Soulstice

Утром понедельника Том медитирует под душем дольше, чем следовало бы. Вода бьёт его по спине, пока он анализирует свою дилемму, разбивая её на всё более мелкие части – сначала пополам, потом на четвертинки, пока каждую часть не удастся запереть в пыльном ментальном шкафу, который нужен ему для хранения таких вещей, как его мать и Блиц. Хотя он встал на целый час раньше своих соседей по комнате, к тому времени, как он выходит, мокрый и думающий только о новой единице, которой дразнила профессор Вилкост все уже проснулись и были в разной степени одеты. Малфой устроился за туалетным столиком, перед ним разложен целый арсенал кремов, и он втирает каждый в кожу с ритуальной тщательностью, пока от него не начинает пахнуть кедром и бергамотом. Лестрейндж завязывает галстук Нотта, бормоча что-то в темпе, который под силу уловить только ему. Нотт слушает не потому, что должен, а потому, что всегда так делает. Блэк уже ушёл, вероятно, на тренировку по квиддичу. А Эйвери ждёт Тома, уже собрав сумку. Но Том не уходит сразу, решив, что им будет лучше пойти на завтрак вместе. К этому времени слух о том, что новенький разместился в их спальне, наверняка уже распространился. В таком случае разумно выступить единым фронтом. Который будет первоклассным и непробиваемым. Пусть это развеет любые слухи о его влиянии, прежде чем они укоренятся. В любом случае, это не проблема. В тот момент, когда его рыцари замечают, что он без дела стоит у двери, они внезапно наполняются энтузиазмом, и начинают собираться с бойкой, неуклюжей энергией, прежде чем присоединиться к нему. За время короткой прогулки до Большого зала Том чувствует, что его медитация начинает приносить свои плоды. Его мысли возвращаются в привычное русло. Его рыцари болтают какую-то бессмысленную, неустанную чепуху, и на этот раз его первым порывом было не придушить их, а одарить собственным, высшим знанием, из уважения к их интеллектуальной нищете. Воздух становится свежее. Он снова идёт по инерции, словно сбрасывая с себя что-то поганое, преходящее и бесформенное; психический остаток аномалии, на который ему никогда не следовало бы удостаивать обращать внимание. Гарри — Эванс, как он теперь решает его называть — был помехой. Незначительное отклонение, ошибочно принятое на мгновение за что-то значительное, но которое с тех пор оказалось очередным наглым обывателем, недостойным его внимания. Теперь этот недостаток устранен. Том снова стал самим собой. Они приходят как раз к завтраку, но их место за слизеринским остаётся нетронутым. Том садится первым, спиной к стене, а остальные выстраиваются вокруг него, словно шахматные фигуры на доске. Он не накладывает в свою тарелку слишком много еды, предпочитая только тосты и чай. — Я просто умираю с голоду, — стонет Малфой, — Можно подумать, они пытаются заморить нас голодом из-за этих дьявольских промежутков между едой. Ужин в шесть вечера, завтрак в восемь утра, а между ними четырнадцать часов абсолютного отсутствия еды. А когда мы, как положено, заказываем у домовых эльфов что-нибудь дополнительное, то Дамблдор имеет наглость отчитать нас за то, что мы обращаемся с прислугой замка как с собственной. Как будто выполнение приказов — не цель их жизни. — О, да-да. Ну конечно! Мерлин упаси малышу Бракси остаться без сладкого перед сном и утренней чашки чая, принесённой ему на блюдечке с голубой каёмочкой. Содрогаюсь при мысли о том, до каких стандартов опустилась эта школа. — Нотт хихикает, накладывая кашу в тарелку Лестрейнджа, а затем себе. Он игнорирует возмущённый ответ Малфоя и смотрит на своего спутника. — Бекона? Но Лестрейндж не слушает. Его взгляд устремлён на стол, где Лукреция Блэк тихонько смеётся, заливаясь соком, и щурится от каких-то слов Друэллы Розье. — Сегодня утром она выглядит довольно мило, — говорит Лестрейндж. — Кажется, она что-то сделала со своими волосами. Они стали пышнее. И блестят. Как будто она пытается привлечь к себе внимание, что, честно говоря, ужасно глупо с её стороны. Я бы на месте Прюэтта был в ярости. — Он тянется за ложкой с наигранным неодобрением. Нотт устраивается на своем месте и молча кладет бекон на тарелку. — Ты когда-нибудь задумывался, что она делает это ради него, Корвус? Они практически женаты, — бормочет он, и в его голосе пропадает всякое веселье. — Мы знаем, чем это кончится, так что пощади нас. — Ну, его же здесь нет, не так ли? — резко парирует Лестрейндж. — А есть кто? Казалось бы, она должна быть деликатней. Но нет, она буквально навязывается. В один прекрасный день… — он вздергивает подбородок, слабо ухмыляясь, — в один прекрасный день я не буду больше себя сдерживать. — Итак, ты уже говорил.. — Это каждый день в течение последних семи