Луна встречает Солнце на исходе дня

      Ещё никогда свобода и покой не казались такими далёкими. Их будто специально выдумали злые языки, чтобы бесконечно попрекать тех, кто недостаточно быстро и усердно выполняет свою работу.       Маленькая свобода здесь и сейчас — время на прогулку, на праздный разговор, на ещё одну кружку хмельного, на ещё два часа сна — скромная жертва ради свободы большей. «Ещё немного», — твердила она себе, с улыбкой приветствуя всех, кто приходил в Палату Советников с каким-нибудь делом. Пятьсот лет терпела, значит и ещё пару месяцев выдержит.       Порой нужно быть в нескольких местах сразу, с испариной на спине колесить по всему Натлану. Порой с рассвета до заката торчать за организационными вопросами. В такие дни Мавуика мимолётно вспоминала магистра Варку, который, попивая злакофруктовую водку за столом в «Обители усталости», шутил, что сбежал из Мондштада от бесконечной монотонной бумажной работы, за которой просиживал целые дни в тихом кабинете, где единственное беспокойство — лёгкий ветер, качающий шторы у распахнутого окна. Всё равно что сокола в клетку посадить и заставить зерно клевать. Даже если это действительно была лишь шутка, Мавуика всё равно тогда крепко задумалась над его словами.       Конечно, она хотела мирной жизни для своей страны. Она хотела мирного времени и для себя. Но даже представить это — спокойствие, безопасность, уверенность в том, что завтра наступит — сложно. Она могла вообразить, как всё закончится, как они победят, шумно отпразднуют и лягут спать уже на рассвете. Если всё получится, ради чего Мавуика будет просыпаться? Сможет ли унять жажду битвы. Будет ли чувствовать себя на своём месте в мирном будущем Натлана. Будет ли мечтать вырваться из тишины.       Каждый раз Мавуика прерывала эту маленькую фантазию усмешкой. В отличие от Варки, ей познать ужасы скуки не суждено, все её безмятежные годы пойдут в уплату непомерного долга перед одной из теней. Может быть, это даже к лучшему.       А пока не наступит урочный день, у Мавуики всегда найдётся занятие. В каждом племени есть своя местная власть, которая может справиться с локальными вопросами, но помогать им работать сообща — вот настоящая миссия Пиро Архонта, особенно сейчас, когда все медленно приходили в себя после масштабного вторжения бездны.       Несмотря на то, что Мавуика искренне верила в технический гений Шилонен и духовную мудрость Ситлали, всё равно украдкой посматривала за тем, как идёт работа над созданием древнего имени для чужеземки. Впрочем, имя получалось не такое уж и древнее. В свитках Повелителей Ночного Ветра, в памяти племён, в тихом шёпоте вайоб осталось так много имён, которые никому не принадлежали, не передавались по наследству, но Путешественнице не подошло бы ни одно из них. Слишком уж она уникальна, эта блуждающая звезда, приносящая перемены всюду, где только побывает.       Конечно, Мавуика и сама поведала немного Хронике Пилигрима, внесла свою букву в имя Путешественницы, выразила всю надежду, которую возлагала на неё, всю благодарность, которую сложно уместить в несколько слов. Мавуика твёрдо верила в себя, свой народ и свой план, но помощь Путешественницы всё равно казалась настоящим даром, и не было ничего постыдного в том, чтобы принять руку, что протянута честно и без злого умысла.       Насколько честно вели себя фатуи, только предстояло выяснить. После заключения перемирия, Капитано и его отряд стали ещё одной важной переменной в битве против бездны, и с тех пор на первый взгляд они не делали ничего особенно подозрительного. Воины и посыльные порой натыкались на походные лагеря фатуи или небольшие патрульные группы, и пусть чужаки не всегда были приветливы и вежливы, они никогда не вступали в бой.       Порой Мавуика слышала, что фатуи объявлялись то там, то тут, помогали восстанавливать разрушенные дома, обменивались с местными провизией, искали пропавших. Последнее точно не было слухом — спустя две недели после вторжения, в Палату Советников явился снежанский солдат с бумагой от Капитано. Это был список имён — кто найден, кто нет, кто мёртв. И без того длинный некролог пополнился, но в письме Капитано хотя бы заверял, что останки погибших по возможности будут возвращены в племена для опознания и захоронения с почестями. Мавуика не стала тратить чернила на вежливость, хотелось встретиться с ним лично. Выразить благодарность, а заодно выяснить, кроется ли второе дно за его желанием спасти Натлан. Что ещё он ищет в этих землях, если уже отказался от притязаний на сердце бога.       Только найти Капитано оказалось не так-то просто — обычно он являлся сам и только тогда, когда это нужно было именно ему. Даже Кинич, проведя о трое суток в попытках разыскать его, не смог порадовать Мавуику результатом. У фатуи спрашивать бесполезно — все они молчали как рыбы. Не хотели рассказывать, а может, не могли. Не приказано. Может быть, это молчание стоило уважать, но Мавуика не из тех, кто в сомнениях останавливается на полпути. Больше нет.       Теперь остановки — это лишь маленькие передышки между точками, где она должна быть. Сегодня где-то между Серными жилами и северным побережьем, в тихой низине, где протекает ленивая река.       Глубокий вдох. Свежий ветер, хватающий за волосы. Пылающий закат, бьющий светом даже сквозь закрытые веки. Едва различимая песня, одновременно бодрая и тоскливая.       Мавуика открыла глаза и заглушила мотор пламецикла. Не показалось. Незнакомый мотив, слова почти не разобрать.       Она оглянулась — в долине за холмом Уитцли только небольшое селение с домами, выдолбленными в старых высохших бутылочных деревьях, оттуда доносился спокойный гомон размеренной жизни. В замешательстве Мавуика стащила с головы шлем, прислушалась, и лишь когда задрала голову, поняла, кто пел.       По холму с северо-запада ровным строем шёл отряд фатуи. Не такая уж это и новость — совсем недавно Иансан рассказала, как своими глазами видела Капитано, лично явившегося в клан Цветочного Пера. Только Мавуика думала, что он тут же вновь скроется без следа, но его даже взглядом искать не пришлось. Пока его отряд неспешно шагал вперёд, он сам стоял на утёсе, неподвижный и сосредоточенный, словно высматривал что-то в небе над Очканатланом. Пара мгновений, и вдруг он повернулся, будто почувствовал, зияющая дыра на месте его лица обратилась в сторону Мавуики. Затем он кивнул, видимо, в знак приветствия, и Мавуика ответила ему тем же.       