Soulstice

Недели проходят в монотонном ритме, словно сдавливая друг друга. Его рыцари, как всегда, безнадёжно провинциальны. Учебная программа Хогвартса не преподносит никаких откровений. Дамблдор, стойкий, как плесень, продолжает прятаться за кулисами своей жизни. Чары Патронуса всё ещё ускользают от него. А вопрос о поиске семьи отошёл на второй план. Но он не сидит сложа руки. Нет, он не тратит время впустую. Он просто переключил своё внимание на гораздо более важную тему. То есть, вопрос о Гарри Эвансе и о том, как лучше к нему подступиться. Напрашивается несколько вариантов. У каждого свои преимущества. Каждый требует осторожности. Есть постепенное развитие отношений, долгая игра в завоюй-его-внимание-дружбу-и-доверие, некое понятие общей цели. Есть зрелище, грандиозный жест, достойный мифа. И, конечно же, есть более непосредственный путь: загнать добычу в угол и рассечь. Том ещё не решил. Всё будет зависеть, как всегда, от того, какой будет отдача его мальчика. (Потому что взятие неизбежно. Остался только один вопрос: насколько чисто это будет сделано.) Итак, Том ждёт. Наблюдает. Оценивает пределы личности Гарри с требовательным усердием анатома, готовящегося к вскрытию. Он наблюдает за поведением своего мальчика: что ему интересно, что вызывает улыбку, какие темы оживляют или заставляют его замолчать. Он систематизирует его преданность: то, чем он делится с Альфардом или, недавно, с Игнатиусом Прюэттом, с которым познакомился через Лукрецию. То, как он, кажется, существует вдали от своих поклонников и скептиков, словно его могут узнать. Он приветлив, когда того требует ситуация. Том не переигрывает во время общих утренних ритуалов перед зеркалами в ванной, когда спят все, кроме них, или в моменты, когда их пути пересекаются. Он внимателен, ненавязчив и порой любезен; особенно в последнее время, когда Орион, по непонятным пока причинам, начал приглашать Гарри присоединиться к ним за слизеринским столом во время еды под предлогом обсуждения квиддича. Он никогда не интересовался ни спортом, ни недоумками, которые считают его своим призванием. И всё же есть что-то особенно притягательное в том, как Гарри говорит об этом. Это воодушевляет его так, как мало что другое. Его поза расслабляется, руки двигаются так, как будто направляют невидимый поток энергии в разговор. Порой его даже охватывает дрожь настоящей радости, которая при нем кажется почти чуждой. Напротив, если ткнуть его в прошлое — хотя бы мимолетно спросить о крови или верности — он тут же замолкает. (Что, к настоящему моменту, стало обыденностью в благодатной до интриг и притворства слизеринской гостиной. Малфой, в частности, неутомим в своих усилиях: надменное существо, рожденное в совершенно незаслуженной родословной. В какой-то момент он решил, что необычная фамилия Гарри является оскорблением естественного порядка вещей, и с тех пор поставил перед собой задачу выяснить, насколько чиста кровь мальчика. В то утро он совершил свою четвертую вылазку. — Эванс, — нараспев произнёс Малфой, — фамилия довольно распространённая. Магловская, смею сказать. Кому-то может быть любопытно узнать о твоей материнской линии и… О чем-нибудь, на что можно претендовать. Надо отдать должное, это возымело желаемый эффект. Разговор в целом стих, как течение, и несколько голов повернулись в сторону, жаждущие зрелища. Гарри, в свою очередь, не сразу поднял взгляд. Казалось, он взвешивал это вмешательство с отвращением человека, вынужденного заметить пятно на вполне сносном ковре. Когда же он всё же поднял голову, то сделал это намеренно, словно уделяя Малфою ровно столько внимания, сколько это пятно заслуживало. — Моя кровь — это моя забота, — сказал он. — Не твоя. На этот раз Малфою хватило здравого смысла не отвечать. Его губы рефлекторно дернулись, в подобии улыбки или презрительной усмешки, но ни того, ни другого не последовало, и он отвёл взгляд. Том, с его блестящей точки зрения, нашёл весь этот обмен репликами восхитительным. В тоне Гарри чувствовалась строгость, которая выдавала привычку, рефлекторная защита человека, давно уставшего оправдываться. То, что его ответ прозвучал так быстро, показалось ему той оборонительной строгости, которая, должно быть, выработалась в нём за годы. Да, это был клинок, но не тот, что был обнажён напоказ. Он уже был в руке. Он подумал, что есть нечто достойное восхищения в мальчике, который способен так основательно опровергнуть вопрос, лишив его достоинства ответа; даже если