лет, — добавляет Эйвери, не поднимая глаз. — Я хотел бы увидеть это прежде, чем умру, — протягивает Малфой, нарезая тост. — Да, осмелюсь сказать, ты бы так и поступил, больной маленький упырь, — резко отвечает Лестрейндж. — Ты всегда был таким странным, не правда ли? Малфой прищурился, его щеки слегка порозовели от гнева, — Странный, может быть. Но это точно не упырь. Ты ещё не прокомментировал мои волосы, Корвус, а они блестят даже лучше лака на этом столе. — При немалых усилиях с твоей стороны, что, конечно, наводит на мысль... — Абраксас прав, — спокойно замечает Том. Все смотрят на него так, словно он сошёл с ума, изо всех сил стараясь не выдать всей глубины своих чувств. — Насчёт… своих волос? — спрашивает Эйвери. — Нет. — Том искоса смотрит на блондина, который уже выпрямился на стуле, явно воодушевлённый этим мимолётным одобрением. Он смотрит на Лестрейнджа. — Насчёт твоего ультиматума, Корвус. Это было бы потрясающее зрелище, не так ли? Твоё долгожданное… изнасилование мисс Блэк. Лестрейндж не знает как реагировать. Он моргает, фыркает и съеживается одновременно, но Нотт, нахмурившись, демонстративно наклоняется вперёд. — Да брось, Том. Ты же не это имел в виду. — Именно это, Таддеус, — голос Тома тихий, размеренный. — Разве это не зрелище? Не сомневаюсь, он мастерски владеет искусством применения силы, имея в своем распоряжении всю библиотеку Лестрейнджей. Даже если человек не склонен к подобным извращениям, грамотно наложенного Инкарцеро будет достаточно для развлечения. Он наслаждается вспышкой чужого дискомфорта, возникшей между ними. Особое удовольствие доставляет надавливание на больные места своих рыцарей, и наблюдение за тем, как они вздрагивают под гнетом его власти. Они часто говорят о жестокости — теоретически, в шутку, — но когда она доходит до них, то снова становится чем-то, что лучше держать на расстоянии. Это предсказанная история, которую можно услышать от Тома, единственного, кто остаётся непоколебимым. Лестрейндж разражается нервным смехом, который тут же замирает у него в горле. — Хорошо-хорошо, — говорит он и его голос становится выше, чем обычно, —Не нужно судить меня за то, что у меня есть глаза. Но притворное мужество спало, ровно настолько, чтобы остальные это почувствовали. Он тянется к соку, чтобы занять руки, делая вид, что не замечает, как Нотт косится на него через край кубка. Никто больше не настаивает, и шум за столом немного утих, а напряжение повисло в воздухе, создавая гнетущую атмосферу. Именно это делает последующий момент еще более неприятный. Двери Большого зала распахиваются, и врывается порыв воздуха из коридора, а в зал входит Орион в полном квиддичном облачении: изумрудная мантия, всё ещё взъерошенная ветром после тренировок, наголенники с пятнами травы, перчатки перекинуты через пояс на бедре, он словно солдат, вернувшийся с войны. С ним Альфард, его точная копия, в собственной растрепанной форме. А рядом с ними обоими смеется Гарри. Его волосы взъерошены еще небрежнее, чем обычно, щеки горят от холода, и он выглядит, как ни странно, живым. Не тот полумертвый мальчик из леса, и не тот бледный, угрюмый, которому Том показывал замок. Нет. Теперь в нём есть цвет. Движение. Что-то первобытное, что тревожит Тома своим контрастом. По мнению Тома, он выглядит так же, как те движущиеся портреты в замке: поразительно живой, наделённый чем-то непостижимым. Что-то, за чем не стоит наблюдаться в тишине, но за чем следует гнаться. Он думал, что излечился от этого мальчика. Но вот он снова здесь, терзая незажившие раны. Тихая, скрытая боль, которая делает его лжецом. Том не подаёт виду. Конечно, нет. Но та часть его души, которая считала себя очищенной от любопытства, теперь чувствует себя обманутой. Как будто Гарри нарушил некое негласное правило, появившись вновь и заставив Тома снова почувствовать то безымянное чувство, которое одновременно ниже его, но и которое невозможно преодолеть. А хуже всего то, что Гарри–Эванс даже не смотрит на него. Том стискивает челюсти так, что его зубы скрипят, а этот звук громко отдавался его ушах. — Кто это? — бормочет Эйвери, нахмурив густые брови и покосившись в их сторону. — Кто же ещё, тупица? — шипит Малфой низким и резким голосом. — Эванс, конечно. Эйвери моргает. — Ну, значит, с ним всё в порядке, да? Он и вполовину не такой страшный, как я представлял. В утреннем свете Лестрейндж стал еще бледнее, его лицо пожелтело. Он следит за Эвансом со смешанным чувством страха и восхищения. — Блэки с ним, конечно… знакомы, — говорит Нотт, не утруждая себя скрыть интерес в голосе. — Даже дружелюбны. Малфой фыркает. — Слишком дружелюбны. Орион в жизни не говорил грязнокровке и десяти слов. — Возможно, он не один из