Может, стоило вновь завести мотор и въехать на холм. Может, стоило остаться и в одиночестве закончить свою маленькую передышку. А может, просто поскорее продолжить путь. Пока Мавуика раздумывала, Капитано решил судьбу этого вечера первым, он подал знак — раскрытая ладонь на уровне плеча. Прощался? Просил подождать? Хотел поговорить? Мавуика в недоумении склонила голову к плечу, но с места не двинулась. Она наблюдала, как Капитано подозвал одного из своих воинов, возможно, адъютанта или заместителя, коротко отдал ему какой-то приказ, и отряд, ведомый временным руководителем, быстро зашагал прочь. Сам предвестник спустился по пологому склону, оставляя за собой след из поднятой в воздух красной пыли.       — Добрый вечер, Капитано, — сказала Мавуика, едва он подошёл достаточно близко, чтобы не было нужды поднимать голос. — Всё разнюхиваете что-то?       — Приветствую, Архонт, — ответил он спокойно, совершенно пропуская ехидный тон мимо ушей. — Проводим разведку.       — По-прежнему интересуетесь механизмами истока?       — Нет, осматриваем артерии земли.       Мавуика нахмурилась. Артерии — острая тема. В Натлане они всегда были тонкими и хрупкими, а присутствие мерзостей бездны в Царстве Ночи изнашивает их до нитей. Словно отвечая на немые опасения Мавуики, Капитано продолжил:       — Последнее вторжение могло повредить и поверхностные артерии.       — Ты и в этом разбираешься? — она деловито сложила руки на груди.       — Без таких знаний Натлану не помочь.       Был ли в его словах укор, она понять не смогла, но точно знала, что раздувать конфликт из обмена колкостями не стоит. Потерять поддержку фатуи незадолго до решающей битвы — не лучший исход.       — Позволь узнать, какова твоя тактика?       Ну конечно, вот зачем он хотел поговорить.       — Когда древнее имя Путешественницы будет готово, мы с ней вдвоём отправимся в Царство Ночи и сразимся с Госойтотом лицом к лицу.       Несколько мгновений Капитано молчал, словно оценивал этот нехитрый план, а затем сказал:       — Прямолинейно.       — И это всё? — от неожиданности хотелось нервно рассмеяться, но на губах появилась лишь кривая ухмылка. — Я думала, опять раскритикуешь каждый шаг и начнёшь что-то своё предлагать. Ещё и в попутчики навяжешься, чтоб уж точно всё проконтролировать.       Он хмыкнул, но что скрывалось за этим звуком, понять сложно. Прочесть его почти невозможно. Натланцы — народ яркий, они не скрывают эмоций, они красноречивы в жестах, их голоса звучат громко, в унисон с природой. К таким людям привыкла Мавуика, без труда видит все их печали и радости, запросто понимает, что у них на уме. А у Капитано как будто и правда вместо лица дыра, в которой нет ни единой эмоции, всегда одинаковый голос, лишь иногда оттенённый яростью, и неподвижное тело, промёрзшее насквозь.       — Вы с Путешественницей свою компетентность доказали, у меня нет причин оспаривать вашу силу. Более того, кто-то должен стоять на часах, если бездна решит выплеснуться на поверхность, пытаясь отвлечь ваше внимание.       По спине пробежал холодок, от неожиданности хотелось передёрнуть плечами и поёжиться. Не хотелось признавать, но прямолинейный план не учитывал такие повороты.       — Думаешь, она может?       — Вы сражаетесь не год и не столетие. Вы должны знать, что бездна имеет подобие интеллекта. Она способна на коварство и не станет совеститься перед тем, как подло ударить в спину.       — Я подобное и о фатуи слышала не раз.       Слова вылетели быстрее, чем Мавуика успела их хорошенько обдумать. Что ж, если она действительно не хотела ссориться, возможно, стоило получше следить за языком.       — Такие опасения понятны, — ответил Капитано после небольшой паузы. Был ли он оскорблён, Мавуика понять не смогла. — Если слова бесполезны, остаётся надеяться, что наши действия говорят достаточно громко, а Пиро Архонт не слеп.       — О, в таком случае, я должна следить за каждым вашим шагом ещё пристальнее.       — Как пожелаешь. Вместо того, чтобы подсылать шпионов, можешь отправить доверенное лицо прямо в наш лагерь.       Это что, сарказм? Мавуика деловито упёрла руки в бока, всем видом показывая, что, несмотря на перемирие, готова ответить колкостью в ответ:       — Ну уж нет. При таком раскладе скрыть что-то будет ещё проще. Знаешь, что я слышала от заезжего фонтейнского учёного? Чем ближе сидишь к сцене, тем сложнее понять суть фокуса, который тебе показывают.       — Что же ты предлагаешь? Чтобы мои люди делали вид, что не замечают слежку, и продолжали заниматься своими подозрительными делами?       Мавуика не смогла сдержать улыбку и лёгкий смешок. Как такое вообще можно было сказать настолько серьёзным тоном? Если бы Капитано посмеялся тоже, проще было бы понять, действительно ли он шутит, но в черноте за его маской ничего не разобрать. Хотя, может он и вовсе улыбаться не умел.       — Давай начнём с того, что я понаблюдаю за тобой один вечер лично.       Тоже отчасти шутка, отчасти искреннее желание — внимательно посмотреть на первого предвестника вне поля боя и душных совещаний было бы неплохо. В любом случае вечер пойдёт на пользу — если Мавуика раскроет глаза шире, то наверняка сможет увидеть что-то, что либо подтвердит лояльность фатуи, либо вдребезги разобьёт их союз.       Не то чтобы Мавуика и правда ожидала, что Капитано планирует устроить какой-то переворот. Стал бы он сам сражаться на передовой и жертвовать своими войсками, чтобы заслужить доверие, если можно просто сесть поудобнее и стервятником наблюдать, как под давлением бездны Натлан медленно слабеет.       Если всё пройдёт в точности по плану, когда Мавуика со всем покончит, престол временно опустеет. Она до сих пор не знала, как преподнесёт эту новость своему народу, и чем ближе к назначенному дню, тем меньше хотелось делиться этим хоть с кем-то. Она знала, что скажет Ситлали, или Шилонен, или Иансан, да кто угодно — начнут отговаривать, искать выход лучше, безопаснее, чтобы сама Мавуика осталась жива и дальше вела свой народ в мирную жизнь. Это бессмысленно. Кто-то должен выплатить долг, и единственный, кто может это сделать — сама Мавуика.       Может быть, если сейчас они с Капитано найдут общий язык, фатуи не станут посягать на свободу, которую Натлану только предстоит обрести.       Сам Капитано на смелое заявление Мавуики не ответил, но и уходить не спешил. Хотел он произвести хорошее впечатление или тоже планировал что-то узнать, Мавуика могла только догадываться.       