не должны видеть, – смерть и боль, кровь. Разумеется, это повлияло на твой мозг.       Хван опускает взгляд. Пальцы всё ещё сжаты настолько сильно, что кожа под ногтями побелела.       – Но брелок на рогах…       – Врачи уже выяснили, что в те две недели ты перенесла сильную лихорадку. Брелок мог всегда висеть на твоём рюкзаке, но из-за высокой температуры реальность просто смешалась с твоими фантазиями. То же касается и «королевы с оленьими рогами»; в твоём личном деле написано, что недалеко от того места, где тебя нашли, лежала туша оленя, а рядом с тем лесом иногда ловят браконьеров.       Йеджи медленно откидывается назад, в мягкую спинку дивана, позволяя словам осесть внутри, но не принимая их до конца. Потому что то, что происходило в лесу казалось даже слишком реальным; особенно королева с оленьими рогами.

***

      Мяч ударяется о бетонное покрытие их заднего двора с глухим, упругим звуком, отскакивает, и Йеджи ловит его почти автоматически, не глядя, потому что тело уже знает, как двигаться, даже если мысли снова начинают расползаться. Отбор в команду начинается в первые дни сентября, поэтому всё лето она тренируется. Разумеется, с Хёнджином.       Её брат едва ли понимает, чем верхняя подача отличается от нижней, путается в позициях и чаще смеётся, чем играет, но всё равно остаётся. Потому что она просит, а он слишком любит её, чтобы отказать.       Или потому что до сих пор чувствует вину?       Йеджи сжимает мяч чуть сильнее, чем нужно. Она не хочет об этом думать. Плевать. Так или иначе, именно мысли о Хёнджине тогда вытолкнули её вперёд, заставили встать, идти, дышать, не останавливаться, даже когда казалось, что в этом уже нет никакого смысла.       Что в лесу лучше.       Что с королевой с оленьими рогами безопаснее.       Нет!       Хван резко выдыхает и отбрасывает мяч вверх. Доктор сказал, что королевы нет, и теперь она ежедневно повторяет это внутри, как правило. Потому что, если ей действительно хочется попасть в команду, то придётся поверить, что всё произошедшее в лесу было лишь её фантазией. Никто не должен узнать правду.       Шизоаффективное расстройство…       Слишком длинное название, чтобы запомнить, и слишком короткое, чтобы вместить все проблемы, которые есть в этом диагнозе: мысли, которые крутятся в голосе как строчки глупой попсовой песенки, постоянное желание сбежать, исчезнуть, скачки от счастья к полной апатии.       Йеджи знает, что у их с Хёнджином бабушки была шизофрения. Она помнит всё, что с ней связано, обрывками: в основном, это запах лекарств и сильных моющих средств, хлорки. Они приезжали к ней раз в месяц и всегда только зимой и летом, и только сейчас Хван постепенно начала понимать – почему.       Весной и осенью ей тоже становилось хуже, и тогда родители как минимум на три дня забирали её в Сеул. Говорили, что так для неё лучше.       И Йеджи позволяет, потому что не хочет закончить как бабушка: в палате, оббитой войлоком, привязанной к кровати.       – Давай, ещё раз, – говорит Хёнджин, улыбаясь, как будто ничего в мире не может пойти не так.       Феликс стоит чуть сбоку, подпрыгивает на носках, ловя ритм, и когда мяч летит к нему, легко принимает его.       – Отлично, – он улыбается, из-за чего на его щеке выступает ямочка.       Йеджи это замечает каждый раз. И каждый раз – как в первый.       Ей в нём нравится всё: эта улыбка, слишком открытая, чтобы быть притворной, глаза, в которых постоянно есть свет, даже когда он просто смотрит в сторону, россыпь веснушек, разбросанных по коже так небрежно, будто их забыли дорисовать. Этот парень – самый добрый человек из всех, кого она встречала, и иногда Хван кажется, что, если бы всё было проще, она, наверное, смогла бы в него влюбиться.       Но она понимает, что Феликсу больше нравится смотреть на Хёнджина, чем на неё, и принимает это.       В конце концов, любовь не всегда должна быть взаимной, не так ли? И не всегда должна заканчиваться свадьбой или хотя бы поцелуем.       Они с Феликсом любят друг друга, потому что прошли через ад и вернулись обратно, и это уже глубже, чем любая романтическая связь.       Йеджи подбрасывает мяч. Солнце бьёт в глаза, из-за чего она на секунду щурится и на долю секунды переводит взгляд с траектории, по которой хотела сделать подачу, на забор. Тут же воздух в её груди сбивается в плотную массу.       Рога…       Они поднимаются над линией забора, сливаясь с ветвями кустов, которые растут по ту сторону, будто всегда там были, и в то же время совершенно чужие, – неправильные, – слишком чёткие и чёрные на фоне ярко-голубого неба. В тех местах, где доски отходят друг от друга, она видит фигуру.       Ту самую.       – Йеджи? – Голос Феликса доносится до неё, но звучит глухо, как сквозь толщу воды.       Хван не отвечает, потому что рога чуть наклоняются, и знакомый звук разносится в дрожащем от летней жары воздухе.       Треск ветки.       Она даже не успевает осознать, что делает. Склонив голову, смотрит на силуэт, который словно подносит палец ко рту, приказывая ей молчать, набирает больше воздуха в грудь. Мысль вспыхивает и гаснет одновременно.       – Йе…       Договорить Феликс не успевает. Резким движением, – словно кобра, – Йеджи бросается на него и грубо толкает прямо в худую, хрупкую на вид грудь. От неожиданности парень отшатывается, отступает и, потеряв равновесие, приземляется задницей прямо на бетон.       – Какого… – Хёнджин поворачивается к ним.       В этот момент забор вздрагивает, трескается и в следующее мгновение разлетается на щепки, которые с визгом и треском разлетаются по двору. Машина врывается сквозь доски, как раскалённый нож сквозь масло, не замедляясь, не останавливаясь, и лишь в последний момент резко замирает как раз на том месте, где несколько секунд назад стоял Феликс.       Йеджи даже не сразу понимает, что произошло, но, когда до неё доходит, взгляд резко цепляется за то место, где стояла фигура. Её уже нет, но листья на самых высоких ветках едва заметно колышутся словно кто-то только что прошёл сквозь них прямо в лес. Холод пробегает по её ногам.       – Какого хрена?! – Хёнджин бросается к машине как раз в ту секунду, когда водитель, – пьяный в хлам, судя по аромату, – вывалился с водительского сидения. – Ты цел, Феликс?       – Благодаря Йеджи, – кивает Ли.       Едва он встаёт, как девушка прижимается к нему, обхватывая руками талию.       – Прости, – всхлипывает она.       – За что? – Феликс проводит рукой по её спине. – Ты спасла мне жизнь.       – Я привела её сюда.       – Кого?       Её шёпот почти срывается на свист из-за того, как высоко он звучит. С уголков глаз начинают течь по щекам слёзы.       – Королеву с оленьими рогами. Она пришла сюда из-за меня. И она… я уверена, что она хочет забрать кого-то.

***

      В этот раз именно Феликс вызывается поехать с Йеджи и её родителями к доктору. Всю дорогу они сидят рядом, – плечом к плечу, – и держатся за руки; сначала осторожно, будто пробуют, можно ли так, потом крепче, почти упрямо, словно это единственное, что не даёт им вернуться в тот жуткий момент, когда машина снесла забор, едва не убив их обоих. Хван не отпускает даже тогда, когда машина останавливается у клиники, и только в коридоре, перед самой дверью, их пальцы размыкаются.       Отец странно смотрит на это, но мама кажется счастливой. В её лице появляется что-то тёплое, как если бы Ли не просто взял её дочь за руку, а пообещал найти магическое средство, которое поможет излечить её от всех ментальных и физических болезней.       В кабинете всё так же, как и весь последний год: голубые стены, запах трав, начищенные до блеска ботинки, в которых Йеджи видит собственное отражение. Она садится, цепляя руки на коленях, чтобы почувствовать себя чуть увереннее. Доктор её не торопит.       – Просто расскажи мне, когда будешь готова, ладно?       Хван кивает, хотя не до конца понимает, чем именно должна с ним поделиться. Всё кажется… нормальным?       Да, именно нормальным.       Она рассказывает о тренировке и брате, том, как солнце ударило ей в глаза.       О рогах.       О королеве.       В первые минуты врач молчит, но Йеджи чувствует, как постепенно он начинает напрягаться. Её пальцы всё сильнее сжимают ручку.       – Ты не слышала шума двигателя перед тем, как это случилось?       – Нет, сэр, – отвечает Хван, чувствуя, как внутри неё накапливается раздражение.       Как, чёрт возьми, после этого он может считать, будто королевы не существует?! Она видела его так же чётко, как его прямо сейчас!       – Только треск ветки?       – Да, сэр.       – Хорошо. Думаю, ты пока можешь подождать снаружи. Я поговорю с твоими родителями и выпишу рекомендации.       Йеджи встаёт и выходит, не глядя на него. Феликс сидит на ближайшей к кабинету скамье и поднимает голову тогда же, когда слышит скрип тяжёлой двери. Он не тянет её к себе, не встаёт, чтобы обнять, но всё же Хван чувствует в этом большую поддержку, чем когда-либо в своих родителях.       Слабо улыбнувшись, она садится рядом.       – Как ты? – Спрашивает парень.       – Как та, кто только что увидела призрака.       – Шутишь… это хорошо.       Её улыбка становится шире.       – Ты дышишь. Это тоже хорошо. Могу я…       Йеджи тянет руку к его груди, и Феликс осторожно обхватывает её пальцами, чтобы прислонить к ткани своей футболки. Каким-то образом ощущение тепла его тела под пальцами не просто успокаивает, а словно гипнотизирует, погружает в транс. Он рядом и жив, и ей этого вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой.       