них, — кротко предполагает Эйвери. — Не будь дурачком. Эванс? Тебе кажется, что это почтенное имя? — Малфой усмехается, закатывая глаза. — Может они пытаются воспитать его, — говорит Лестрейндж, но его слова звучат неубедительно, им не хватает обычной злости. Том молчит. Он наблюдает. Наблюдает за тем, как Эванс улыбается, открыто и беззаботно, отвечая Альфарду. Уголки глаз мальчика прищурились, всё его лицо светилось энергией, которую он не счёл нужным даровать Тому. Напряжение жжет огнем в глубине глаз. Оно ощущается как жар и шум, опасно гранича с алчностью. Его пальцы разгибаются, сгибаются в кулак и снова разгибаются. Орион отделяется от троицы и ковыляет к ним, словно породистая ломовая лошадь. Он садится на место по диагонали от Тома, и Том с немалым трудом отрывает взгляд от гротескной маленькой сценки в дальнем конце зала, чтобы оценить новый ущерб, теперь оскверняющий их компанию. Он такой не один. Остальные рыцари смотрят на Блэка с разной степенью недоверия. Блэк, будучи болваном, похоже, не замечает их молчаливого осуждения, пока его рот не набивается колбасой. — Что? — бормочет он с набитым ртом. — От тебя воняет, — говорит Лестрейндж. — Нет-нет. Позволь. Что, во имя Салазара, ты делаешь с Эвансом? — требовательно спрашивает Нотт, резким и полным недоверия тоном. —Как получилось, что вы двое стали такими... ну, знаешь, так внезапно? Том, в свою очередь, ценит благоразумные вопросы Нотта, хотя бы потому, что это избавляет его от необходимости вообще что-либо говорить, когда желание тут же проклясть Блэка становится почти непреодолимым. — О, — пожимает плечами Орион. — Я нашёл его в гостиной, если честно. Утром, когда шёл на тренировку. Он уже разговаривал с Альфардом, который меня ждал. Он упомянул, что ему нравится квиддич, и святой Альфи пригласил его посмотреть на нашу тренировку. Мне эта идея не очень понравилась, но… ну, этот парень — настоящий вундеркинд. Он сглатывает, затем усмехается. — Он проник сквозь непробиваемые головы Селвина и Мальсибера и помог им разобраться с битами. А затем дал совет Розье, как ловцу, хотя этого бесполезного болвана преждевременно выбили из схватки наши новоиспечённые загонщики. Так что Эванс играл вместо него, только сегодня. Поймал снитч ровно через десять минут. Я сразу увидел смирение на лице Розье. Он знал, как и все зрители: Эванс лучше любого ловца, которого мы видели с тех пор, как Берк выпустился в 33 году. Если бы всё зависело от меня, он был бы в команде уже завтра. Эйвери приподнимает бровь. — Ну. Ты же капитан, да? Орион качает головой, протягивая руку к копчёной рыбе. — Конечно, но отборочные были несколько недель назад. Состав уже утверждён и передан Слизнорту. Вносить изменения сейчас было бы трудно. Политически неразумно, учитывая, что он… Понимаешь, — Он жестом указывает на свой затылок, как будто это что-то значит. — Не говоря уже о том, что лорд Розье практически купил своему сыну место в команде в этом году». За столом проносится волна согласия. Том не присоединяется. Ему больше неинтересен этот разговор, ведь он уже выжал из него всю необходимую информацию. Вопреки здравому смыслу, его взгляд снова скользит к дальнему концу стола, где теперь сидят Эванс и Альфард. К ним присоединилась группа других пятикурсников, а также Лукреция и Друэлла. Девочки наклонились, словно угрожающие змеи, готовые к нападению, хотя Том подозревает, что их злоба на мгновение притупилась из-за близости юноши к Блэку. Кровь, в конце концов, освящает. И Блэки всегда были жрецами в этом отношении. (Том знает это лучше, чем кто-либо другой. Именно то, что Орион просто принял его третьем курсе, впервые ослабило коллективное презрение среди его слизеринских сверстников. Но, конечно, он ничем не обязан этому болвану. Тем более, что к следующему году он развеял все сомнения относительно своего происхождения с помощью парселтанга.) Группа вокруг Эванса хихикает, слыша его слова. Лукреция наклоняется и небрежно кладёт руку ему на плечо. Том чувствует, что рана, нанесённая его присутствием, начинает гноиться. Лестрейндж тоже напрягается, и его спина выпрямляется, как натянутая струна. Он слишком громко фыркает и с излишней силой помешивает кашу. — Должно быть шутка какая-то, — бормочет он, — Не знал, что её так легко забавляют недоумки. Когда никто не отвечает, он добавляет, уже тише, — Наверное, из жалости. У этой девчонки всегда была склонность к благотворительности. И всё же его взгляд задерживается дольше, чем следовало бы. Нотт тихонько шепчет его имя, и остальные смотрят в его сторону. Кажется, только Эйвери чувствует накалившийся гнев Тома. Он встречается с ним взглядом через стол и коротко, но неторопливо кивает. — Нам пора идти на занятия.