отказ Гарри дал больше, чем любое признание. В конце концов, уклончивость — не инстинкт тех, кому нечего скрывать. Но если он грязнокровка — и есть подозрения, что так оно и есть, — то его симпатии к Грин-де-Вальду тем более поразительны, поскольку он счел нужным выйти за рамки сентиментальности своего вида и встать на сторону власти. А если он полукровка, то их родство ещё глубже. Между ними возникла бы столь гротескно удовлетворяющая симметрия. Что то вроде общего происхождения. Том не упускает из виду, как идеально это ему подошло бы; его член пульсирует при одной мысли об этом.) Кроме того, если и говорить что-то в пользу квиддича, то стоит отметить что он заставляет Гарри возвращаться. Поначалу лишь изредка. Но потом все чаще и чаще. — …Это показуха, — говорит Орион, растягивая это слово, словно у него отвратительный привкус. Худшие из обеденной толпы уже разошлись, оставив лишь таких же отставших, как они. — В этом вся суть «перетасовки напёрстков». Шумит, будоражит поле и тратит время. Если хочешь, чтобы матч походил на театр, вперёд. Но если ты гонишься за голом, то «ястребиная голова» то, что тебе нужно. Гарри фыркает. — Тебе нравится «Ястребиная голова», потому что она позволяет играть в центуриона. В этом нет ничего виртуозного. — Виртуозность не приносит результата, Эванс. — Однако сбивает с толку, — говорит Гарри с уверенностью человека, полностью уверенного в своих аргументах. — А путаница создаёт пробелы. Пробелы помогают продвинуться. Нотт, стоящий рядом с ним, подпирает подбородок кулаком. — Эванс мнит себя умным, но «ястребиная голова» — это традиция. А с результатами не поспоришь. — Можно, если это ваши результаты, — парирует Гарри. В его улыбке нет особого энтузиазма, только слабый намек на вызов. Том наблюдает за ними, не комментируя. Ориона легко вывести из себя, что Гарри быстро усвоил. Нотт играет придворного шута, когда ему это удобно. А Гарри — его Гарри лучше всего раскрывается на грани самодовольства. Это смягчает его черты, делает менее сдержанным, более искренним. И, как обычно, он совершенно не осознает, какой эффект производит. — Ладно, — пожимает он плечами, словно заканчивая разговор. — Занимайся своей «ястребиной головой». Я буду занят подсчётом очков, пока вы двое будете получать по голове, пытаясь выглядеть грозно. —Ты рассчитываешь получить квоффл, — бормочет Орион. — И ты рассчитываешь меня оставить. Нотт смеётся, и это звучит как резкий лающий смех. — Он тебя раскусил, Ри. Том не смеётся вместе со всеми. Но уголок его рта на мгновение приподнимается. Впрочем, этого достаточно. Гарри это замечает. Он может так сказать, потому что его прежде сияющее выражение лица колеблется, меняясь под напором размышлений. А затем оно тяжело опускается, отягощённое тем же двусмысленным выводом, к которому он всегда будет приходить. Это часто случается — это невольные предательство чувств. Словно один лишь взгляд на Тома ему чего-то стоит. Кажется, Гарри, каким бы привычным ни было присутствие Тома, каждый раз Гарри встречает его как удар. Это уже не беспокоит Тома, как могло бы быть раньше. Если уж на то пошло, он приветствует этот первобытный рефлекс Гарри как неопровержимое доказательство того, что тот уже знает. Это узнавание. Реакция на его присутствие, на его вес в комнате. И это всё, что нужно Тому: субстанция, которую он может обхватить своими руками. — Трансфигурация начнётся через десять, — объявляет Эйвери. Группа неохотно шевелится. Нотт, расправляясь с кусочком десерта одним небрежным движением, рассыпает крошки по мантии, которые Лестрейндж суетливо смахивает. Малфой, сгорбившись над скомканным пергаментом, всё ещё дописывает конец своего, по всей видимости, эссе для Дамблдора — просроченного уже на неделю и, судя по всему, которое не приближается к завершению. Гарри перекидывает сумку через плечо и незаметно подходит к краю группы. Том пользуется этим, легко перешагивая через скамейку и следуя в нескольких шагах позади. К тому времени, как они пересекают Центральный зал, их остаётся только двое. Остальные, к счастью, отстают. — Гарри, — говорит Том, легко обгоняя его. Его мальчик вздрагивает, слегка спотыкается, его лицо мягко расслабляется. — Реддл, — отвечает он, слишком быстро моргая. —Я пойду с тобой. — Э-э… тебе не обязательно… — Ерунда. Мы идём в одно и то же место. Пауза. — Верно. Он явно пытается закончить разговор на этом, ускоряя шаг. Гарри быстр, но шаг Тома шире, и ему не приходится торопиться, чтобы поспевать