Обычно в таких случаях нужен временный лагерь — место, чтобы сесть и отдохнуть, походный костёр, чтобы согреться, весело бурлящий котёл с сытной едой, может даже палатка для ночёвки. Мавуика без труда могла развести огонь, но остальные части отдыха на природе оставалось только импровизировать. Всё, что она смогла отыскать в секретном багажном отделении пламецикла — тканый мешочек, полный злакофруктовых чипсов, и небольшая бутылка какого-то мутного напитка, который вручила ей Ситлали во внезапном приступе пьяной щедрости. Об этой бутылке Мавуика напрочь забыла, но сейчас явно пришёл момент опустошить её, и больше не возить у себя над мотором нечто без сомнения огнеопасное.       Со сладкой болью Мавуика вспоминала свои походы, совершённые в компании отца. Те беззаботные времена прошли так давно, но это, вероятно, были лучшие дни её жизни. Эти воспоминания, мысли о потерях, которые невозможно восполнить, не только ранили, но и согревали, давали силы двигаться дальше, бороться за то, чтобы другие могли наслаждаться мирными вечерами под небом, усеянным звёздами.       Достав свои скромные припасы, Мавуика устроилась прямо на траве.       — Пить будешь?       Капитано повернул голову из стороны в сторону несколько раз, а затем молча уставился прямо на неё. Под тихий звон цепочки на его маске Мавуика из всех сил вообразила удивлённое выражение на, возможно, несуществующем лице, словно он спрашивал: «Ты это ко мне обращаешься?» Больше вокруг никого не было, только они, птицы и насекомые, начинающие к вечеру собираться у воды.       После короткого раздумья Капитано всё же подошёл и сел строго напротив, будто они собирались в шахматы играть, а не пить неопознанный дар из бабушкиной кладовки.       — Только кружек нет, придётся прямо из горла.       — Не проблема, — сказал он и вытянул руку перед собой. От пальцев, согнутых словно когти хищника, веяло холодом, от которого по коже побежали мурашки. Маленькие капли, рассеянные в воздухе, на глазах сливались вместе, твердели, обретая форму.       — Ого, находчиво, — Мавуика едва сдержала искренний восторг, глядя на то, как в руке хмыкнувшего Капитано, почти из ниоткуда появился ледяной стакан. В нём не было изящества фонтейнского хрусталя, чистоты фарфора Ли Юэ, даже массивности натланских кубков. Всего лишь плоские грани одна к одной, словно едва-едва обработанный камень. — А в руках не растает?       Он едва заметно пожал плечами и поставил стакан прямо в раскрытые ладони Мавуики. Она приняла его аккуратно, поддерживая за дно, немного опасаясь, что внезапно какая-то часть отвалится, но лёд прочный и сухой — на нём не было тонкой плёнки воды, которая обычно возникает от малейшего касания чего-то тёплого. Начнёт ли он таять, если прижать к голой коже?       — Перчатки лучше не снимать, — сказал Капитано так, будто это желание было написано у Мавуики поперёк лица.       — Неужели думаешь, что Пиро Архонт может отморозить себе руки?       — Скорее поверю в неуязвимость к ожогам.       — А вот это, кстати, правда, — кивнула она и потянулась к бутылке. — С тех пор, как я приняла титул, ни разу не обжигалась. Могу хоть голыми руками еду с гриля снимать или лепёшки в печи переворачивать и ничего.       Это не было хвастовством, попыткой произвести впечатление. Мавуика даже не знала, могут ли они говорить о чём-то столь обыденном, о чём-то кроме военных дел.       Задумчиво она переводила взгляд со стакана на всё ещё закупоренную бутылку и обратно. Велик был соблазн схватиться за пробку зубами и попробовать потянуть, но та едва-едва торчала, даже пальцами не подцепить.       — А штопор изо льда можешь сделать? — короткие смешки один за другим вторгались в её до того спокойное дыхание. Глупая улыбка сама лезла на лицо от того, как это было забавно, как будто они и правда просто застольничали.       Он ответил после короткой паузы, Мавуике хотелось верить, что и Капитано призывает всю свою выдержку, чтобы сохранить бесцветный тон голоса.       — Могу отломить горлышко, но не обещаю, что ровно и без сколов.       — Тогда не нужно, большое спасибо! Что-то не очень хочется ужинать сегодня стеклом.       Глаза метались во все стороны — байк, кусты, застёжки на собственной одежде — в поисках хоть чего-то, чем можно было бы поддеть пробку. Пару минут Капитано галантно позволил Мавуике как самодостаточной деловой женщине самой решить проблему, но когда на её лице отразилось выражение искреннего замешательства, сказал:       — Ты можешь нагреть её, — да так, словно это что-то очевидное.       — Зачем? По-твоему, тёплым оно вкуснее будет?       Он покачал головой и терпеливо пояснил:       — Нагрей стекло рядом с пробкой, она выпадет сама.       — Серьёзно? — Мавуика вернула стакан Капитано, а затем сомкнула указательный и большой палец вокруг горлышка, сосредоточила в руке энергию пиро. Власть над огнём всегда была лишь подспорьем в бою и путеводным светом для тех, кто шёл за Мавуикой. Она никогда много не думала о том, как применить свою силу в быту. — Это какая-то снежанская хитрость?       — У снежан есть сотни способов открыть бутылку, и некоторые лучше не знать ради собственного блага.       — Мне теперь даже интересно стало, — Мавуика повернула бутылку горлышком к себе, пытаясь увидеть, есть ли хоть какой-то прогресс. — И как скоро это должно…       Она запнулась в момент, когда Капитано схватил её за руку и дёрнул в сторону. Тут же с оглушительным хлопком вылетела пробка и стремительно унеслась куда-то вверх, несколько мгновений Мавуика удивлённо округлёнными глазами смотрела ей вслед. В голове не было ни единой мысли, слова застряли посреди горла. Вокруг такая тишина, что можно было услышать, как флогистоновая тля копошится в траве на другом краю долины. Сознание милостиво вернулось, когда Капитано запоздало выпустил её запястье из крепкой хватки и выпрямился.       — Что ж, в этот раз обошлось без дыр в небе, — сказал он так, словно только что не спас любопытный глаз Мавуики от прямого попадания.       Изо рта полился смех, согревающий и кипучий, как поток воды горячего источника, и она даже не попыталась его сдержать. Она улыбалась и смеялась каждый день — для поддержания образа, по привычке, для того, чтобы люди в её присутствии чувствовали себя легко и безопасно, и всё реже искренне. Как же успокаивает осознание, что до сих пор есть силы и причины улыбаться от всей души.       Немного успокоившись, но, всё ещё не вполне владея своим голосом, Мавуика просто поманила рукой, и Капитано тут же протянул стакан. Она лишь немного плеснула и легонько отодвинула. В воздухе разлился мягкий сладковатый аромат, но обманываться не стоило, едва ли Ситлали хранила бы в своём погребке морс из ягод квенепа.       