***

В тот день Том берёт на себя чёткую задачу — игнорировать Эванса. Он не удостаивает его ни взгляда в коридорах, не уделяет ни малейшего внимания на занятиях; даже когда тот представляет себя профессорам. Особенно тогда. И по большей части ему это удается. Он сосредоточивает всё своё внимание на работе так пристально, что это граничит с наказанием. На Истории магии он переписывает каждое скучное слово лекции профессора Бинса. На Арифмантике он дописывает уравнения быстрее остальных, затем с холодной деловитостью исправляет ошибки в таблице Нотта, молча переставляя половину цифр. На Зельях Слизнорт лучезарно улыбается ему за создание «напитка Живой смерти», настолько идеально приготовленного, что он потемнел до безупречного обсидианового цвета, пока остальные всё ещё возились со своими базовыми настойками. Но с течением времени, по мере того, как день продолжается, или в такие тихие промежутки, его нервы начинают сдавать. Воспоминание об утре давит на кожу, словно синяк. Несмотря на все внешние признаки, он остро ощущает присутствие Эванса в каждой комнате: скрип его стула, то, как его голос проникает в пространство, где он предпочитает сидеть и с кем. Том по-прежнему не смотрит. Он молчит. Он держится совершенно спокойно и продолжает утверждать, что мальчик совершенно не достоин его внимания. К последнему уроку он уже почти убедил себя. В конце концов, что такого сделал Эванс, чтобы заслужить хоть каплю его внимания? Ничего существенного. Ничего ценного. И несомнененно ничего, когда Том теперь знает, что он на самом деле не тот вундеркинд Тёмных Искусств, каким некоторые по глупости его считали. У него нет ни значительного имени, ни достойной упоминания родословной, ни причин находиться здесь, кроме смутного и вечно сомнительного одобрения Дамблдора и какой-то безбожной случайности, которая посчитала нужным выбросить его в их среду. И, что хуже всего, он не прилагает никаких усилий, чтобы стать частью коллектива. Он ненамеренно выводит их из себя, нехитро раздражает, раздаёт советы по квиддичу, словно это его привилегия, и очаровывает простаков вроде Альфарда и Лукреции с той же пустой отстранённостью, которую он проявляет ко всему остальному. Он и не пытается. Ему всё равно. И именно это безразличие — безразличие к условностям, конечно, но, прежде всего, безразличие к умному, неприкосновенному, выдающемуся Тому — является худшим проступком из всех. Он убеждает себя, что именно это со временем сделает его незначительным. Хогвартс, возможно, сентиментален и склонен к слухам, но он не слеп. Он не поощряет бесформенную наглость или смутную чудаковатость, если только они не возводятся во что-то грозное. Во что-то преднамеренное. Во что-то вроде него. И Эванс на него не похож.