за ним. — Надеюсь, ты хорошо устроился. Все были добры? — Да, — коротко отвечает Гарри. — Кажется, ты не испытываешь никаких трудностей ни на одном из уроков. Должен сказать, я весьма впечатлён. — Спасибо. — Какое образование ты получил до поступления в Хогвартс? Тому не особо важен ответ. Он знает, что это будет ложь, как и многое другое, вырванное из Гарри. Вопрос лишь сужает рамки, в которых будет двигаться разговор. — Я обучался на дому. — Кем? — Репетитор. — Хм. А эти твои наставники, они был широко образованы? Я спрашиваю лишь потому, что ты производишь впечатление человека с удивительно разносторонним образованием для человека с таким нетрадиционным прошлым. Снова пауза, ее едва можно заметить. — Я... да. Были.. Да — Очаровательно. Гарри не поднимает взгляд, пока они идут. Том следит за изгибом его шеи, вытянутой в лучах света. Теперь метка видна; символ Грин-де-Вальда слабо мерцает там, где волосы заканчиваются на затылке, и, он понимает, больше не похож на шрам. Нет ни раздражения, ни вздутия кожи. Скорее, он выглядит так, будто всегда жил на нём. Как будто сама кожа всегда отказывалась принимать цвет в такой форме. У Тома чешутся зубы от желания отбросить все приличия и спросить. Вежливая беседа — жалкий ритуал, но, судя по тому, что он уже узнал о Гарри, Том понимает, что лучший шанс получить его — это создать видимость дружбы. Как и то направление, которое он выбрал на данный момент. — Прости за назойливость, но мне любопытно. Почему домашнее обучение? Полагаю, тебя посетил кто-то из официальных лиц, либо когда твоя магия только начала проявляться, либо когда тебе исполнилось одиннадцать. Однако вместо того, чтобы поступить в одну из официальных школ, ты остался там, где учились. Это действительно наводит на размышления. Гарри не отвечает. Том чувствует, как в груди что-то сжимается от предвкушения, когда он осторожно переходит к следующему шагу. — Тебя, конечно, навещали? — Да. — А-а. Значит, тебя воспитывали маглы. Гарри замирает, как вкопанный. Воцаряется полная тишина. На мгновение он выглядит так, будто вот-вот обвинит себя в том, что так ловко угодил в ловушку Тома. Том ожидает обычного ответа, своего рода смущённой уступки, молчаливого согласия, но Гарри поднимает голову и смотрит на него в упор, прямо указывая на его манипуляцию. — Ты придурок. Его щеки неудержимо краснеют. Он едва сдерживает смех, словно дебютантка, выпивающая третий бокал шерри за вечер. Из своей личной коллекции выражений лица Том пытается выбрать одну из самых нежных масок. Мягкая улыбка с ямочками на щеках, почти извиняющаяся. — Я не хотел тебя расстраивать, Гарри. Правда, — умоляет он. — Меня тоже воспитывали маглы. Полагаю, меня… воодушевляла мысль, что у нас может быть что-то общее. Но Гарри не сдается. — Пожалуйста. Прекрати нести чушь, Реддл. Том наклоняет голову. — Не уверен, что понимаю. Гарри резко выдыхает через нос, издевательски усмехаясь. — Нет, конечно, нет. Как будто ты не всегда точно знаешь, что делаешь. — Он качает головой, и волосы спадают ему на лоб, когда он мгновенно отвлекается. Тому хочется вырвать их все, прядь за прядью, и повесить его череп на цепочку, чтобы носить на шее. — Комплименты. То, как ты задаёшь вопросы, которые на самом деле не являются вопросами. Ты скрываешь свои намерения и притворяешься щедростью. Это не так. Я вижу. Вот. Это что-то новенькое — вспышка настоящей ярости, слишком быстрой и яркой, чтобы её можно было отрепетировать. Голос Гарри дрожит от эмоций, но он не останавливается. — Тебе плевать на то, что у нас общего. Тебе плевать на моё прошлое. Тебя волнует, как использовать меня в своих интересах. Так что хватит нести чушь. Затем наступает момент. Коридор затаил дыхание. Том ухмыляется. Но это не то, что он практиковал перед зеркалом раньше. На этот раз он кривит лицо, и знает; у него такое выражение, которое, как он думал, никто никогда не увидит. — Ты очень проницателен, Гарри, — шепчет он, и это действительно так. Его мальчик почти всё сделал правильно. Всё, кроме последней части. Потому что Том не хочет его использовать. На самом деле, он никогда не хотел знать, обладать, опустошать кого-то и носить его, как вторую кожу, вот так. Гарри усмехается и идет дальше. События превзошли даже самые непристойные надежды Тома. Гарри, милый, яростный Гарри, сделал за него самое трудное: он прорвался сквозь скуку светской беседы и попал прямо в точку. Том готов был плакать от красоты происходящего. Его магия гудит под