Капитано поднял стакан на уровень глаз, и Мавуика призвала своё воображение, чтобы представить, как он хмурится, с сомнением оценивая выделенную порцию.       — Это на пробу, — она объяснила. — Вдруг не понравится.       Мавуика предпочла пить прямо из горлышка бутылки, вежливо отказавшись от предложения сделать ещё один стакан. Без всяких тостов они неуклюже чокнулись, и Капитано залпом вылил содержимое стакана прямиком куда-то в темноту своего лица, а Мавуика, стараясь не выглядеть слишком любопытной, наблюдая за ним, сделала несколько осторожных глотков. Жгучее тепло прокатилось по пищеводу, напиток крепкий, но не сбивающий с ног. А может сам алкоголь уже не имел такой большой власти над её телом. Когда-то давно и половины стакана вина хватило бы, чтобы у Мавуики в голове шумело, а ноги зудели от желания танцевать. Много лет назад Ванджиру и Тупак смеялись каждый раз, когда она совершенно пьяная оставляла недопитую кружку и сползала под стол к уже дремлющему Менилеку, а утром сжимала виски, когда голова разваливалась на части. Сейчас эти два глотка казались чуть крепче, чем обычная горячая вода с привкусом злакофрукта.       — Ну как?       Он пожал плечами.       — Пить можно, — и всё равно протянул стакан за добавкой.       — Почему это звучит как оскорбление? — она притворно нахмурилась, но в этот раз плеснула от души. — Ты ведь много где бывал, много чего пробовал? Наши напитки, наверное, примитивные в сравнении с какими-нибудь мондштадскими винами столетней выдержки.       Он так ничего и не сказал в ответ, а Мавуика не стала настаивать. Она отправила в рот несколько чипсов, захрустела, надеясь, что этот звук может как-то заполнить странную тишину между ними.       В глубине души Мавуика давно лелеяла несбыточную мечту отправиться в путешествие. Для неё и её народа Натлан — это весь мир. Из всех детей огня лишь Потерянное племя, покинувшее родные земли ещё в незапамятные времена, знало, что такое ветер странствий. Этот ветер приводил в Натлан путников из далёких краёв, они приносили с собой слухи и сказания, они могли показать рисунки и даже фотографии невероятных пейзажей и построек, которые не казались настоящими. Так легко закрыть на всё это глаза и представить, что за морем на юге и горными вратами на северо-востоке нет ничего, и даже огромный треугольник, так отчётливо видный в ясную погоду с побережья, всего лишь мираж, а не заброшенный дом соседей, с которыми они так и не имели чести быть знакомыми.       Даже там, где Мавуика в пылу битвы разбила небесный свод, было что-то доселе невиданное. Возможно, где-то далеко, за звёздами, за скорлупой мира, были другие земли и люди, а Тейват для этого большого мира как Натлан — маленький, огороженный строгими правилами, запертый сам в себе наедине со своими бедами. От одной этой мысли она вдруг почувствовала себя неожиданно маленькой и беспомощной.       Все эти горести Мавуика тут же залила даром Ситлали, вновь наполнила стакан Капитано, даже ненавязчиво подвинула к нему узелок с чипсами, к которым он даже не тянулся.       — И как там, в Снежной?       — Столько снега, что земля не видит неба.       Мавуика тихо усмехнулась, сознательно не отмечая, как поэтично звучали его слова.       — Это то же самое, что сказать: «в Фонтейне много воды».       Несколько мгновений он молча качал в руке стакан, словно раздумывал, что ещё можно рассказать.       — Там мало света и тепла, но народ гостеприимный. И очень изобретательный.       — Особенно в открывании бутылок, — не удержалась Мавуика, а Капитано хмыкнул и кивнул.       — В том числе. Они преуспели в том, чтобы научиться выживать всеми возможными способами. Очень упорные. В этом, пожалуй, вы со снежанами похожи.       Она едва открыла рот, чтобы спросить, какие были его земляки, жители Каэнри’ах, но остановила себя — это казалось неуместным, почти грубым, как если бы сам Капитано вдруг захотел узнать что-то о её семье. Воспоминания о родных, о боевых товарищах, о доме, полны и тепла, и горечи, которые сложно облечь в слова и боязно хоть кому-то доверить.       — Я получила твой отчёт о погибших, — сказала Мавуика как будто не к месту. На деле она просто не знала, будет ли ещё подходящая возможность для благодарности, которая не будет звучать излишне формально, натянуто вежливо. — Соболезную о ваших потерях. И спасибо за то, что помогаете нам встать на ноги.       Снова молчание, в сгущающейся тьме Мавуика лишь едва уловила, как он кивнул. Она едва удержалась от навязчивого желания осветить ночь собственным пламенем, как будто оно должно было помочь найти что-то скрытое. В селении неподалёку мало огней, стадион из долины не видно, а Очканатлан, отражая своими белыми стенами свет луны, казался потусторонним — призрак, не упокоенный в Царстве Ночи. Даже трава серебрилась, шумела как волны под руками прохладного ветра, катящегося с гор, убегающего вдоль реки.       Первоначальный план сделать в долине лишь короткую остановку потерпел крах, Мавуика раздумывала, как поступить дальше. Бутылка быстро опустела, оставленный без внимания стакан медленно утекал в землю, даже от чипсов осталась одна только крошка.       Стоило вернуться на стадион. Или сделать крюк до Потомков Крон, там хорошенько поесть и заночевать, а с первыми лучами солнца вернуться к бесконечной веренице важных дел. Или всю ночь колесить на Натлану без цели. Или растянуться на траве и последовать примеру тающего стакана.       Хотелось спросить, что Капитано и его отряд будут делать, когда всё закончится, каким бы ни был исход, но Мавуика поняла вдруг, что не может решиться. Всё ещё немного сомневалась, что услышит правду. Сомневалась, что вообще услышит ответ. Сомневалась, что готова к правде.       — Ты собираешься здесь заночевать? — вместо этого она выбрала другой вопрос, более простой, безопасный.       — Мне не нужно спать, — его голос совершенно твёрдый и чёткий, будто и для него всё выпитое было не более чем водой. — В чём дело, не хочешь засыпать в моём присутствии?       — А ты можешь попытаться убить меня, пока я сплю? — она усмехнулась, задиристо щурясь.       — Тебе нечего бояться. Ты победила меня один раз, сможешь сделать это снова, если понадобится. Или, — короткая пауза, внезапное напряжение, — может быть, тогда на стадионе тебе просто повезло?       Он что, дразнит? Хоть бы намёк выловить в этой темноте и словах, похожих на холодные камни. Только жар растекался по венам в ответ. Вот что значит быть богом войны — сердце начинает реветь, только намекни на битву, даже если разум знает — это всего лишь игра.       — Хочешь проверить? — она поддержала, упёрлась ладонями в землю, сжалась как пружина в заводном механизме, ожидая, может и правда сейчас лёд в его руках снова станет оружием, и ночь засияет пламенем битвы.       Капитано остался неподвижным, почти слитым с темнотой, но когда он заговорил, что-то переменилось. Лёгкие оттенки, осторожный шаг в сторону, нечто неосязаемое.       — Однажды я хотел бы сразиться с тобой ещё раз.       Но не сейчас, не сегодня, не в обозримом будущем, может даже не в этой жизни. Таким тоном говорят только о несбыточных мечтах. Пламя в венах как ветром задуло.       — Да, почему бы и нет, — выдавила она, не зная, что ещё сказать.       Развязка близка, и множество дел требуют их внимания и присутствия. Кто знает, представится ли ещё возможность. Сегодняшний вечер вполне может быть их последней встречей лицом к лицу, не считая совещания перед битвой с Госойтотом. Если это совещание вообще станут проводить — план утверждён, на него поставлено всё, и обсуждать как будто больше нечего. Единственное решение, которое многие могли начать оспаривать, Мавуика оставила полностью на своё молчаливое усмотрение.       Но не только перед судьбой у неё был теперь неоплаченный долг.       — Вы нам и правда сильно помогли, — заговорила она, прочистив горло, безнадёжно надеясь вернуть разговор и собственное настроение в более беззаботное русло. — Честная битва в качестве оплаты подойдёт или ты хочешь чего-то другого?       — Мне ты ничего достойного предложить не можешь, — Капитано отрезал неожиданно быстро. Высокомерные слова, но лёгкая, почти идеально скрытая горечь лишь подсвечивала их честность.       — А как же сердце бога?       — Я на него больше не претендую. Захватить сердце бога — нестрогий приказ Царицы, а для меня оно теперь не имеет никакой ценности.       — Какой ты исполнительный и верный, — Мавуика усмехнулась, но Капитано на этот выпад не стал отвечать.       Над этим Мавуика всё ещё порой раздумывала, как над любимыми головоломками — прикидывала частички одну к другой, но чётко и без зазоров они так и не сходились. Словно пазл, в котором все части одного цвета, непроглядно чёрного. Хотелось надеяться, что в этом элементе, который всё не получилось ухватить, был хоть какой-то свет — что-то, что было для Капитано гораздо важнее, чем служба Царице. Возможно, его верность принадлежала совсем не Крио Архонту.       — Наверное, ты прав, — Мавуика подняла глаза к звёздам и луне, лениво путешествующей по небу. — Я далеко не всесильна, и хороша только в битвах, а не в исполнении желаний. Даже если не в моих силах наградить тебя чем-то, всё равно должно быть хоть что-то, чего тебе хотелось бы. Что-то, в чём ты нуждаешься.       — Я хочу покоя.       Вдруг стало так холодно, а внутри будто оборвалось что-то и вниз полетело. С замершим сердцем Мавуика медленно, не моргая, вернула взгляд вниз, на человека, что всё ещё неподвижно сидел напротив. Почему-то казалось, что ещё мгновение, и что-то давно сдерживаемое треснет, польётся через край, развалится так, что уже не собрать.       Зачем нужно было осторожничать, проглатывать невежливые вопросы, если сейчас, совсем не планируя, она внезапно попала в больное место, открытую гноящуюся рану. Она высматривала в нём хоть намёк на какую-то перемену и в это же время ругала себя за то, что вообще рот открыла. За то, что пригласила его выпить. За то, что задержалась в этой долине так долго, что они заметили друг друга.       Конечно, он хотел покоя. Он пятьсот лет сражался и скитался с грузом на сердце, с виной последнего выжившего. Чего ещё мог желать утомлённый воин, который даже не может благородно погибнуть в бою за свой народ и высокие идеалы.       — Устал? — она не узнала собственный голос.       Вместо того чтобы привычно сурово хмыкнуть, он издал лишь тихий протяжный вздох.       Так хотелось подняться и убежать, просто оставить его наедине с собой, сделать вид, что этого разговора и вовсе не было. Не из-за жалости, а от вины за вопрос. От непонимания, почему он стал вдруг таким честным. От беспокойства, что ещё слово, и их союзу настанет конец. От ужаса, что если не двинется с места, может встретиться с тем, что истязает его уже долгие годы.       Но она знала, каково это — быть последней. Уходить, в отчаянии бросая всё, что дорого и ничем не заменимо. Винить себя, что не успела, не нашла лучшего решения, не спасла, не смогла. Глядя на то, как всё рушится, допускать предательскую мысль остановиться, опустить руки. Думать, что не заслужила жить дальше. Переживать это всё в одиночестве.       Может быть, Мавуика могла составить ему компанию. Хотя бы ненадолго. Это не развеет дурных воспоминаний, не успокоит гниющую веками тоску и боль, но, наверное, лучше что-то, чем вообще ничего.       Она поёрзала на месте, как большая кошка, готовящаяся к прыжку, и резко, будто малейшее промедление могло заставить передумать, преодолела расстояние между ними. Села рядом, коснувшись его плеча своим. Мавуика могла только надеяться, что Капитано поймёт её правильно. Он не двинулся ближе в ответ, не отпрянул. Каменная стена, изъеденная эрозией и затёртая временем, но всё ещё крепко стоящая.       Она уже не ждала, что Капитано заговорит, но когда Мавуика услышала его голос, в нём не было хрупкости, будто болезненная откровенность, которая ненадолго вырвалась на свободу, снова попала за закрытую дверь под надёжный замок.       — Если ты действительно чувствуешь себя обязанной лично передо мной, есть кое-что, о чём я хотел бы просить.       — Ого, — вырвалось у неё. Мавуика сглотнула, медленно выдохнула, тоже возвращая полный контроль над голосом. — Я слушаю.       — Поскольку я сейчас поддерживаю твой план и не препятствую, было бы честно с твоей стороны поддержать мой выбор, когда придёт время.       — Зачем так официально-то? — она поёжилась, устало закрыла глаза. Если уж по его лицу не прочесть ничего, лучше и вовсе не искушать себя, не смотреть. — Мне сложно с этим согласиться, я ведь даже не знаю, о чём речь.       — Это не навредит твоему народу, твоей земле и тебе самой, даю слово.       — Это может навредить тебе?       Некоторое время он молчал, может, взвешивая риски, может, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать ничего лишнего. К чему так темнить?       — Нет, не думаю.       — Не знаю. Не могу ничего обещать. Обговорим это, когда придёт время?       — Когда оно придёт, будет не до разговоров.       