***

Профессор Вилкост, несмотря на более чем пятидесятилетний стаж, ведёт занятия без той самоуверенности, которая обычно свойственна другим профессорам Хогвартса. Возможно, это пережиток тех времён, когда она была разрушителем проклятий, и умение приспосабливаться было вопросом выживания. Или, что ещё вероятнее, дело в её прогрессирующем старческом маразме, который, кажется, превращает любое незначительное нарушение в предвестника войны. Какова бы ни была причина, ее учебная программа меняется из года в год, подчиняясь капризам ее все более обостряющихся драматических чувств. Том прекрасно знает, что прошлогодний выпускной класс, готовясь к аттестации по Ж.А.Б.А., сосредоточился почти исключительно на невербальной магии. Но недавний шквал заголовков в «Ежедневном пророке», который буквально кричал о том, что силы Грин-де-Вальда собираются у французской границы, похоже, выбил Вилкост из колеи. В этом году она решила отказаться от размеренной теории в пользу более увлекательной программы: практическое применение чар, защитные заклинания, быстродействующие проклятия и контрзаклинания. Похоже, она убеждена, что к концу года каждому из них придётся отбиваться от тёмного волшебника. Большинство встретило это с ужасом. Для него это было долгожданным событием. Невербальное мастерство всегда можно отточить в одиночестве, а Том уже превзошёл требуемый уровень. Но сосредоточенность на продвинутом применении защитных приемов дарует ему идеальную арену. Он может открыто продемонстрировать своё превосходство. Использовать это как возможность. В конце концов, мало что может быть приятнее, чем получить возможность превзойти своих сверстников — особенно тех, кто еще не знает, насколько они ниже его. (Сейчас Эванс стоит всего на несколько голов ниже него. Он как чернильная клякса на пергаменте, портящая границы периферии Тома). — Как большинство из вас знает, теперь, когда мы разобрались с чарами сокрытия, мы начинаем новый блок,— говорит профессор Вилкост, расхаживая и прихрамывая по расчищенному центру класса. Парты были сдвинуты к стенам, оставив свободное пространство, где теперь стоят ученики с палочками в руках. —Естественно, это всё ещё относится к более обширному разделу о защитной магии, который будет занимать у нас весь январь. Если вы читали, а я советую вам начать это делать регулярно, то вы уже имеете некоторое представление о том, что я имею в виду. Нет, дуэлей не будет, — сухо добавляет она, скользнув взглядом вправо. — Так что можете стереть с лица это паническое выражение, мисс Тремблей. — Нет. Скорее всего, только в течение следующих нескольких недель, — Вилкост чуть понижает голос. — Мы занимаемся сущностями, которые убивают мучительно. Дементоры, как вы знаете, высасывают души и охраняют Азкабан; и смеркуты — крадущаяся смерть. Безмолвные, бесформенные, удушающие, — её губы кривятся, когда она поворачивается, снова проходя между их телами, — Вот от чего ваши палочки тоже должны вас защищать. Не только от проклятий или других волшебников, но и от тьмы, когда она приходит без предупреждения. Со стороны Пуффендуя неуверенно поднимается рука. — Будут ли у нас... экзамены по этой теме? — Надеюсь, ваше желание выжить не будет зависить от того, насколько вы сдадите экзамены, мистер Крауч. Но, отвечая на ваш вопрос: да, будут, — Она останавливается, глядя на класс, с поднятым подбородком. — Хотя у вас будут оценивать не теоретически знания, а их применение. Скажите мне: какое известно заклинание, способное отпугнуть и дементора, и смеркута? Мистер Лестрейндж. Лестрейндж, не ожидавший, что его вызовут, теряет равновесие и спотыкается. — Э-э… Наверняка… Заклинание патронуса, профессор? Но вы же не собираетесь просить нас его создать? Они… ну, невероятно сложны. Не только создание, но даже попытки. И есть же пределы, не так ли? На то, кто может его сделать. А если кто-то из нас потерпит неудачу, что с ним будет? Что… — Вы правы, — перебивает его Вилкост. Её голос теперь звучит задумчиво, почти серьёзно. — Не каждый может вызвать Патронуса. Даже некоторые полностью обученные волшебники. Большинство проживают всю жизнь, так и не попытавшись. Эти чары редки не просто так. Но вы попытайтесь. Попробуйте я имею в виду. Потому что если они вам когда-нибудь понадобятся, помяните мои слова, вы проживёте настолько долгую жизнь, что пожалейте о том, что не сделали этого. Том не моргает. Речь эффективна тем, насколько она эмоционально манипулятивна, в том смысле, в каком, по его мнению, и должна быть любая хорошая преподавательская речь. Он даже может признаться по секрету, что сама мысль о том, что ему предложили создать телесного патронуса перед классом, захватывает, хотя сам он никогда не разбирался в столь малоизвестной области светлой магии. В школьных занятиях редко можно встретить нечто столь явно разделяющее. Нельзя притвориться, что создал патронус. Он либо есть, либо его нет. Невольно его взгляд скользит