кожей, словно пытается прорваться наружу. Он почти бежит в припрыжку, чтобы не отставать. Вокруг есть и другие, но ему всё равно. Гарри срезал путь через старый заброшенный коридор, тот, о существовании которого ему не следовало знать, и Тому тоже всё равно. Сейчас не имеет значения ничего, кроме того, что он скажет дальше. Какую реакцию он вызовет. Какую правду он сможет раскрыть Он облизывает губы. — Ненавижу распространять сплетни, — он практически поёт лёгким, почти игривым голосом. — Но я не настолько глуп, чтобы игнорировать то, что так очевидно, мой дорогой Гарри. К счастью для тебя, я довольно... понимающий. Слова всё ещё висят между ними, когда его охватывает внезапный порыв. Его рука метнулась вперёд и схватила Гарри за локоть. То ли это магия, то ли какой-то другой нестабильный ток между ними, но прикосновение пронзило его, словно оголённый провод. Заряженный до предела, Том не дрогнул. Но Гарри – да, и отпрянул, пытаясь вырваться. Он крепко держится. — Это удушающе, правда? — продолжает Том тихим и настойчивым голосом. — Это давление, заставляющее вылепить из себя то, что они найдут приемлемым. Поверь, я понимаю. — Заворожённый, он слегка наклоняется. — Вот почему я и основал общество. Своего рода собрание умов. Место, где можно забыть о том, чего от тебя ожидают, и стремиться к прекрасному. К тому, что истинно. Он глубоко втягивает воздух, чтобы успокоиться, хотя лихорадка в его крови только усиливается. — Там ты найдёшь настоящего меня, — наконец говорит он. Слова вырываются из него так же спокойно, как вода, неизбежно, как выдернутая нить. Так и должно было случиться изначально. Том не стал говорить об остальном. А если ты решишь прийти, я надеюсь увидеть тебя настоящего. Он внимательно наблюдает за Гарри. Наблюдает, как им овладевает тишина. На его лице – война. Медленный, мучительный сдвиг хрупкой конструкции, сопротивляющейся собственному разрушению. Гарри смотрит на него так, как человек смотрит на запертую дверь, когда не знает, стоит ли её открывать. И затем, совершив немалое насилие над собой, он это делает. — Когда? Вопрос едва слышен в пространстве между ними, но Том чувствует его так, словно чья-то рука сжимает его грудь. Сердце внезапно предательски екнуло, как в момент невесомости перед падением вниз. — Ведьмин час сегодня вечером, — отвечает Том. — Четвёртый этаж, в старом кабинете за гобеленом Сниджета. Гарри ничего не говорит. Его взгляд задерживается ещё на мгновение, затем опускается. Он уходит. И хотя им следовало бы направляться в одно и то же место, Том еще мгновение наблюдает за удаляющейся фигурой Гарри, а затем разворачивается на каблуках в противоположном направлении. Сейчас нет смысла идти на трансфигурацию. Он уже опаздывает, и ему понадобится остаток дня, чтобы подготовиться к сегодняшнему вечеру.

***

К тому времени, как солнце зашло, Том уже наполовину собрался. Его волосы требуют серьёзного ухода. Их моют, затем снова моют. Первое ополаскивание сушит вьющиеся волосы, делая их пушистыми; второе помогает лучше сформировать локоны. Затем он делит пробор, взъерошивает и делает укладку, которая кажется случайной, но на самом деле является результатом целых двадцати минут и заклинания, придуманного им в тринадцать лет. Прежде чем отойти от зеркала, он пальцем накручивает локон вперёд, затем поправляет его с точностью до миллиметра, пока он не уложится так, как нужно. На его кровати лежат три отвергнутые рубашки: одну он посчитал слишком мягкой в воротнике, на другой – невыгодный крой на талии, а третью отверг принципиально, поскольку её уже видели на нём в присутствии ничем не примечательной компании. В итоге он выбирает четвёртую не потому, что она идеальна (ничто никогда не является идеальным, ведь его требования так высоки), а потому, что она представляет собой идеальный баланс между нарочитой непринуждённостью и той изысканностью, которую он сам таковой не признаёт. Пуговицы осматриваются, полируются и подгоняются так, чтобы они образовали чёткую вертикальную линию вдоль его тела, которая будет гладкой под мантией. Он застёгивает и перестёгивает их несколько раз подряд. Насчёт одеколона. В итоге Том наносит одну каплю на горло, а другую на запястье. Если Гарри заметит — хорошо. Если нет — он просто станет обывателем, которому Том делает большое одолжение, уделяя столько времени. И когда он наконец отходит от зеркала, он видит то, что видит всегда: самую элегантную версию того, что и без того является превосходной формой.