До этого даже в самые острые моменты, когда времени на обсуждение и правда не было, всё равно приходилось объясняться, спорить, ссориться, драться, чтобы отстоять свою правду. Из них двоих, в конце концов, Мавуика оказалась сильнее, и Капитано её правду признал. Наверно и правда ради вежливости и справедливости стоило дать ему шанс. Даже оставить для него письменное благословение — когда придёт нужный момент, Мавуики может уже не быть.       — Хорошо, — сказала она, всё ещё не вполне уверенная, что поступает правильно. — Я постараюсь довериться тебе.       И больше ничего.       Мавуика подтянула колени к груди, опустила голову на сложенные руки, утомлённым рассудком раскладывала события дня, весь их разговор, всё ещё ощущая, что что-то упускает. Любая разумная мысль лишь дразнила, а затем сразу же улетала прочь. Потерянная в сумраке, Мавуика едва куда-то не провалилась, когда там, где сидел Капитано, внезапно возникла пустота. На месте удержала какая-то тяжесть, мягко упавшая на плечи, и в следующее мгновение сон похитил её разум.       Пробуждение пришло чуть позже рассвета, хоть первые лучи солнца и не коснулись лица, чтобы разбудить. Редкое утро, в которое не хотелось даже двигаться под непривычно тяжёлым одеялом.       Одеяло?       Мавуика открыла глаза — под головой широкий меховой воротник, щекочущий нос и щёку. Глубокий вдох — никаких запахов кроме аромата сырой земли, украшенной маленькими капельками росы.       Она медленно села, всё ещё укутанная в длинный плащ, под ним можно было поместиться целиком, лишь немного поджав ноги. Глаза быстро привыкали к мягкому свету, свежий утренний бриз играл с волосами на макушке, Мавуика протяжно и, не скрываясь, зевнула. Вся долина укрыта туманом, из-за него селение неподалёку выглядело лишь обманчивым миражом, а небо серо-розоватое, так в нём совсем не заметны части чего-то потустороннего на месте пробоя небес. Даже при ясной погоде их легко пропустить или просто принять за слишком далеко отлетевшие от своего истока куски Пепельного города.       Её любопытный взгляд нашёл Капитано у воды. Он стоял одной ногой в реке, держал за хвост рыбу-солнце, а из-под короткого лезвия как конфетти летела мелкая чешуя. Мавуика следила за движением его рук как заворожённая, пока Капитано не застыл, медленно повернулся в её сторону, издали безмолвно спрашивая, что ей нужно. Она сделала вид, что едва-едва проснулась и, пустив в ход всё своё актёрское мастерство, подняла руки вверх и потянулась. Плащ, конечно, тут же сбежал с плеч, и утренняя прохлада приложила свои ладони к её спине. Поёжившись, Мавуика решила, что самое время встать и согреться от движения.       В другой стороне долины она сдёрнула с кустов крупные спелые злакофрукты, горсть листиков мяты, прихватила несколько не слишком сырых веток, а затем щелчком пальцев развела огонь, воткнула рядом насаженные на импровизированные шпажки початки. Закончив приготовления, несколько мгновений Мавуика в замешательстве смотрела на всё ещё лежащий в траве плащ. Словно собираясь совершить преступление, она украдкой взглянула на Капитано, убедилась, что тот всё ещё занят рыбой, а затем подняла его плащ и как могла одной рукой обтёрла от росы и прилипшего мусора. Оставила она его перекинутым через седло пламецикла, потому что не смогла придумать ничего лучше.       Когда Капитано наконец присоединился к импровизированному лагерю, Мавуика молча протянула ему оставшиеся веточки. Хотелось спросить, ловил ли он рыбу руками, но может быть, это была как раз одна из снежанских хитростей, которые лучше не знать ради собственного же блага.       Пока нехитрый завтрак запекался у костра, Мавуика ушла к реке, зачерпнула полные ладони воды и опустила в них лицо, смывая последние остатки сна. Отражение на потревоженной глади реки дрожащее и блёклое, но даже так видно, сильно ли растрепались за ночь волосы. Гребня при себе, конечно же, не было, но сейчас достаточно хотя бы создавать ощущение порядка на голове.       Хмурясь, Мавуика закинула назад упавшую на глаза прядь, чтобы лучше рассмотреть собственное лицо. Интересно, что видит в зеркалах по утрам Капитано? Смотрит ли он в них вообще?       Короткий взгляд в сторону — он поворачивает рыбу другой стороной к огню. Мавуика снова посмотрела на отражение, спросила себя недовольно: «И откуда только мысли такие берутся?» Умылась ещё раз и, отфыркиваясь, побрела обратно, тщетно пытаясь вытереть лицо рукавом кожаной куртки.       Деловито рассматривая раздувающиеся золотые зёрнышки, Мавуика старательно отвлекала себя раздумьями о том, как же жаль, что под рукой нет ни кусочка масла, ни нектара пепельника. Из всех приправ — жалкие крошки специй на дне мешочка из-под съеденных ещё вчера чипсов. Они и так достаточно много импровизировали со вчерашнего вечера, может и это сработает.       Когда всё выглядело готовым, голыми руками она убрала от огня початки и рыбу, сложила на стратегически прихваченный большой лист и принялась вытряхивать, выскребать застрявшие в волокнах мешочка пахнущие сыром крупинки соли. Улыбка сама собой расползалась по лицу, Мавуика готова была поклясться, что ощущает на себе заинтересованный взгляд.       — Так вкуснее, — сказала она, оторвавшись от своего занятия. Капитано опустил лицо, явно внимательно наблюдая. — Должно стать, по крайней мере. Рыбу?       — Мне не нужна еда, — ответил он, слегка помедлив.       — Скажи ещё, что пить тоже не нужно.       Капитано кивнул, Мавуика удивлённо подняла брови.       — Но ты же пил вчера со мной. И даже не воду.       — У меня нет в этом нужды, но это не значит, что я не могу есть или пить.       — Если продолжишь и дальше так жонглировать словами, я начну верить, что ты дипломат, а не воин, — она наигранно нахмурилась и поджала губы.       Он усмехнулся и пояснил:       — В Снежной есть обычай, по которому гость не может отказаться от алкоголя, предложенного хозяином. Отказ расценивают как глубокое неуважение.       — А на еду этот обычай не распространяется?       — Еды касается тоже. И посещения бани, но не так строго, от этого можно отказаться без осуждения.       Стараясь задавить сбивающий дыхание смех, Мавуика решительно пропустила часть про баню и, взмахнув горячим злакофруктом, произнесла:       — Тогда знаешь что? Ты здесь гость, а я — хозяин! Так что съешь хоть что-то, — и направила початок на Капитано, будто на бой вызывала. В следующее мгновение после полной тишины одно из раздувшихся зёрен внезапно хлопнуло и вылетело со своего место прямо в траву. Далеко не так впечатляюще как вчерашняя пробка, но теперь удержаться от искреннего веселья было гораздо сложнее.       