Soulstice

Ночью в середине октября 1944 года Том Риддл просыпается от ощущения, что что-то сворачивается внутри, где больше года ничего не шевелилось. Это неуловимое, но неприятное изменение, скрытое глубоко внутри, словно какая-то часть его тихонько прогнулась под давлением, о котором он и не подозревал. ‎ ‎Сев, он прижимает руку к груди, почти ожидая обнаружить инородное тело, пытающееся вырваться из его грудной клетки. Но вокруг только кожа, пот и унылое биение собственного пульса. Когда он пытается вспомнить, что ему снилось, у него ничего не выходит. Ему уже много лет ничего не снилось.  Ему вообще не следовало бы видеть сны. ‎ И вот Том тянется к прикроватной тумбочке, откручивает крышку знакомого пузырька и молча проглатывает назначенную ему дозу лекарства. ‎ Тошнота не проходит.

***

Друэлла Розье стала первой, кто сообщил Тому о новом переведённом студенте в этом году. ‎ ‎Не то чтобы у него вошло в привычку разговаривать с младшей девочкой. Просто ещё рано, и обычно они самыми первыми приходят на завтрак. В любой нормальный день она бы заметила раскрытую книгу, лежащую у него на коленях, и поняла бы, что, несмотря на его известную склонность к чтению, это также его отработанный способ избежать разговора. ‎ Но сегодня, похоже, волнение от появления очередного беженца с континента достаточно, чтобы сломить её сдержанность. Она плюхается прямо перед ним и без каких-либо подсказкок пускается в многословный рассказ — и хотя её знания сами по себе чудовищны, изъятые из вторых рук, на сбор которых она, несомненно, потратила всю прошлую ночь, Том понимает, что заинтригован обстоятельствами отвратительного появления этого новичка. ‎— Огг нашёл мальчика в лесу. По всей видимости, он лежал там, посреди поляны, весь в грязи и крови. Он, конечно же, сразу сообщил Диппету. Альфард как обычно делал обход возле больничного крыла, когда его привезли, вот откуда мне известно, но, по его словам, мальчик выглядел всё равно что мёртвым. Даже Дамблдор казался обеспокоенным. Он упомянул что-то о наступлении Грин-де-Вальда на британскую землю. В конце концов, человек в его состоянии не может аппарировать на большие расстояния. Я имею в виду… — Она замолкает, делает глубокий вдох, а затем продолжает говорить. У Тома дёргается глаз. —  Конечно, он этого не сделал. Не умер, в плане. Мадам Белби исцелила его прежде, чем он успел это сделать. Хотя, проснувшись, он ничего не помнил о том, как здесь оказался. Понимаешь, у Роула есть тётя в больнице Святого Мунго, и она сказала, что профессора обращались к своему лучшему целителю разума, чтобы разобраться в этом вопросе. Но даже эта строка осталась пустой. Всё это очень загадочно.       Но если хочешь знать моё мнение, — она ухмыляется, складывая руки на столе и наклоняясь вперед, словно собираясь раскрыть какой-то секрет. —Мне кажется, Роул любит преувеличивать положение своей тёти. Эта девчонка, наверное, ни черта и не смыслит. ‎ ‎Том непонимающе смотрит на неё в ответ. Если бы в какой-то момент катастрофического провала он ожидал какого-то настоящего озарения, то теперь полностью разочаровался. Но обычная для Друэллы способность тратить и кислород, и время — это своего рода некомпетентность, которую он привык ожидать от окружающих его тупиц. ‎ Прежде чем она успевает придумать что бы глупого ещё рассказать, их прерывает Эдвин Розье, который дергает сестру за ухо, чтобы она заткнулась. Друэлла краснеет, как свёкла, а Том, не обращая внимания на её дальнейший визг, делает собственные выводы о мальчике в лесу. ‎