***

В ночное время Хогвартс совершенно другой замок. В начале ноября, в темноте, камни хранят холод, распространяя его медленными, невидимыми импульсами по коридорам. Факелы горят редко, их пламя отбрасывает длинные, прерывистые тени, которые колышутся, словно тела в воде. Каждый звук разносится эхом: глухой стук обуви, свист ветра в окнах с широкими ставнями, скрип дерева где-то этажами выше. Даже портреты спят в этот час, свернувшись в креслах или утонув в расписных полянах, неглубоко дыша, как будто имитируя жизнь. Но за тишиной слышится гул, разряд, пронизывающий это место до самых костей. Том чувствует, как это реагирует на него, когда он проходит мимо, вдавливается в него, словно сам замок склоняется, чтобы услышать, что он хочет сказать. Его рыцари движутся молча, их шаги благоговейны, когда они выстраиваются в процессию позади него. Они всегда идут стройными парами, сама архитектура их движения — таинство само по себе. И быть в числе первых, среди тех, кто сопровождает Тома — немалая привелегия. Сегодня эта честь принадлежит Эйвери и Нотту, избранным за недавнюю демонстрацию самообладания, в то время как остальные студенты, похоже, потеряли рассудок. Остальные последуют в шахматном порядке: Малфой, Блэк и Лестрейндж, этот невыносимый триумвират, затем горстка младших учеников — Мальсибер, Долохов, Кэрроу. Гарри не было рядом, когда они вышли из гостиной, но это неважно. В мире есть определённые законы, и его присутствие сегодня вечером — одно из них. Они без проблем добираются до четвертого этажа. Комната, скрытая за гобеленом Сниджета, хранит в себе следы своей эпохи: ее ребристый сводчатый потолок украшен потемневшими от копоти балками, а просевший пол выложен неровными каменными плитами, которые размягчились за столетия. Какой бы цели она ни служила, та давно затерялась в зыбучих песках институциональной памяти, но Том объявил её своей собственностью и со временем искусно её облагородил. Стулья — ни один из них не похож на другой, но все с высокими спинками, образуют кольцо вокруг низкого лакированного столика, сияющего от нарочитого блеска. На нём стоят простые песочные часы и серебряное блюдо для сбора волшебных палочек. Стены голые, а окна надёжно заперты от внешнего воздуха. Лунный свет проникает сквозь витражное изображение громовой птицы, парящей в воздухе, раскинув крылья в безмолвном крике над освинцованными стёклами. Её блестящее оперение отбрасывает на пол разноцветные блики: фиолетовый, янтарный, кроваво-красный. Создаётся впечатление зловещего света, льющегося из раны. Войдя, его рыцари молча пересекают пространство, останавливаясь ровно настолько, чтобы сложить свои палочки в неглубокое блюдо в центре стола. Никто не указывал им. Они просто заранее усвоили, что этого от них ожидают. Естественно, свою Том не отдаёт. Он никогда этого не делает. Затем каждый мальчик кратко прикасается двумя пальцами к внутренней стороне предплечья, выражая свою преданность. Годами Том искал способ сделать этот ритуал более символичным. Лишь недавно, увидев метку на шее Гарри, он задумался о татуировке. Этот вопрос он намерен решить позже. Вскоре прибывает следующая партия, а затем ещё одна, пока стол не наполняется людьми. Они сидят, зажав руки между коленями, поджав губы в дрожащие линии, будто изо всех сил пытаясь сохранить серьёзность. Тому нравится сравнивать их с гиенами – этими гладкими, острозубыми созданиями, маскирующимися под учеников, чья невротическая сдержанность – сплошные мускулы и аппетит. И, будучи хищниками, все они замечают пустой стул справа от него. Он ничего не говорил о новом человеке, но пустота говорит громче любого объявления. Несмотря на их присутствие, это мероприятие предназначено только для него и его мальчика, и поэтому Том не получает удовольствия от их размышлений и украдкой брошенных взглядов. Чуть больше двенадцати. Но Гарри, конечно, в такой час не функционирует, этот мятежный малыш. При этой мысли Тома охватывает ленивое трепещущее тепло. Он смиряется с опозданием. Он не начнет, пока не придет Гарри, поэтому он позволяет тишине затянуться. Десять минут проходят без единого слова. Остальные замирают, едва осмеливаясь пошевелиться, кашлянуть или переминаться с ноги на ногу, и краем глаза наблюдают за ним, в поисках любого признака его намерений. Но Том ничего им не дает. Его пальцы сцеплены домиком под подбородком, взгляд устремлён куда-то за мерцающего света лампы. Ждёт. С каждой секундой его терпение начинает