Тишина в коридоре кажется почти мёртвой, пока из кабинета не начинают доноситься голоса. Сначала они приглушённые, неразборчивые, но постепенно слова проступают чётче.       – Важно то, что она утверждает, что не слышала двигатель, – говорит врач.       Йеджи замирает, и рука непроизвольно сильнее сжимается в грудь Феликса.       – В подобных состояниях восприятие может становиться избирательным, – продолжает он. – Мозг фокусируется на одном стимуле и подавляет остальные, особенно если этот стимул уже связан с предыдущим травматическим опытом. Это называется «сенсорной фильтрацией» или иногда «аудиторной галлюцинацией на фоне стресса». Реальный звук мог быть, – например, треск от давления машины на забор или гравий, – но её мозг «достроил» его до знакомого образа.       – Поэтому она не услышала двигатель? – Спрашивает отец.       – О, нет, где-то внутри себя она его услышала, – спокойно отвечает врач. – Но её внимание было полностью захвачено другим сигналом. Когда психика перегружена, она выбирает один источник и делает его главным, а остальное уходит на фон.       На несколько секунд в кабинете становится тихо. Йеджи почти не дышит. Феликс тоже.       – Это опасно? – Голос матери звучит тише, чем раньше, и в нём появляется то, чего не было до этого.       Страх.       И не за дочь, а за себя. За тот идеальный фасад, который они строили годами ещё до того, как у них родились дети.       – Будет непросто, – признаёт доктор после короткой паузы. – Мы входим в тот период, когда важную роль начинают играть гормоны, а рациональность даже у психически здоровых детей отходит на второй план. Подростковый период сам по себе усиливает всё: эмоции, реакции, нестабильность. У людей с таким диагнозом, как у Йеджи, это может проявляться ярче. Возможны перепады настроения, усиление эпизодов, трудности с различением реального и переживаемого.       – Это можно подавить? – Голос отца звучит жёстко, как иногда бывает, когда он говорит по телефону с теми сотрудниками, которые сильно облажались.       – Это можно контролировать. При правильной поддержке, терапии и медикаментах она сможет жить обычной жизнью. Учиться, общаться, заниматься спортом. Но я совру, если скажу, что и ей, и вам, и тем, кто её окружает, станет легче.       Хван чувствует, как внутри что-то сжимается, и Феликс притягивает её к себе, позволяя уткнуться носом в своё плечо, всё ещё покрытое бетонной крошкой.       – Не лучше ли будет изолировать её?       – Как врач, я не могу дать на это разрешение. Ваша дочь больна, но ни себе, ни окружающим пока угрозы не представляет. Вам следует знать, что в такие периоды пациенты часто формируют так называемые «якоря» или «любимых людей», как они сами иногда это называют. Это человек, на которого они опираются, которому доверяют больше остальных. Через него они… удерживают связь с реальностью, скажем так. Это может быть полезно для пациента, но важно понимать, что такая привязанность бывает очень сильной. Иногда это перерастает в зависимость. И если этот «якорь» исчезает или отдаляется, состояние может резко ухудшиться.       Дальше Йеджи уже не слушает. Слова эхом разбегаются по коридору всё дальше и дальше, пока не стихают где-то за поворотом. Пальцы всё ещё лежат у него на груди, чувствуя ровный, спокойный ритм сердца, и этот ритм словно выравнивает её собственный: неровный, слишком быстрый.       – Я уверен, что лекарства… – пытается Феликс.       Хван качает головой.       – Могу я попросить тебя кое о чём?       – Конечно. Всё, что угодно.       – Это очень серьёзно.       – Я готов, – парень кивает.       – Ты… ты можешь быть моим «любимым человеком»?       Слова звучат иначе, чем в голове, – куда более жалко, – поэтому Йеджи стыдливо опускает взгляд на грязные стыки между плиткой. Она уже начинает думать, что сказала что-то не так или, возможно, перегнула палку, и Ли сейчас сбежит, полностью оборвав с ней общение, но он крепче сжимает её пальцы.       – Могу, – просто и уверенно, без колебаний или лишнего пафоса.       В первую секунду Хван растерянно моргает.       – Ты уверен?       – Ты – моя лучшая подруга. Конечно, я готов быть для тебя всем, кем угодно. Всем, кем ты хочешь меня видеть.       Йеджи смотрит на него слишком долго, потом медленно кивает и придвигается настолько близко, что их дыхание смешивается в одно общее тёплое облако. Голоса всё ещё звучат за дверью кабинета, – родители спрашивают, врач отвечает, – но её это уже не волнует, потому что в этом узком коридоре неожиданно появляется нечто куда более важное, чем её диагноз.       Её «якорь».       Её «любимый человек».