***

У Тома Реддла есть свой особый подход  к своим  диковинкам. ‎ Когда что-то пробуждает его интерес,   он начинает с того, что просматривает библиотеку. Как правило, того, что он находит, достаточно, чтобы удовлетворить его, после чего он быстро отказывается от темы в пользу следующей. Именно эти мимолетные увлечения за годы и сформировали основу его знаний: лёгкие, мимолётные занятия, никогда не стоящие долгосрочных обязательств — в таких вопросах, как смеркуты, история волшебных палочек, генеалогия волшебников, магические ядра или даже этикет за едой. И только когда библиотеки оказывается недостаточно, когда он исчерпывает все свои непосредственные источники знаний, стремясь к нечто недоступному, в нём пробуждается хищник. Тихий, настойчивый инстинкт, не признающий границ, чует кровь чего-то, что намеренно держат вне его досягаемости. Это те редкие навязчивые идеи, которые овладевают им. И ничто — ни сложность, ни табу, ни усилия — не имеет значения на заре его голода. Он вряд ли будет думать о чём-то другом, пока не насытится. ‎ Том полагает, что люди обладают уникальной предрасположенностью становиться объектами одержимости, хотя бы потому, что их жизнь не так удобно систематизирована, как у большинства других существ. И, возможно, это является основой для таких отвратительных отношений, как дружба или, упаси Мерлин, любовь. Но для Тома люди всегда оставались предсказуемыми. Понятными. Они выставляют напоказ свои истории, словно нет ничего святого, и выражают свои мысли так откровенно, что это оскорбительно. Ему редко приходится с ними контактировать. Он почти сразу видит каждого таким, какой он есть — и как только он это делает, ему больше нечего желать. ‎ Он размышляет об этом, пока его рыцари оживлённо болтают вокруг него. Конечно, им интересна только одна тема, как и всему Хогвартсу в последние три дня. Непримечательные жалкие жизни, на мгновение ставшие интересными благодаря острым ощущениям от грязных сплетен. И при всех этих коллективных усилиях, - думает Том, - можно подумать, что им хватило бы мозгов, чтобы сложить историю. ‎ ‎— Ну, профессора не были бы так скрытны, будь он просто очередным беженцем. Помните прошлый год? У нас было четверо переведённых, которых приняли почти сразу, объяснили причины их прибытия, но мы до сих пор не видели и не слышали об этом мальчике, — размышляет Корвус Лестрейндж, его лицо напряжено, а брови тревожно нахмурены. Он оглядывается, говоря это, будто сам Грин-де-Вальд вот-вот выскочит из его баночки с кремом для лица, чтобы проклясть его. ‎ Таддеус Нотт, привыкший к иррациональным приступам тревоги Лестрейнджа, вздыхает. ‎ ‎— И что? Корвус, они бы не привели его в замок, если бы он представлял угрозу. Ради Мерлина, он отсиживается в больничном крыле. Ты же слышал слова Альфарда, о том в каком состоянии был мальчик, когда его нашли. Чтобы прийти в себя, требуется не одна ночь. ‎ ‎— Альфард ещё сказал, что Дамблдор был очень обеспокоен. Орион, скажи ему! ‎ ‎— Дамблдор казался очень обеспокоенным, — прямо отвечает Блэк, развязывая галстук, ему, несомненно, надоело пересказывать показания своего кузена любому, кто его спрашивает, и особенно Лестрейнджу, который взял на себя смелость беспокоиться о сложившейся ситуации, словно он мог предотвратить что-то, что могло произойти на самом деле, идиот — вот кто он. ‎ ‎— Ну, опять вы за своё! ‎ ‎ Нотт, быстро теряя терпение, скрипит зубами в своей характерной манере. ‎ ‎— Потому что мальчишка был полумёртв. — Ему приходится подчеркнуть это. Еще раз. — И перестань орать. Ты разбудишь Эйвери. ‎ Лестрейндж открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопывает его, будто наконец останавливается и обдумывает сказанное. Его лицо на мгновение искажается, будто он напряжённо размышляет. ‎ Пока Малфой не выходит из ванной. ‎ ‎— Думаю, Корвус делает весьма верный вывод, — говорит он с невозмутимым видом человека, который только что окончил десятиминутный уход и которому на всё наплевать. На нём шёлковая мантия с монограммой, похожей на лазурного павлина. ‎ ‎— Правда? — Лестрейндж хлюпает носом, и мелодрама начинается снова. ‎ Он звучит ещё более расстроенным от мысли о своей правоте, чем когда отстаивал свою точку зрения. Том решает, что больше не может выносить этот бред, иначе каждый из его соседей по комнате умрёт, повиснув на собственных внутренностях. ‎ ‎— Достаточно. ‎ Мальчики тут же прекращают спорить, и с печальным видом молча возвращаются к своим привычным занятиям перед сном. Том наслаждается ощущением силы, которое это зрелище вызывает в его груди. Этого почти достаточно, чтобы залечить любую рану, нанесенную его характеру их препирательствами, и это, безусловно, стало бы достойным завершением дня. ‎ Возможно, потому что Том не может заснуть. Какое-то время. ‎ В кровати, когда полог задернут и заколдован, его мысли возвращаются к безымянному, безликому мальчику. Он признаёт с немалой долей раздражения — это отвратительно обнаруживать, что его, как и остальных учеников, тянет к этой тайне. У него есть дела поважнее: дела, которые помогут ему достичь своих целей и построить будущее, которое он себе рисует. ‎ Однако у Тома есть свой особый подход к своим диковинкам. И это значит не отказываться от них — нигде и никогда. ‎