иссякать, скручиваться, сворачиваться в узел, превращаясь в напряжение, одновременно личное и бурлящее. Зарезервированное место начинает его мучить. Мысль о том, что Гарри может не прийти (абсурдная, невозможная), постепенно шевелится где-то внизу живота и, подобно жгучему яду, поднимается к горлу, а затем и к мозгу. Его грудь сжимается, а под рёбрами зарождается яростная лихорадочная пульсация. Если он не придет, его заберет Том. Больше никаких игр, никакого терпения, натянутого во имя тонкости. Он заткнет ему рот кляпом, переломает лодыжки и прикует цепью к кровати. Том был готов, возможно, даже страстно жаждал обладать им незаметно, уговаривать, а не требовать. Но если даже нежности достаточно, чтобы оттолкнуть Гарри, то пусть нежность умрёт. Он будет неистов в своём желании. Он очистит зубы от дёсен. Он вгрызётся в нежную мякоть его печени и насладится её вкусом. Он плюнет ему в рот и заставит… Дверь со скрипом открывается. Гарри проскальзывает внутрь без извинений. Воздух в комнате меняется. Том не двигается, но огонь внутри него победно ревёт. Его спина выпрямляется, словно его отбросило от края катастрофы. Эйвери, сидящий напротив, слегка оседает, будто готовясь к гневу Тома и только сейчас вспоминая, как дышать. Никто больше в этой комнате не имеет значения. Гарри здесь. Сначала он едва различимый силует, окруженный ореолом раздробленных цветов. Затем витраж яростно проливает свои краски на его лицо, раскалывая его, подобно оскверненной святыне. Его волосы взъерошены, помяты из-за сна и завиваются на концах, а наспех накинутая мантия висит немного косо, воротник рубашки растянут и низко опущен на грудь. Есть что-то совершенно обезоруживающее в том беспорядке, который он приносит с собой, в том, как его взгляд, напоминающий совиный, почти светящийся, невыносимо насторожённый, обводит комнату. Том гадает, и вопль раздаётся где-то в глубине души: откуда он взялся, если не из спальни? Почему он выглядит так, будто только что свалился с чужой кровати? Но всё это, абсолютно всё, стихает, когда Гарри наконец находит его. У Тома не хватает ума смутиться, когда имя само собой вырывается из него. — Гарри. Гарри моргает. — Эм… привет. Он чувствует себя безумно счастливым. От одного этого ощущения у него начинают болеть щёки. — Идём. Садись. Это место твое. Дюжина пар глаз следит за Гарри, пока он движется, скрип ножек стула отчётливо хрипит в тишине. Он смотрит только на Тома. Только за это Том мог бы короновать его. Он ждет, пока Гарри усядется, напрягшись на своем месте, и окидывает взглядом тяжелый деревянный стол, а затем мальчиков, сидящих вокруг, словно учеников. Затем Том встает. — Это, — начинает он, — не клуб. — Эхо разносится по обрывкам его слов. — Это не проект и не развлечение. Он начинает двигаться вдоль стола, длинные полы его мантии развеваются за ним. Его руки по-прежнему сцеплены за спиной. Он говорит обдуманно, каждое слово взвешено, как монета. — То, что вам до сих пор было позволено увидеть, было лишь проблеском цели. — Он останавливается, медленно окидывая их взглядом, а его рыцари изо всех сил стараются не моргнуть. — Через несколько коротких месяцев наше пребывание в этих стенах закончится, и мне надоело притворяться, что всё не так, как есть на самом деле. Мы не последователи. Мы – архитекторы. Сегодня я намерен говорить прямо. И я не буду извиняться за амбиции, которые нами движут. Не тогда, когда они требуют, чтобы мы формировали мир, а не терпели его влияние на нас. Он слегка поворачивает голову, ровно настолько, чтобы краем глаза заметить Гарри. Он сидит, сгорбившись, в кресле, лениво опираясь локтем на подлокотник, сосредоточенно нахмурив брови. Совершенно непоколебим. В нём нет ни робости, ни благоговения с отвисшей челюстью. Только отстранённая, размеренная дистанция того, кто ясно видит. Том поглощает это. Это случается редко, и он наслаждается брошенным вызовом. Трепетом ещё не сломленной воли, душой, всё ещё пылающей против его влечения. Том слабо улыбается. Он добьётся поклонения в этих глазах. Он заслужит его, если потребуется. И какая будет радость, когда Гарри наконец преклонит колени. Сегодня Том подготовил свою речь. Необычно для него, ведь он часто предпочитает импровизацию, но это необходимо. Чтобы убедить Гарри, требуется нечто большее, чем просто харизма. Это требуется осторожности. В конце концов, Гарри не чужд обольстительному искусству ораторского искусства. Грин-де-Вальд позаботился бы об этом. — Наш вид уменьшается, — напевает он. Это