Капитано принял еду без дальнейших споров, полный не то смирения, не то обречённости. Мавуика же взялась за рыбу, время от времени наблюдая за тем, как пухлые зёрна пропадали в темноте за маской — ни движения на лице, ни хруста на зубах.       — Ну как?       — Не знаю, — он пожал плечами. — Не чувствую вкус.       — А ты вообще понял, что конкретно мы вчера пили?       — Скорее догадался, — он продолжил тихо, словно открывал ей тайну: — Отвечая на твой вчерашний вопрос — да, я многое из алкоголя пробовал, но сейчас разницы почти не ощущаю.       Слова сочувствия казались тривиальными и ненужными. Капитано и так знал, что в его состоянии нет многих вещей, которые делают человеческую жизнь яркой и полной, и подчёркивать это тактичным «мне жаль» как-то жестоко. Может быть, от него медленно ускользали и другие чувства, но спросить об этом Мавуика не решилась.       — Ты уж прости, что любопытствую, — только и сказала она, опустив взгляд и вытаскивая кости из рыбной тушки так внимательно, будто это было самым интересным занятием в мире.       — Ничего. Не впервой. По крайней мере, никаких намёков на расчленение или эксперименты во имя науки.       — И такое было? Как-то это не по-человечески.       Хоть эта мысль и была противна, Мавуика вполне могла себе представить, что кто-то не считал Капитано человеком. Проклятие бессмертия и эрозия могли сделать с любым живым существом, его душой и телом, ужасные вещи, исказить до неузнаваемости. Но даже это не должно лишать права быть собой.       Не стоило много размышлять о таких вещах, особенно за едой. Вредно во время трапезы думать о чём-то, кроме самой еды. Погрязнув в заботах, она часто могла проглотить всё, что стояло на столе, не почувствовав ни вкуса, ни насыщения. А сейчас в распоряжении и вовсе три некрупные печёные рыбки, и вдумчиво съесть их было ответным жестом уважения к Капитано. Только ужасно невежливый вопрос по-прежнему зудел в мозгу, и Мавуика не знала, как справиться с любопытством, которое волнами накатывало на разум.       Она всегда была смелой. Лихой. Острой на язык и со своими, и с чужими. Но именно с ним в разговоре ощущалась необходимость осторожничать, останавливать себя.       Из вихря мыслей её вырвала короткая усмешка.       — Громко думаешь, Архонт.       — Что, так заметно? — она засмеялась, но не от веселья, а в попытках замаскировать смятение. — Хотела кое-что спросить.       Капитано кивком пригласит её продолжить. Ну, раз разрешение получено…       — Что там?       По тому, как он напрягся, как склонил голову, будто исподлобья смотрел, Мавуика поняла, что уточнять не нужно. Если бы он огрызнулся, резко сказал, что это не её ума дело, она бы сразу же отступила и даже извинилась. Если бы он просто предпочёл промолчать, сделал вид, что даже не услышал вопрос, она бы не стала упорствовать. Но он ответил, не грубо и не холодно. Она лишь уловила в его словах с трудом скрываемую тоску.       — Ничего, что стоило бы видеть.       Как плохо выбраны слова, так ведь только любопытнее.       — Это может напугать или даже причинить вред.       Тоже не помогло, он будто специально интриговал всё больше.       — Я не из пугливых, ты знаешь.       Он покачал головой, словно слышал это уже далеко не в первый раз.       — К храбрости это не имеет никакого отношения. И у каждого храбреца найдётся слабое место.       Взгляд своему страху в лицо может исцелить, но только лишь когда этот страх неразумен. Мавуика всегда боялась реальных событий, их гарантированных последствий. Предмет её страха сложно контролировать, и сложно остановить дрожь в руках, которыми она держит будущее своей нации. Только уверенность битве с бедствием уже давно не напускная. Мавуика не может позволить себе не быть уверенной, не быть надёжным путеводным светом. Она зашла слишком далеко, чтобы начать сомневаться в правильности пути.       — А кто-нибудь вообще видел?       — Царица. Дотторе. Недавно показал Путешественнице.       — Ей? — переспросила удивлённо Мавуика. — Почему?       — Она особенная. Кажется, ей вообще ничего не может навредить.       — Я тоже не простой человек.       Не было причин завидовать Путешественнице или настаивать, чтобы Капитано открыл перед ней лицо. Но знать хотелось. Знать, что там, в этой темноте, есть глаза, которые смотрят внимательно во время битв и бесед, рассеянно в минуты тишины и спокойствия. Хмурит ли он брови, когда спорит или раздумывает над очередной осторожной фразой. Улыбается ли хоть чуть в ответ на беззлобные остроты. Хотелось знать, есть ли за этой маской хоть что-то, по чему можно угадать его настроение, его рвущиеся на поверхность мысли.       Он вздохнул, почти так же тяжело, как вчера ночью.       — Я покажу тебе. Смотри и не смей жалеть о том, что спросила.       Мавуика кивнула и предусмотрительно отложила еду в сторону.       Когда Капитано снял маску, сперва она лишь увидела, как волосы упали ему на лицо. Всё остальное странным образом укрылось от взгляда, словно сквозь туман, сквозь мутное стекло, сквозь сизую едкую дымку, от которой слезятся глаза. Мавуика опёрлась на руку, подвинулась ближе, внимательно всмотрелась, слегка прищурившись.       Ничего. И всё же что-то там было. Нечто ускользающее, едва пытаешься сосредоточиться. Какое-то движение. Едва слышный шёпот. Неуловимо пахнущий дым. Вкус кислоты на языке. Давящая боль в висках. Желание стиснуть зубы и отвести взгляд.       Мавуика несколько раз с силой зажмурилась и перевела дыхание, пытаясь справиться с накатывающей болью, а затем открыла глаза и решительно уставилась снова. Тьма не рассеялась, шёпот превратился в далёкие крики боли и ужаса, а дым стал отчётливо горьким, тяжестью оседающим в лёгких. Но она не отступала, играла с темнотой в гляделки, пока наконец не смогла различить два сияющих синих огонька. Капитано как будто понял, что Мавуика увидела достаточно, и спешно вернул шлем на место.       — Ну, я всё ещё жива, — сказала она, цепляя на лицо слабую улыбку. — И рыба всё ещё во мне.       Сразу после этих слов накатил запоздалый приступ тошноты, в желудке всё перевернулось, казалось, что рыба там вполне живая и бодро плещется, пытаясь вырваться на свободу. Мавуика прижала ладонь ко рту, а Капитано лишь молча покачал головой, словно говоря: «я же предупреждал». Он удивительно незаметно ушёл, а вернулся уже с ледяным стаканом в руке, таким же, как вчера, но наполненным обычной водой.       Мавуика приняла стакан и без промедления влила в себя всё залпом, стараясь на всякий случай не касаться губами льда. Вода показалась ей бальзамом, сладкой росой, такой приятной, прохладной, медленно успокаивающей взбунтовавшийся желудок. Обернув стакан перчаткой, она приложила его ко лбу, надеясь, что это прогонит и головную боль.       