***

Для приготовления сыворотки правды требуется один язык гадюки, разрезанный вдоль идеально пополам. Том знает, что это довольно точная работа, и ему следует сосредоточиться на стабилизации небольшой мышцы на рабочем месте, чтобы добиться идеального результата. Но он уже варил каждое стандартное зелье для ЖАБА, как минимум четыре раза, самостоятельно. Теперь он уверен, что сможет делать это даже во сне. ‎ Теперь: он, возможно, и не спит, но его внимание занято чем-то другим. ‎ ‎— О, а ты слышала? — шепчет девушка позади него своей подруге, хотя шёпот — слишком мягко сказано. ‎ Гриффиндорцы, такие грубые. ‎ ‎— Тот парень? Да, тот, которого нашли в лесу. Его вчера вечером распределили в кабинете Диппета. Так что он присоединяется к нам. Теперь официально, полагаю. ‎ ‎— К нам? Типа... — начинает её подруга. ‎ ‎— Нет, нет. Шляпа отправила его в Слизерин. ‎ Эйвери неподвижно стоит рядом с ним. Том опускает разрезанный пополам язык гадюки в котел и доводит смесь до кипения взмахом палочки. Смесь приобретает стеклянный оттенок перванш, как и положено на этом этапе. В отличие от своего партнёра по зельям, который был совершенно бесполезен на этом уроке, Том блестяще справляется с многозадачностью: умеет подслушивать и работать с одинаковой строгостью. Подруга усмехается. ‎ ‎— Как будто нам нужно подтверждение, что пускать его к нам — плохая идея. На днях у Ивонны разболелась голова, и она умудрилась украдкой взглянуть на него. Она мне сказала… ну, ты слышала, что у него на… ‎ ‎— Тсссс! ‎ Это приводит к эффекту, противоположному ожидаемому. Все оборачиваются и смотрят на двух девочек — все, кроме Тома, который вместо этого закатывает глаза. Он всегда сидит в самом начале класса, так что единственный человек, кто рискует увидеть это неблагоразумие, – это Слизнорт, который уже почти час был занят составлением письма одному из своих многочисленных помощников. ‎ Эйвери слегка поерзал на месте, поворачиваясь к их рабочему месту. ‎ ‎ — Тут написано, что нам нужно подождать три с половиной минуты, — он указывает на нужную строку в учебнике, глядя на Тома с бессмысленным выражением лица. ‎ Том немного скептически моргает в ответ. В конце концов он решает не удостаивать его ответом. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎— И к понедельнику мне нужно двенадцать дюймов информации о седативных свойствах корня валерианы! ‎ Пока его одноклассники беспорядочно выстраиваются в очередь, Том закупоривает пробкой маленький флакончик с сывороткой правды для дозревания. Их группа одна из немногих, кому удалось добиться идеального результата — сыворотка совершенно бесцветная, без запаха и, предположительно, безвкусная, — что принесло Слизерину двадцать очков. ‎ Эйвери топчится на месте, прижимая к груди сумку с книгами. Том бросает на него один-единственный, многозначительный взгляд. Хватит. Он уходит, не сказав ни слова, и в комнате воцаряется тишина, остаются только Слизнорт и Том. ‎ ‎— Том, мой мальчик! Чудесная работа сегодня, чудесная! Я как раз на днях разговаривал с Галатеей о том, в какое трудное положение ты меня поставил как декана твоего факультета. Она предупредила меня, чтобы я не был так щедр на количество баллов, которые я даю в этом году, иначе она обсудит это с Диппетом, если Слизерин снова выиграет кубок факультета — и я ей сказал! Я сказал ей: «Галатея, ты меня