затронет каждую струну. Он переосмыслит все основы, отточит их. Даже его рыцари, давно привыкшие к контурам его видения, не найдут это пресным. Нельзя устать от огня лишь потому, что он горит так же. И от Тома никто никогда не устаёт. — Они не скажут об этом так прямо. Они наряжают это в более мягкие слова и называют прогрессом. Интеграцией. Сосуществованием. Толерантность. Но я не питаю иллюзий. Я говорю о правде, и есть только одна правда: мы исчезаем. Нас становится всё меньше. Родословные истончаются до дыр. Дети произносят старые имена как богохульство. Наши традиции — реликвии. И с каждым годом всё меньше тех из нас, кто помнит, почему они вообще когда-то были важны.       Они научили вас стыдиться того, кто вы есть. Бояться собственного наследия, как позорного пятна. Они насильно пичкают вас историей, написанной побежденными, и называют это просвещением. Они передают наши обычаи грязным, еретическим кретинам и называют это образованием. Если вы хотя бы попытаетесь усомниться в них, вам скажут, что вы отсталые. Вам скажут, что вы жестокие.       Но я знаю жестокость досконально. Я носил её. Спал рядом с ней. Видел её в глазах тех, кто обвинял меня за то, что я другой. То, как маглы обращаются с силой, которую не могут контролировать? Это жестокость. То, как они принимают заблуждение за праведность? Жестокость. Звук сирен воздушной тревоги, пожирающий небо, запах крови и гари под ней — это жестокость в её самом честном проявлении. Таков мир, который они построили, и он жесток.       А теперь они хотят строить это на нашем месте. — он делает паузу. Поток его убеждения несёт его вперёд, словно песня сирены. Он знает, что выглядит так же захватывающе, как и звучит. — В июне эта школа закроет перед нами свои двери. Тогда мы перестанем быть детьми. Мы будем брошены в мир, раздувшийся от страха, управляемый низшими людьми, и дрожащий под тяжестью собственной гибели. И какая же это гибель! Мир маглов задыхается от собственной грязи. Они выпотрошили свои леса, засолили свои моря и поклоняются машинам массового поражения, – всё потому, что они бессильны сделать то, что мы можем сделать от природы.       Они сожгли нас однажды. Вы читали истории. Они задушили гениальности в её колыбели, потому что она их пугала. Пытали тех, кто слишком странен, слишком одарён, слишком непримиримо могуществен. И что же изменилось с тех пор на самом деле? Только одно: нас заставили молчать. Но Статут Секретности не освободил нас. Он связал нас. Замаскировал наше отступление под милосердие. Мы живём в тени мира, который должен преклонить колени у наших ног!       Они посылают своё отродье жить среди нас. Грязнокровки, взращенные на иллюзиях, наживе и ложных богах людей, ходят по нашим залам, словно им здесь место. Они не понимают дарованной им силы. Они не чтут её. Они стремятся перековать наш мир по своему образу и подобию. В уродливый, шумный и неверный мир, и никто не смеет их остановить. Никто даже не говорит. Потому что говорить — значит навлекать осуждение. Они называют это безумием.       Я что, безумен, мои Вальпургиевы рыцари? — спрашивает он риторически, но они всё равно горячо качают головами. Все, кроме Гарри, который не двигается с места. — Нет. И я не боюсь. Мы — последний рубеж. Последние хранители святости.       И хотя среди нас есть те, чья кровь не безупречна, это не освобождает их от ответственности. Это больше, чем просто происхождение — это философия. Есть чистокровные, которые тоже растрачивают её, кто обесценивает своё наследие, вступая в сговор с низшими. И есть другие, некоторые из нас, кто был закалён в более тёмных местах, кто понимает цену власти, потому что мы её заплатили.       Я говорю вам: власть не даруется именем, монетой или законом. Она отнимается. Она навязывается силой. Мы должны быть теми, кто помнит, что когда-то значила магия! Мы должны восстановить мир по его истинному образу, сформированному теми, кто готов взять его обеими руками, не дрогнув.       