Оставшийся без божественной поддержки костёр затух, превратился в горсть серых останков, которые Мавуика праздно разгребала носком сапога. Пара печёных злакофруктов так и остались торчать рядом, насаженные на сухие ветки. Стоило забрать их с собой.       — Пятьсот лет — это много, — сказала она, когда слова наконец нашлись. — За это время можно с ума сойти. Но ты неплохо держишься.       — Благодарю. Ты ведь тоже была где-то все эти годы?       — Скорее уж не где-то, а когда-то, — Мавуика усмехнулась, а затем внезапно окинула Капитано удивлённым взглядом. — Мы знакомы?       — Теперь — да, он ответил странно быстро, без промедлений.       — Нет-нет, — она взмахнула рукой, будто пыталась разогнать в стороны запутывающиеся мысли. — Мы были знакомы тогда, в прошлом?       — Это имеет какое-то значение?       — По крайней мере, я должна была что-то о тебе слышать. Если ты и правда был здесь пятьсот лет назад и вместе с Аидзу сражался с бездной, о тебе должны были остаться записи в свитках Повелителей Ночного Ветра.       — Значит, в свитки вплетают всех подряд? — Капитано усмехнулся, специально увиливал от всех вопросов.       — Любой иноземец, который помог нам в трудный час, достоин того, чтобы его имя помнили и почитали.       — Даже если кто-то оставил обо мне запись в свитке, то имя мне уже не принадлежит.       Пальцы сжались в кулаки, едва Мавуика услышала эти слова. Так не должно быть. Человек меняется всю жизнь, он может остаться без семьи и дома, потеряться в странствиях, сменить убеждения и флаг, но имя всегда будет принадлежать только ему. Имя — это собственность, память, доказательство существования, знание, кто ты есть. Трудно себе даже представить, что должно произойти, чтобы человек отказался от собственного имени.       — В Натлане имена значат многое, — сказала она, с выдохом разжала руки, огладила траву под собой. — В них собрана память и сила многих поколений. Даже если имя не имеет древней истории, отказываться от него не стоит.       — Имя — меньшее из всего, что я потерял. Нет причин скорбеть.       Мавуика могла вскочить и начать доказывать, как же глубоко он заблуждается. Могла начать злиться на несправедливость жизни, или на то, с каким смирением и трагизмом Капитано принимает все превратности судьбы. Её негодование искреннее, но Мавуика постаралась не дать разгореться своим чувствам сейчас. Капитано немного открылся перед ней, но как она не смогла различить черт его лица, так же не могла знать всего, что у него на уме и в сердце.       Достаточно с них осторожных плясок вокруг воспоминаний о боли и потерях на сегодня.       Словно отвечая на задавленный гнев Мавуики, внезапно извергся вулкан. Особенно громко и ярко, выбрасывая из жерла сверкающие брызги жидкого флогистона и куски пульверита.       — Почему всё взрывается и куда-то вылетает? — уперев руки в бока, возмущённо воскликнула Мавуика, воинственно сдула с лица неудобно упавшую прядь. — Для полного набора только фейерверков не хватает.       — У нашего отряда в боезапасе остались сигнальные огни, — сказал Капитано обыденным тоном, поднялся с земли. — Они безопасны, запустим их в честь победы.       Напряжение как будто немного рассеялось, Мавуика позволила себе снова улыбнуться. Расходиться лучше на приятной ноте.       — А ты в нас и правда веришь, оказывается.       — Может быть правы те, кто говорят, что в момент глубочайшего отчаяния любой неверующий станет уповать на милость богов.       Он подошёл к пламециклу, забрал плащ, тут же накинул его на плечи, и Мавуика на мгновение подумала, что могла бы подбросить его до лагеря фатуи. Скорее всего, он бы отказался от такого предложения, но было бы неплохо, если бы выдалась однажды возможность в качестве ещё одного жеста примирения прокатить его с ветерком по духовным путям.       Надев шлем, Мавуика вскочила на седло пламецикла, задумалась на секунду, что сказать на прощание. Теперь у обоих лица скрыты, но она точно знала, что они с Капитано смотрят друг на друга, застывшие в ожидании чего-то. Ещё столько можно и нужно было сказать, сделать, разделить.       Мавуика протянула ему кулак, постаралась наполнить свой голос несокрушимой уверенностью, что заражает всех вокруг.       — Приятно было с тобой поболтать. Надо будет повторить.       Он протянул свой кулак в ответ, но так и не коснулся.       — Ещё кое-что, — сказал он резко, но продолжил тише, мягче. — Там, в Царстве Ночи, души погибших будут искать встречи с вами. Помните, что сейчас там властвует мерзость бездны. Она может извлечь из артерий земли память о тех, кто вам дорог, извратить их слова, надругаться над вашими общими воспоминаниями. Бездна будет пытаться сломить вас морально. Но у Путешественницы в Царстве Ночи знакомых немного. Ты — другое дело.       Это всегда было поводом для беспокойства. В своём разуме Мавуика оставила воспоминания о далёком прошлом неизменными, чистыми, но в Царстве Ночи всё могло быть иначе, даже не все шаманы знали, с чем можно столкнуться, как сильно всё изменилось под влиянием бездны. Теперь у неё был ответ. Печальный, неприятный, тревожный ответ, но любые знания готовят к грядущим сюрпризам, поэтому Мавуика чувствовала только благодарность. Она была счастлива принять руку, что протянута честно и без злого умысла.       — Спасибо за заботу, я запомню твои слова, — сказала она и сама потянулась навстречу, чтобы столкнуть их кулаки. — Когда придёт время, я поддержу твой выбор, каким бы он ни был. Даю слово.       Он в ответ приложил руку к груди и лишь немного склонил голову.       — И тебе спасибо, Мавуика.       За доверие, за понимание, за компанию.       На этом они расстались — Капитано ушёл первым, а затем и Мавуика, проводив его взглядом, отправилась по своим делам. До финальной битвы, что решит их судьбы и судьбу всего Натлана, оставались считанные дни.       Когда они лицом к лицу встретились в следующий раз, под чёрно-красным небом, под испытующим взглядом небесных законов, все его слова были обращены только Тени Смерти. Времени для ещё одной задушевной беседы под ясным небом, туманным утром, с тонкой вуалью осторожности и печёной рыбой на завтрак, у них и правда не было. Долгие годы после, в тихие звёздные ночи, когда Мавуике составят компанию лишь бутылка сладковато пахнущего напитка и мешочек злакофруктовых чипсов, она будет с горьким теплом в сердце тысячи раз проклинать Капитано за то, что в этом он оказался прав.