дискредитируешь. Будь Том Риддл на каком-либо другом факультете, кроме моего собственного, осмелюсь сказать, ты бы подала жалобу декану. Гениальность этого мальчика не оставляет мне выбора». Конечно, ей пришлось с этим согласиться! —Профессор Слизнорт говорит это с таким самодовольным видом, с которым он говорит о большинстве вещей, растопырив руки на животе и с румяными от смеха щеками. ‎ Том изображает смиренную улыбку, — Вы мне льстите, сэр. ‎ ‎— Вовсе нет, мой мальчик. Вовсе нет! — усмехается Слизнорт. Впрочем, он не лишен наблюдательности и замечает, как Том выжидающе складывает руки за спиной. — Тебя что-то беспокоит, Том? ‎ Только одно, и это сводит его с ума. ‎ ‎— Прошу прощения за такую прямоту, сэр. Просто… ну, я полагаю, вы слышали слухи, которые ходят по замку. По крайней мере, на моём курсе никто особо не пытался их пресечь, — Том замолкает, наблюдая за лёгкой морщинкой на лбу Слизнорта, чтобы оценить, насколько далеко он готов зайти. — Я говорю вам об этом только потому, что это меня касается. Не люблю, когда эти домыслы отвлекают моих одноклассников от учёбы. И кроме того… это вряд ли создаёт благоприятную атмосферу для приема нового ученика, не так ли? Особенно для того, кто уже через многое прошёл. ‎ ‎— А-а. Ты же понимаешь, Том, я не могу ничего рассказать ни о мальчике, ни об обстоятельствах его обнаружения. Но совет попечителей, да и сам Альбус, согласились, что лучше всего его принять. Держать его при себе, как говорится. ‎ Интересно. Он откладывает эту информацию на потом. Это больше, чем он надеялся. Больше, чем Слизнорт мог предложить. ‎‎ ‎— Конечно, нет, профессор. Мне и в голову не пришло бы спрашивать; честно говоря, я не любитель сплетен. Но я случайно узнал, что его определили в Слизерин, и, видите ли, как староста, я считаю своим долгом заботиться обо всех учениках, но особенно о тех, кто учится на нашем факультете. Я лишь хотел предложить свою помощь, чтобы облегчить ему адаптацию, возможно, как первую точку контакта со студентами. ‎ Выражение лица Слизнорта смягчается, усы одобрительно дергаются. ‎ ‎— Что ж, должен сказать, это весьма похвально с твоей стороны, мой мальчик. Ты всегда проявлял такую зрелость, и приятно видеть такую инициативу в молодом человеке. ‎ Том выпрямляется, покусывая щеку, изображая напускную робость. Тошно, к чему ему приходится прибегать, чтобы потешить самолюбие профессора. ‎ ‎— Да-да, полагаю, немного наставлений может пойти мальчику на пользу. В разумных пределах, конечно. — Он издаёт тихий поникающий смешок. — Альбус хотел попросить старосту стать его наставником, но, учитывая его распределение в Слизерин, должен сказать, что ты подходишь ему лучше, чем мисс Эббот. Я доверяю твоему мнению. Просто присматривай за ним, без лишних формальностей. Мы не должны перегружать беднягу, хорошо? ‎ Конечно. Кто ещё, кроме Дамблдора, посчитал нужным подорвать доверие к Тому? Это в духе старого дурака — тайком пренебречь своим положением старосты в угоду какому-то мелкому гриффиндорцу, как будто обычаи — пустые ритуалы, а заслуги ничего не значат. Несмотря на все недостатки Слизнорта, он, по крайней мере, умеет видеть, где кроется настоящий талант. ‎ На этот раз Тому приходится по-настоящему прикусить щёку. Пренебрежение Дамблдора было ожидаемо. По крайней мере, он не опоздал с действиями. ‎ ‎— Именно так, профессор.