И если этот мир не признает наше право на власть, то мы высечем это признание на его костях. Последние слова неизбежно срываются с его губ. Некоторые бросаются вперёд с преданностью, которую больше не могут сдерживать, а лесть перетекает через их плечи и влажно стекает на стол. Том даёт немного времени, чтобы отголоски его речи разнеслись по их мыслям, а напряжение нарастало, пока все не начнут задыхаться. Затем, не нарушая тишины, он снова говорит, его тон нетороплив, пронизан властностью, которая, несомненно, принадлежит только ему. — Пусть это будет больше, чем просто слова, — шепчет он, скользя по столу и наблюдая за реакцией своих рыцарей. Том пока не позволяет себе смотреть на Гарри. Он сдерживается, зная, что когда наконец увидит объект своего обожания, он станет ещё слаще. — Давайте сделаем это реальностью. Сейчас. Он мог бы попросить о чём угодно в мире, и они нашли бы способ сделать это его. Эта сила могущественна, сладка, как сама амброзия. В этот момент он бессмертен во всех смыслах этого слова. Том поднимает руку, его длинные пальцы сплетаются в таком плавном быстром движении, что это могло быть игрой света. Материализуется потускневшая шкатулка, застёжка открывается с металлическим шипением. Внутри слабо мерцает зачарованный нож. Лезвие впитывает кровь любого, кто её предложит, привязывая его к себе до тех пор, пока он не сможет сделать это более прочно. Он также колдует запасной лист пергамента. — Капля крови. Не только для меня, но и для общего дела. Пусть она свяжет вас с будущим, которое мы создали. Пусть она отметит вас, как отметит всех нас. Рыцари не колеблются. Они идут вперёд, словно их влечет некая сила, превосходящая их самих. Эйвери — первый, его ладонь разрезана плавным, утилитарным движением. Кровь, тёмная и липкая, пропитывает пожелтевшую страницу, когда он прижимает ладонь к пергаменту. Нотт следует его примеру, затем Малфой. Блэк. Лестрейндж. Долохов. Кэрроу. Мальсибер. Том наконец позволяет себе взглянуть на мальчика, для которого на самом деле и предназначалось это шоу, на того, кто еще не сдвинулся со своего места. Широко раскрытые глаза Гарри устремлены на Тома. (Прекрасно, прекрасно, прекрасно.) Вот оно, говорит он себе, и его член внезапно набухает. Вот тот самый момент, сцена первого подчинения, которую он сбережёт в памяти, чтобы смаковать всю жизнь. Том думает, что для Гарри он создаст новый пергамент. Незапятнанный мерзкими выделениями других рыцарей, чтобы только Гарри мог пролить на него свою кровь. И Том сохранит его на всю оставшуюся жизнь. Возможно, повесит в рамку на стене, или сложит под тёплую щеку во время сна. Триумф сворачивается у него в животе. Тишина затягивается на секунду дольше, чем нужно. Если бы Том не был так уверен в себе, он мог бы истолковать выражение лица Гарри как… напуганное. Конечно, нет. Это не может быть концом, не после всего этого. Гарри придёт в себя. Он должен. Он обязан. — Гарри, — осторожно произносит Том, его голос дрожит от напряжения, словно он уговаривает дикое животное выйти из темноты. Теперь в нем поднимается волна горечи, беспокойство захлёстывает его гордость. Он отказывается назвать это. — Ты должен понимать это лучше, чем кто-либо другой. Ты когда-то следовал за Грин-де-Вальдом. Я обещаю, что не подведу тебя, как он. Взгляд Гарри падает на клинок, скользкий от чужой крови, затем снова поднимается к Тому. Когда его голос раздаётся, то он подобен едва сдерживаемому грому. — Вы с ума сошли! — почти кричит он. Это всего на октаву ниже. — Вы все, блядь, больные! Мускулы на челюсти Тома дергаются, его коренные зубы сжимаются так сильно, что удивительно, как они еще не стали порошком. — Это… это не образ! Это мавзолей! Тюрьма, чьи решетки были позолочены тысячами людьми до этого, и это не менее жестоко. Ты думаешь, что строишь будущее, но всё, что я вижу, — это памятник твоему собственному эго, высеченный той же избитой доктриной, которая душила мир прежде. По рядам раздаётся шипение, и один из рыцарей вздрагивает на месте. Том не понял, кто именно. Его взгляд сузился до одной точки. В комнате нет ничего, кроме великолепного, плюющегося мальчика перед ним. — Ты не пророк, — продолжает Гарри. Он бросает взгляд на остальных — знакомые лица стали чужими, — прежде чем снова вернуться к Тому. — Вы не архитекторы. Вы мусорщики. А ты — мальчишка, играющий в тирана. Ты считаешь, что мир обязан тебе господством, потому что ты слишком боишься существовать без него. Последний удар Гарри наносит, не дрогнув. — И я не буду проливать кровь, чтобы питать твои заблуждения. Губы Тома изгибаются в пустую улыбку, он хмурый, как туча. — Ты не будешь проливать кровь за это. — Никогда. И он говорит так уверенно, как будто нет ничего, в чем он был бы так же уверен. Воцаряется абсолютная тишина. Кинжал лежит без движения, жажда не утолена. Пергамент блестит от крови, почти чёрный и ещё влажный, но отпечатка Гарри среди них не будет. И для него не будет отдельной записи. Где-то невидимый Том ранит в ответ.