по нескольким лицам вдоль ряда. Ему должно быть всё равно, как отреагирует Эванс; не после того, как он весь день так хорошо справлялся, оградив его от своих мыслей. Но взгляд Тома всё равно застревает на нём, пристальный и ищущий, ищущий какой-то знак. Возможно, малейшее проявление страха. Или удивления. Или огня, горящего в этих глазах, подобных драгоценным камням. Что угодно. Но Эванса невозможно прочесть. Он стоит неподвижно, как всегда, и насторожённо наблюдает, словно слышит что-то, чего никто другой не может понять. Том стискивает челюсти и отворачивается, испытывая отвращение к себе. Пусть мальчик мучается. Пусть он падает на глазах у всех. Пусть даже не знает, к какому воспоминанию обратиться. Если обаяние требует чего-то особенного, то у него, конечно, ничего из этого нет. Профессор Вилкост не тратит время понапрасну. Она показывает, как нужно взмахнуть палочкой, кратко описывает заклинание и напоминает, что намерение важнее всего. Том рисует палочкой точную спиральную траекторию, немного практикуясь, выпрямляет позвоночник, пока не чувствует, что его осанка тверда, как железо. Его не волнует механика. — Это заклинание работает, направляя все ваши положительные эмоции в своего рода защитный барьер. Поэтому, когда вы его произносите, думайте о счастливых воспоминаниях. Чем счастливее воспоминание, тем сильнее магия. — Она оглядывает класс. — Большинство терпят неудачу. Счастье трудно определить, но это не удовольствие. Это не триумф. Это нечто настоящее. Что-то тёплое. Если вы будете притворяться, вы потерпите неудачу. Если оно слишком мало… вы потерпите неудачу. Затем им дают место и говорят начинать. Том не тратит время на раздумья. Воспоминание всплывает само собой. Это тот день, когда он узнал правду о своём происхождении. Он помнит текстуру книги в своих руках, хрупкость бумаги, запах старых чернил, впитавшийся в неё. Он помнит, как нашёл имя, используя своё собственное (Марволо), а затем растущей уверенностью проследил родословную, пока всё не привело к единой, священной истине: Салазар Слизерин. Этот момент, это откровение было экстазом. Чистейшим. Холодным, праведным и возвышающим. Он делает глубокий вдох. Взмахивает рукой. — Экспекто Патронум. Ничего. Ни малейшего мерцания. Воздух неподвижен. Том опускает палочку. Он крепко сжимает челюсти. Вокруг него студенты стонут от разочарования, их усилия не приносят ничего, кроме рассеивающегося пара. Вилкост ходит среди них, изредка поправляя, ритмично постукивая тростью в такт движениям. Он не смотрит на неё. Неудача ударила по нему сильнее, чем следовало бы. У него есть знания. У него есть воля. Память была великолепна. Это должно было сработать. Но в комнате не стало теплее. Не стало светлее. Его магия тихонько жужжит вокруг него. Пальцы его рук дёргаются. Он говорит себе, что устал. Он говорит себе, что воспоминание слишком возвышенное, слишком грандиозное, чтобы питать чары, основанные на чем-то столь примитивном, как радость. Но в его сознание вторгается навязчивая мысль: возможно, дело не в примитивности, а в том, что само ее понятие не удаётся постичь. Он сразу же отвергает эту идею. Вместо этого, почти непроизвольно, его взгляд скользит по комнате. Снова. Эванс стоит рядом с Вилкост и говорит приглушённым голосом. Его голова слегка склонена, выражение лица мрачное, и слушает своего профессора с её сочувствием. Она напевает что-то себе под нос, произносит несколько тихих слов, когда он заканчивает, и кивает. Он кивает в ответ. Вилкост идёт дальше. И вдруг, словно стрелка компаса, устремлённая точно на север, он поворачивается. Его глаза находят Тома. Эффект мгновенный, словно холод пробрал его до самых костей. Он знает, что это не случайно. Он искал Тома, как Том искал его, и этот контакт рассеял туман в его сознании быстрее любого проясняющего напитка. На одну головокружительную секунду он точно вспоминает, почему был так растерян в первый раз, когда их взгляды встретились вот так. Почему его разум лихорадочно зациклился на желании понять его, разобрать, поглотить целиком. Глубоко в разрушенных катакомбах его души что-то движется. Это тянет. Это манит. Голова наполняется жутким, пронзительным воем сирен воздушной тревоги, и он невольно готовится к чему-то неизвестному, не совсем понимая, что происходит. Мир вокруг начинает расплываться и скользить, лица размываются, словно краска, оставленная под дождём, пока Гарри не остаётся единственным, кто хоть как-то различим. Гарри. Гарри. Яркий, ослепительный свет. На мгновение Тому кажется, что это, должно быть, вмешательство вселенной. Знак чего-то неизбежного. Он кажется намеренным, целенаправленным, словно сама реальность объявляет этот момент единственно правильным. Он моргает от яркого света, и его пронзает проблеск благоговения, но он тут же тускнеет, как только обнаруживается истинный источник света. Справа от него сверкает серебром палочка Нотта. Там парит смутный, бесформенный