***

Лоретта Эбботт ходит со всей с грацией упрямого быка. Ещё до того, как он сворачивает за угол, Том может точно определить ритм и скорость её походки. Он подстраивается под неё, наслаждаясь цоканьем своих туфель по каменному полу, и в мгновение ока догоняет девушку. ‎ ‎— Эбботт, — говорит он довольно дружелюбно. ‎ Она замедляет шаг, настороженно поглядывая на него краем глаза.Они редко разговаривают вне встреч. Том предполагает, что румянец на её щеках — это оттого, что она польщена, и надеется, что у нее не сложилось ошибочных предположений о его чувствах. ‎ ‎— Реддл. ‎ ‎— Вижу, ты направляешься в лазарет. Не хочу быть вестником плохих новостей, но планы немного изменились. Похоже, меня выбрали, чтобы связаться с нашим новым студентом. Мне только что сообщил сам Диппет. Диппет, конечно, не в курсе такого поворота событий. Но Том сомневается, что Дамблдор советовался с ним, прежде чем выбрать Эбботт на эту должность, иначе директор предложил бы Тома, и они бы не оказались в такой ситуации. ‎ Таким образом, ложь срабатывает и фактически останавливает Эббот. ‎ ‎— О, но Дамблдор только что попросил меня... В смысле, у меня только что была трансфигурация... ‎ ‎— Да-да. Нельзя ожидать слишком многого от места, где методы работы во многом основаны на импровизации. ‎ Потому что оба старосты знают, что Хогвартс, со всеми его академическими достижениями, совершенно не способен функционировать, как бюрократическое учреждение, каким ему и положено быть. ‎ ‎— Ладно, — фыркает она. — Хорошо. ‎ ‎— Замечательно. — Он одаривает её своей обаятельной улыбкой, стесняясь показать слишком много зубов. Эбботт кривится в ответ и шаркает прочь, уже не такая уверенная в себе, какой была несколько секунд назад. Том вполне уверен, что оказал школе услугу, избавив эти коридоры от грохота её неуклюжей поступи. ‎ Он воистину выдающийся. ‎

***

Мадам Белби питала к Тому особую привязанность с тех пор, как выходила его, пока он был «на волоске от смерти» из-за недоедания на первом курсе. Безусловно, Том на самом деле был далёк от смерти. Более того, в то время он считал себя вполне здоровым, особенно по меркам сирот Ист-Энда. К одиннадцати годам он научился таскать еду с тарелок других детей или вытаскивать достаточно монет из карманов незнакомцев, чтобы прокормиться, и поэтому он воспринял её слова как личное оскорбление, когда она ахнула, увидев его «состояние». Выступающие рёбра не означали, что он не мог позаботиться о себе. Напротив, он считал, что они скорее доказывали, что он может. ‎ Тем не менее, в те редкие моменты, когда он навещает её, она не скупится на ласки. Он завидует ей из-за этого — из-за того, что она своей морщинистой руке, похлопывает его по щеке, или откидывает назад локон, который он намеренно оставляет на лбу, чтобы придать ему вид изысканности, — потому что было бы напрасной попыткой заставить её остановиться. Он замечает, что люди упрямо выражают своё сочувствие. Поэтому лучше обратить это себе на пользу, чем потерпеть неудачу в безнадёжной попытке повысить свой уровень бесстрастия. ‎ ‎— Ты хорошо выглядишь, дорогой. ‎ ‎— Всё благодаря вам. Сон без сновидений действительно помог, —  отвечает он. Хотя его голос остаётся радушным, он отводит взгляд от её улыбающегося лица и досконально осматривает больничное крыло. В более изысканном обществе это было бы вопиющим нарушением этикета, но после лечений недугов школьников, мадам Белби практически безразлична к некоторым нарушениям этикета. ‎ ‎— Рад вас видеть, мадам, но, боюсь, это не светский визит. Меня попросили представиться нашему новому ученику, поскольку я буду помогать ему адаптироваться. Насколько я понимаю, он сейчас находится под вашим наблюдением? ‎ При упоминании об этом лицо медсестры вытянулось, губы сжались в той неприятно знакомой Тому манере. Она оглядывается через плечо, в самый край лазарета, где Том наконец замечает занятую койку. ‎ Белые шторы вокруг были задернуты, отрезая доступ к обитателю внутри. Он обнаруживает, что ему очень нравится то, какую атмосферу таинственности это создаёт, словно ему вручают блестящий, только что упакованный подарок. ‎ Его руки инстинктивно и жадно сжимаются. ‎ ‎— Да, ладно. Идем за мной, — вздыхает она. Он знает, что, будь её воля, она бы держала мальчика под наблюдением как минимум ещё неделю. — Он должен быть в сознании. Диппет упоминал, что его сегодня можно будет выписать. Подожди минутку. ‎ Мадам Белби проскользнула в щель между занавесками и закрыла их за собой. Тому оставалось только стоять, пытаясь подслушать. А когда это не удалось — ведь она благоразумно поставила вокруг них загружающий барьер — он развлекается, воображая, чего именно ожидать от лесного мальчишки; для начала он перечисляет всё, что о нём слышал. ‎ Даже Дамблдор выглядел  обеспокоенным. ‎ Профессора не были бы так скрытны, будь он просто очередным беженцем ‎ Как будто нам нужно подтверждение, что пускать его к нам — плохая идея.  ‎ Сам Альбус согласился. Держать его при себе, как говорится. ‎ Я полагаю, что немного наставлений может пойти мальчику на пользу. ‎ Постепенно мысленный образ начинает обретать форму, словно водянистые мазки краски, наложенные друг на друга, сливаются во что-то с четкими гранями. Кто-то крупный. Жестокий. Из тех бандитов, которых, по его мнению, Дурмстранг штампует дюжинами. Его так сильно влекли Тёмные искусства, что это, возможно, оставило свой след на его теле. Или, может быть, он был отмечен самим Грин-де-Вальдом, причем на долго. Конечно, в каком то мучительном смысле — зайти так далеко, столько вытерпеть только для того, чтобы сбежать от него. Уязвимый из-за этого, но тем не менее – высокий, бессердечный, скотский. Измученный войной. Непостоянный. ‎ Опасный. ‎ Да. Опасный. Настолько, что однажды это могло бы пригодиться. ‎ (Или настолько, что это могло бы представлять угрозу.)  ‎ ‎— Том, это Гарри Эванс, — внезапно говорит мадам Белби, отодвигая занавеску, за которой видна кровать, застеленная грязными простынями. —Гарри, это наш староста, Том Реддл. ‎ ‎ ‎ Как оказалось, Гарри Эванс не является ни тем, ни другим. ‎ ‎ Том не знает, что и думать о мальчике перед ним. ‎ Во-первых, его осанка ужасна и из-за неё он кажется ещё меньше, чем есть на самом деле. Что, впрочем, ни о чём не говорит. Он действительно худой и истощен, что может показаться нелепым многим, но не Тому. Черты его лица стали впалыми, что теперь отбрасывают тёмные тени, и цвет лица мог бы быть примечательным, если бы он не был таким… изголодавшим по солнцу, пепельным, как полированная статуя, потерявшая свой блеск. ‎ А волосы... Мерлин, его волосы. У Тома чешутся руки взять расчёску, чтобы сделать хоть что-нибудь с этим гнездом, торчащим во все стороны. Они вьются у ушей, скользят по шее, обрамляют подбородок. Нет, Гарри не выглядит опасным. Гарри вообще ни на кого не похож. Том не уверен, как именно ему удаётся улыбаться, но это не похоже на его победную улыбку. Скулы слишком напряжены, а нос морщится против его воли. Он задумывается, может и правда ему стоило доверить это Эбботт. Тем не менее, из вежливости он протягивает руку. — Гарри. Очень приятно. Гарри крепко держит руку прижатой к боку. — Как скажешь, — бормочет он и поворачивается, чтобы поблагодарить мадам Белби за заботу. Обращаясь к ней, он становится заметно теплее, его благодарность искренняя. Когда он снова поворачивается к Тому, всё это радушие тает, превращаясь в лужу у его ног. Лужу, которую он оставляет позади, проходя мимо. —Тогда пойдём. Мадам Белби сует Тому в руку леденец перед уходом. Это до смешного инфантильный жест, даже если леденец лимонный, его любимый. Но никакие леденцы с лимоном не могут унять горячий прилив негодования, бурлящий в его крови.