туман; едва сформировавшийся, без сомнения, патронус, пусть и бестелесный. — Молодцы, мистер Нотт! — восклицает Вилкост, хлопая в ладоши. — Десять баллов Слизерину! Когда Том снова смотрит на Гарри, тот уже отвернулся. — Да брось ты, невыносимый зануда. Просто расскажи нам, как тебе это удалось, — протянул Малфой, лениво перекинув одну ногу через другую. В слизеринской гостиной царит искусственно созданный хаос, возможный только во время редких свободных часов или тихой, сонливой паузы между окончанием уроков и зовом на ужин. Из тёмных углов доносятся голоса, сплошное хихиканье и заговорщические шёпотки, пока младшие курсы с военной серьёзностью участвуют в каком-то турнире по плюй-камням. Пятикурсница тихо рыдает за книгой. Двое шестикурсников слишком близко склонили головы друг к другу, чтобы обсуждать что-то академически важное. Том сидит со своими рыцарями у камина в их давно захваченном бастионе – ниша с кожаной обивкой, предназначенная, судя по всему, для влиятельных людей. Она принадлежит им с пятого курса и ни разу не оспаривалась. Но сегодня комната, которую он обозревает, давит на него, как тесная оболочка . Он чувствует, как всё напрягает его: мелочи, шум, досадный факт, что имя Гарри всё ещё передают по кругу, словно вино, слишком крепкое, чтобы им наслаждаться, но слишком редкое, чтобы не разлить его по бокалам. — Я же сказал тебе, — говорит Нотт с исчерпанным терпением человека, нервы которого на пределе, — я следовал инструкциям Вилкост. Она не лгала. Никаких хитрых уловок не существует. — Ну и что же тогда это было за воспоминание? — спрашивает Лестрейндж, как будто это наконец поможет вытянуть из него что-то полезное. Лицо Нотта расплывается в ехидной улыбке. — Самый первый раз, когда мы встретились, конечно же. — О, отвали. Если уж собрался врать, будь так любезен и сделай это поинтереснее. — Я бы так и сделал, если бы вы весь день не кружили вокруг меня, как львы у добычи! В общем, я в полном отчаянии. Сейчас Гарри сидит с Альфардом, уединившись, неподалёку от них. Стульев для них не осталось, но они, кажется, совершенно довольны тем, что сидят на замысловатом персидском ковре, подтянув колени к груди. Неудивительно, что эти двое так быстро сблизились, несмотря на разницу в возрасте. Альфард всегда был изгоем среди Блэков: слишком тихий, когда кровавые политические интриги обсуждались вслух, слишком неохотно поддерживал разговоры о жестоких ритуалах их дома. Разочарование по одним меркам. Обуза по другим. Идеальная ниша для Гарри, такой же вольной птицы. Но то, что это имеет смысл, вовсе не значит, что Тому это нравится. Их образ — тихое, невысказанное товарищество — раздирает что-то внутри, чему он не может дать названия. Острое, колющее осознание того, что Гарри освободил место для кого-то, и этим кем-то оказался не он, а Альфард. Беспечный, неамбициозный, мягкотелый Альфард. Мальчик, которому ни разу не пришлось лезть из кожи вон, чтобы быть желанным. Том убеждает себя, что это дело принципа. Альфард должен был понимать, что ему не следовало опускаться до такого. Гарри остаётся чужаком. Но логика никак не смягчает боль. Ощущение, словно его обошли стороной. Ощущение, словно его заменили в гонке, в которой он никогда не соглашался участвовать. И всё же это притягивает его внимание так, как всегда притягивает огонь, нездоровое любопытство влечёт его к жару. Он уже почти час наблюдает за спиной Гарри, совершенно не беспокоясь о том, что его увидят. Потому что теперь, наконец, всё встало на свои места; то, что было неясно раньше. Другого объяснения нет. Ни одного здравого, по крайней мере. Гарри, должно быть, чувствует то же неестественное притяжение между ними. То же притяжение, которое Том ощущает всякий раз, когда они рядом, и даже когда они врозь. И это был как раз тот случай, когда Том неправильно истолковал сигнал и принял простую нерешительность за отказ. (Неправильное прочтение, не более. Конечно, это не было бы отказом. Никогда. Не тогда, когда Том настолько уникален, настолько божественен, настолько несравнен.) — Мне самому трудно поверить, — шепчет кто-то слишком близко к уху Тома, чтобы его можно было спутать с кем-то еще. Это Орион, в чьем голосе звучит скрытая настойчивость. Том отрывает глаза от двух мальчиков, чтобы лучше понять, о чём он говорит. Но взгляд его напарника по-прежнему прикован к тому же месту — к Гарри. Ему ненавистна сама мысль о необходимости спрашивать о чём-либо. Это случается крайне редко. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? Блэк удивленно выгибает брови, словно не в силах понять, как Том может так туго соображать. Том, с трудом сдерживая нахлынувшее раздражение, прикусывает щеку, чтобы не проклясть его перед всей толпой. — Я про то, что он вряд ли похож на того человека, не так ли? Взгляд Тома возвращается к Гарри. Какой именно тип человека имеет в виду Блэк? Конечно, в том, как близко Гарри сидит к его младшему кузену, есть некая… интимность, хотя одного этого, похоже, недостаточно, чтобы сделать такой вывод. И всё, что Том знает об Орионе, указывает на то, что его презрение к смешению крови значительно перевешивает любое отвращение к гомосексуализму. Должно быть, он сейчас демонстрирует своё нетерпение, потому что выражение лица Ориона заметно меняется. Его плечи опускаются, прежний намёк на шутку исчезает с лица, оно становится серьёзнее. — Том, про что ещё я мог говорить? Посмотри туда, прямо под воротником, на затылке. Ее не видно полностью, но если присмотреться, то можно разглядеть очертания. Тусклый свет, искажённый водянистым оттенком окон с видом на озеро и зеленью зачарованного пламени. Том всё же наклоняется вперёд, щурясь, и начинает видеть. Сначала лишь слабый намёк на контраст — бледность на фоне смуглой кожи, — но затем она проясняется. Сияющай, почти как опал. Он видит ее полностью мгновением позже, когда Гарри ёрзает, и это сбивает с толку. Как он смог ее не заметить? Как вообще кто-то смог? Она расположена прямо на затылке, такая же ясная, как и любое открытое заявление. Шрам в виде вертикальной линии, пересечённой окружностью. И вокруг них обоих – треугольник: аккуратный, геометрически чёткий. Безошибочно узнаваемая. Метка Грин-де-Вальда. Тому кажется, что его реакция сдержанна, но, очевидно, что-то в его позе придаёт его, поскольку Орион пожимает плечами, глупо самодовольный, как может только Блэк. — И насколько я понимаю, —продолжает он тихим голосом, — только самые преданные получают такую метку, на виду. Возможно, жест гордости, или наказания. Границы размываются на таком уровне безумия. Но что, во имя Мерлина, может предложить такой мальчишка Тёмному Лорду? Семнадцать лет, британец, ничем не примечательное происхождение, в лучшем случае полукровка. Не похоже, чтобы он добился милости с помощью волшебной палочки, и я сомневаюсь, что двору Грин-де-Вальда нужен ловец. Он откидывается на спинку, и теперь чувствует себя непринуждённо, нарушив хрупкое равновесие, которое Том только что восстановил в своём сознании. Том рассеянно думает: однажды он его убьёт. Если не за это, то за что-нибудь столь же неприятное. — Заставляет задуматься, — добавляет Блэк, как будто в этом и был смысл всего происходящего. Том перестаёт слушать. Всё, что говорит Блэк, растворяется в тихом гудении общей комнаты. Его внимание возвращается к Гарри, на этот раз он смотрит настолько тщательно, и сам почти с горечью осознаёт, что должен был обратиться к нему еще при первой встрече. Да, он невысокий. Низкорослый, худощавый, но почти жилистый. Когда-то Том мог бы списать это на последствия травмы, на какой-то постскриптум к хаосу из-за его появления. Но теперь у этой худобы другая форма. Подтянутый и выносливый, высеченный трудностями, а не исцеленный ими. Он представляет себе это: этот мальчик в движении, всегда в движении, его таскают с места на место под присмотром Грин-де-Вальда, он спит по очереди, наблюдает в темноте. Конечно, чего-то не хватло. Голодание. Может, те, что покрупнее, ели первыми. Может, он сам остался без нее. Какова бы ни была причина, это оставило после себя своеобразную красоту. Жесткую, утилитарную, но тем не менее красоту. И, конечно же, шрамы. Налицо очевидные — глубокая и неровная рана на предплечье и ещё одна, плохо зажившая, на левой руке, дело рук человека, которому не хватило времени или которого это не волновало. Том не позволяет себе задумываться о том, сколько ещё шрамов скрывается под одеждой. Вернее, задумывается, но лишь отмахнувшись от мыслей о последствиях. Будь у него возможность, он бы полностью раздел Гарри, чтобы пересчитать их все, выведать истории, стоящие за каждым, пока не будет удовлетворен. Он не думал, что его голод может усилиться, но он усилился, и теперь терзает его с настойчивостью, почти нежной в своей боли. Он вспоминает обувную коробку, которую хранил в шкафу в Вуле, когда-то найденную на мусорке за кухней, размокший от дождя картон хранил его украденные сокровища. Губная гармошка, напёрсток, йо-йо с перетрёпанной ниточкой. Он спрятал всё это в подвале под приютом перед отъездом в Хогвартс и с тех пор не вспоминал о ней, но теперь его захватывает мысль о том, во что она может превратиться. Он представляет, как убирает внутри детскую мусор, чтобы освободить место для чего-то более прекрасного. Тонкие косточки рук Гарри. Обрезанные пряди его волос, буйные, как плющ. Его глаза. Все собранные истории, вырезанные на его теле. Своего рода усыпальница. Это удовлетворяет его больше, чем он может выразить словами. В какой-то момент Гарри, наконец, оглядывается через плечо. Похвально, что он проявил такую сдержанность. Большинство бы сломалось под тяжестью взгляда Тома ещё несколько часов назад. Но он стойко держался до сих пор. Том видит, как вызов исчезает в его глазах, и чувствует, как укрепляется его собственная решимость. Да. Гарри станет его разгадкой и его нужно будет сохранить.