***

— Семь этажей. Более сотни лестниц, некоторые из которых двигаются, просто чтобы усложнять жизнь. Для открытия дверей могут потребоваться пароли, загадки, а иногда и ласковое убеждение. Доспехи склонны к драматизму. Большинство призраков безвредны, за исключением Пивза. Избегай его. Зелья находятся в подземельях, Чары — на третьем этаже, Трансфигурация — недалеко от библиотеки. Я буду рад помочь тебе сориентироваться на других занятиях. Снаружи — Чёрное озеро. И Запретный лес, в который, несмотря на название, некоторые студенты всё ещё настаивают пойти. Я бы не рекомендовал. Том механически повторяет эти слова, пробегаясь по контрольному списку, который он давным-давно выучил наизусть ещё будучи старостой факультета. Его тон остаётся приветливым, но лишённым какой-либо настоящей теплоты. Прежний отказ Гарри всё ещё ранит, и ему не терпится обсудить с ним гораздо более важные вещи, чем скучные подробности о замке Хогвартс. — Ммм. Мальчик, о котором идёт речь, прижимает подбородок к груди, не отрывая взгляда от своих потношенных ботинок. Том прикусывает язык, подавляя желание отругать его за невнимательность. Если он намерен провести первые недели здесь безнадёжно потерянным, это его право. Если только он не ждет, что Том придёт его спасать. — Это Центральный зал. Лучше запомнить, где он находится. Через него можно попасть в большую часть замка. Подземелья находятся ниже по лестнице справа. Прямо здесь. Том придерживает дверь, отступая в сторону, чтобы пропустить его. Но Гарри лишь смотрит на него, моргая, с мутным, испытующим взглядом. Проходит несколько секунд, прежде чем он, кажется, приходит в себя, а затем он быстро проносится мимо. В таком темпе, они вскоре добираются до пустой стены, скрывающей гостиную Слизерина. Как ни странно, Гарри останавливается прежде, чем Том успевает сказать ему о том, где ему стоит остаться. Том наблюдает за тем, как он стоит — напряжённый, выжидающий, едва удерживающийся на месте. Раздражённый и беспокойный, словно что-то ползает у него под кожей. — Общая гостиная Слизерина, — говорит он. И если эта информация хоть что-то значит для Гарри, мальчик её хорошо скрывает. — Пароль меняется каждые две недели. Он будет вывешен на доске объявлений. Атраментум. Глухая стена поддаётся, открывая просторный сводчатый зал. Сколько бы раз Том ни видел его, тихое благоговение застревает у него в горле. Общая комната особенно священна, когда никого нет. Из-за этой пустоты потолки кажутся выше, а своды напоминают брюхо огромного каменного левиафана. Свет, проникающий сквозь озеро, окрашивает комнату в цвета морской волны, которые едва мерцают на каменных плитах пола. Воздух прохладен и неподвижен, с еле уловимым запахом сырости; это не неприятно, просто древний родовой аромат. Гарри медленно вздыхает рядом с ним. Когда Том смотрит на него, он ожидает увидеть проблеск благоговения, который наконец смягчит желчь, застывшую на его лице. Вместо этого он видит, что Гарри смотрит прямо на него. И в его взгляде что-то тлеет — не благодарность, не гнев, а нечто гораздо более сложное. Том не в силах это расшифровать; только не тогда, когда понял, что раньше не замечал его глаз. Он уверен, что запомнил бы, если бы заметил. Потому что они самого выдающегося оттенка зелёного. Резкие и яркие, как драгоценные камни; их цвет настолько не сочетается с бледностью его кожи, что они кажутся неуместными. Тома внезапно охватывает желание прижать его к земле, вонзить пальцы в череп Гарри и вывернуть их из глазниц, чтобы сохранить для себя. Это жестокое, всепоглощающее желание настолько сильное, что оно сковывает грудь и заставляет сердце колотиться о рёбра. Он слышит, как кровь стремительно приливает к голове, заглушая любые другие посторонние мысли, не оставляя ничего, кроме грубой зазубренной мантры: укради, укради, моё, возьми, захоти, укради, моё, моё, моё. В этот момент мир расплывается. Насилие, голод — всё это кажется единственным, к чему стоит стремиться, как будто нет ничего важнее, чем оставить след на безупречно чистом ковре под ними, оставляя следы своих порывов. Эта мысль настолько непреодолимо опьяняет, что Том почти подчиняется ей. Пока Гарри не отступает, с его лица не сходит напряжение, овладевшее им на мгновение, и он снова надевает характерную маску настороженной пустоты. Том, вырванный из оцепенения, вынужден отступить от обрыва, над которым он балансировал всего несколько секунд назад. Нелепо, но, прежде чем он успевает полностью прийти в себя, он беспокоится, не прочитал ли Гарри его мысли. Но эта мысль абсурдна, и он отмахивается от неё, быстро проверив свои окклюменционные барьеры. Целые. Хотя, возможно, стоило смотреть именно ему. Их зрительный контакт стал идеальной возможностью, пресловутой открытой дверью. Он гадает, каково у Гарри в голове. Он загроможден? Плотными стенами, как в запертом ящике, переполненном вещами, которые он не может назвать? Хаотичные, незавершённые, глубоко личные? Он знает, что это не было бы просто, однако он точно не будет приветливым и будет шумно сопротивляться. Теперь, по какой-то причине, Тому труднее говорить. Между ними повисает хрупкое молчание. Гарри заполняет его, бесцельно бродя по общей комнате, с отстранённым любопытством тыкая в разные артефакты. Это выглядит неискренне, но Тому всё равно. Его не волнует ничего из того, что волновало бы ещё час назад. Горькое послевкусие неудовлетворённой жестокости. Он знает, что ничто не заменит её, кроме крови или времени. Он облизывает зубы, собирая последние крупицы здравого смысла, чтобы сформировать ясное предложение. — Спальни мальчиков наверху по лестнице слева. Последняя дверь внизу — наша. Уверен, для тебя уже приготовлена кровать. Ужин через два часа в Большом зале. Не стоит на него опаздывать, — небрежно говорит он. Кажется очень заманчивым отстраниться от этого жалкого, непонятного мальчишки. Хотя бы на мгновение. Хотя бы для того, чтобы лучше пробудить его разум. — Посмотрим, — отвечает Гарри. Кажется, его не волнует, что школьный знакомый бросает его так скоро после знакомства. Не в силах ничего с собой поделать, Том зацикливается на этом — на том, почему он, к тому же слизеринец, так невнимателен к первому впечатлению, или почему он почти не обратил внимания на экскурсию; почему он не пытается расположить к себе единственного человека, который мог бы открыть ему двери среди сверстников; почему он вообще здесь оказался; почему все профессора так чертовски настороженно к нему относятся, и почему Том не видит того, что, кажется, видят все они. Его мучает, что он совершенно не в курсе происходящего. Но Гарри (при всей своей загадочности, при всей своей странной невысказанной осведомленности) не выглядит опасным. Не таким, каким должен был бы. Не таким, как они говорят. И все же… И все же... Том уходит. Гарри неловко задерживается на краю размышлений; не до конца понятый, а значит, и не совсем исчезнувший. У него есть время, которое нужно убить до ужина. Сейчас, пожалуй, самое неподходящее время для этого. В библиотеке он не найдёт ответов.

***

Гарри нет на ужине. Как и Дамблдора. Его рыцари расспрашивают о встрече с новым мальчиком. Том не может дать подходящего ответа. Ни одного, которым стоило бы поделиться. Он говорит им, что его зовут Гарри Эванс, но фамилия почему-то не даёт ему покоя. Пока он доедал суп он вдруг осознал, почему: он ни разу не подумал о нём как о Эвансе. С самого начала он был Гарри. Он убеждает себя, что это потому, что имя даже не стоит того, чтобы о нём думать. Оно бесполезно и ничего не стоит. Даже Реддл звучит лучше, чем Эванс. По дороге обратно в спальню Лестрейндж направляется в библиотеку, бормоча что-то о защитных заклинаниях. Он, похоже, не уверен в том, что Нотт настаивает на том, что их новый сосед по комнате не прикончит их во сне, возможно, это потому, что Нотт говорит почти с энтузиазмом. Том чувствует, как от Малфоя исходит нечто подобное. И от Эйвери. И от Блэка. Они кружат вокруг него, словно стервятники, наполовину скучающие, наполовину голодные. Но полог вокруг кровати Гарри уже задернут, когда они приходят. И, в отличие от Лестрейнджа, ему не нужна книга по защите, чтобы отогнать их. Никто и не думает его беспокоить – а меньше всего Том, который всё ещё взвешивает в голове слишком много вариантов.

***

Следующий день начинается с кристального холода, на который способна только осень, и они зарываются под простыни, чтобы наконец уснуть вместе с ними. Суббота. Его соседи по комнате воспринимают это как божественное дозволение сгнить там, где они лежат. Кровать Гарри, напротив, пуста. Идеально заправлена. Темпус сообщает Тому, что уже семь утра. Рановато даже по его меркам. Несмотря на вчерашние предчувствия, беспокойство сжимает его внутренности. В эти выходные они вообще не видят Гарри. И это раздражает.

***

Окклюменция не дана Тому от природы, но он преуспевает в ней благодаря исключительной силе дисциплины, таланту превращать спокойствие в оружие и отказу мириться с внутренним беспорядком В этой ментальной архитектуре не следует эмоциям. Поэтому каждый импульсивный порыв регистрируется с точностью. И теперь он точно знает, где скрываются самые тёмные его натуры. Знает, как не дать им проявиться, когда это было бы неразумно. Его жажда крови опасна, и ее следует сдерживать до тех пор, пока она не будет служить какой-то цели. Его эго может процветать до тех пор, пока оно остается аккуратно спрятанным под поверхностью. И его одержимость распределяется в зависимости от значимости: отмеренная доза уходит на учебу, остальное направляется на менее санкционированные занятия, осуществляемые далеко за пределами досягаемости любопытных глаз и под его полным контролем. Но что-то ускользнуло. На чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы он заметил. Достаточно, чтобы вывести его из себя тем коварным, ненавязчивым способом, который проскальзывает сквозь его привычную защиту и укореняется прежде, чем он успевает от него полностью избавиться. Он ловит себя на мысли о том, что думает о Гарри без предисловий, улавливая случайные вопросы, кружащие в голове в самые неожиданные ночные часы. Гарри, который не дрогнет. Который не ищет расположения и не принимает положение, который не реагирует так, как следовало бы. Который действует, следуя своей тайной логике, которую Том не может расшифровать. Гарри, чье отсутствие — не страх или покорность, а освобождение. А Том плохо переносит безответственность. Он знает, что следует оставить это. Есть вещи намного важнее. Но он уже чувствует, как оно нарастает, это сводящее с ума желание покопаться в сознание мальчика, хотя бы для того, чтобы успокоить ту часть себя, которая постоянно спрашивает «почему?». Почему Том для него так непримечателен? Почему он так не заслуживает зеркального восхищения? Возможно, он недооценил вступление. Был слишком деликатен, слишком сдержан в том, как он представил свою гениальность. Как он там сказал? «Гарри. Очень приятно», — с едва заметной улыбкой, которая говорила слишком громко. Ему следовало придумать что-то более сложное, таинственное и интригующее, чтобы представить себя настолько неотразимым, каким он сам себя считает. Или еще хуже: возможно, мальчик уловил проблеск его мыслей в тот момент, когда единственной внятной мыслью Тома было, как лучше отвести взгляд. Это гложет его изнутри. Не обязательно секреты Гарри (хоть их и много, Том не исключает применение насилия, чтобы их раскрыть), а сам факт того, что он вообще хочет их. Вот что оскорбляет: этот голод слишком сильно похож на нужду. Каким бы кратким оно ни было, оно заставляет Тома осознать себя таким образом, который он презирает: он осознает себя не как разум в идеальном порядке, а как запертую комнату, полную зубов.