Луна встречает Солнце на исходе дня

      Когда она вернулась сюда в первый раз, над головой уже не было зловещего тёмного знамения. Если бог смерти наблюдала за ними, то показываться не собиралась.       Небо над Очканатланом всегда одинаковое — серое, навечно затянутое взвесью пепла, между днём и ночью нет границы, время здесь будто остановилось в момент, когда сожжённый город пал. Только далёкие крики кукузавров и лёгкий западный ветер напоминали о том, что эти земли и воды не вырванная из летописей Натлана страница, а часть привычного мира.       И всё же в вымершем городе не совсем спокойно. На заброшенных улицах, в разрушенных домах, в недрах подземных коммуникаций всё ещё бродили монстры, пускали корни ростки сумрачной мимифлоры. От них непросто избавиться даже теперь, когда бездна изгнана из Царства Ночи. Натланцы без нужды не посещают величественные руины Очканатлана, а иностранцам здесь и вовсе делать нечего. Кроме, пожалуй, того, кто в одиночестве сидит под открытым небом в останках тронного зала. Теперь его и чужаком назвать сложно. Он такая же часть истории Натлана, как и многие другие герои, отдавшие себя за будущее. Теперь его, как и Путешественницу, которая везде чужая и всюду своя, можно по праву считать натланцем.       Мавуика прошла через весь город, усмирив по пути попадающихся под горячую руку монстров, поднялась наверх, тысячу раз сказала себе, что ещё не поздно повернуть назад. Стоя на нижней ступени лестницы, ведущей к трону, она всё ещё могла уйти. Преодолев половину, можно было сбежать. Даже встав прямо напротив, Мавуика могла в любой момент развернуться и уйти прочь, если бы так и не нашла сил поднять глаза.       А кто осудит? Кто увидит, кто узнает, кто саркастично хмыкнет ей вслед?       Это бессмысленно, его души здесь нет, и Владыка Ночи сказала не искать его следы. Он сам хотел, чтобы его оставили в покое, сказал это Мавуике в лицо прямо и чётко.       Так почему она здесь?       Она сжала челюсти, глубоко вдохнула — по нутру пролетел колкий холод — и наконец взглянула, осторожно, исподлобья, словно сейчас перед ней могло быть что-то настолько ужасное, что напугало бы даже бога войны. Ах да, он ведь предупреждал.       Он всё такой же, как в день, когда они с Путешественницей, Ситлали и Оророном видели его в последний раз, сидит на троне Оч-кана, словно новый правитель опустошённого царства. Тогда от него глаза сложно было оторвать — шаг, другой, ступень за ступенью, взмах мечом, обращённый против небесных законов, стремительно растущие глыбы тёмного льда, последний гордый молчаливый жест. Думал ли он, глядя на скорбные тихие развалины, что однажды присядет отдохнуть на этих серых камнях и останется здесь навсегда? Может быть, он даже надеялся на это.       — Ну что, не ждал? — дерзко начала она, выкрикнула прямо в пустоту. — А я к тебе с претензиями.       Никакого ответа — обычная реакция.       — Ты за Царством Ночи вообще присматриваешь? Отпустили Шбаланке и не предупредили даже! Ситлали, бедная, чуть с ума не сошла, не жалко старушку? Или первый Пиро Архонт так достал рассказами о своей молодости и подвигах, что ты упросил Владыку Ночи просто вышвырнуть его душу в мир живых?       Тяжёлый выдох вылетел изо рта с облаком пара, а следом и смешок. Мгновение спустя она залилась смехом, весёлым, безудержным, до слёз. Это были слёзы счастья. Наверное. Она даже не думала утирать их, пока не почувствовала, как они стынут прямо на лице. От тепла зажжённых волос влага ушла, оставив лишь ощущение сыпучего осадка на щеках, как в пересохшем русле реки.       — Я знаю о договорённости Роновы и Шбаланке, — сказала Мавуика, потирая кончиками пальцев уголки глаз. — На самом деле никаких претензий нет, это просто шутка. Мы с ним отлично провели время, успели даже сразиться разок и на байке покататься.       Зачем рассказывать об этом, хвастаться? Да чтоб обзавидовался.       — Он и сам успел по Натлану пробежать, навести везде суету. Шбаланке уже решил переродиться? Если ещё нет, передай ему привет и наилучшие пожелания от всех его детей.       Вместо кивка, вместо заверения, что её просьба будет выполнена, вместо, хотя бы, отказа, мертвенная тишина. Вдруг даже собственного божественного жара стало мало. Улыбка померкла, и взгляд скользнул туда, где рука в тёмной когтистой перчатке сжимала подлокотник трона. Она должна была сидеть здесь. Хотя нет, если бы Капитано — да, именно Капитано, так он просил называть его — не решил прийти и вмешаться в сделку, Ронова приняла бы жертву Мавуики, и от Пиро Архонта, вот уж ирония, даже пепла бы не осталось. Она была готова к этому, единственной неизбежности в плане, полном «если» и «может быть». Она вечность мысленно раскладывала возможные исходы как пасьянс, иногда сходящийся, чаще нет, но карта расплаты всегда выпадала в конце, даже когда вся колода уже идеально собрана по мастям. А потом пришли они — Путешественница и Капитано — и перевернули стол.       — Почему ты посягал на то, что предназначено мне? Хотел отнять моё сердце бога, склонил на свою сторону сына моих земель, за моей спиной сговорился с ангелом-хранителем моей страны, выплатил мой долг, а теперь ещё и сидишь на моём стуле. Совесть есть у тебя?       Как никогда Мавуике хотелось вызвать Капитано на честную дуэль и выбить из него всю пыль и дурь. Или хотя бы пнуть от души, чтобы выместить злость, хотя злиться было как будто не на что. Всё сложилось наилучшим образом, все приобрели больше, чем могли потерять. К чему это жжение в глазах, кипящий беспорядок голове и затянутые в узел нити чувств — брошенная на полпути неряшливая работа ткача-неумехи. Зачем стоять здесь, беспокоя своей чушью последнего человека, к которому стоило идти, чтобы пытаться излить душу.       — Мог бы не темнить тогда, а просто сказать, — проворчала Мавуика, хмуря брови. — Я же обещала поддержать твоё решение, каким бы оно ни было.       Она бы не стала отговаривать, не стала сражаться с меньшим пылом, если бы знала, что в конце пути её ношу подхватят. Только стыдно немного. У него ведь и своих забот было полное сердце.       — Зачем я вообще сюда притащилась? — едва слышно спросила она, сжимая пальцами переносицу. — Ты же меня даже не слышишь. Только зря воздух сотрясаю.       После этого Мавуика развернулась и, не прощаясь, не оглядываясь, с демонстративно высоко поднятой головой ушла, перескакивая через ступеньку, наказывая себе никогда не возвращаться, или по крайней мере не забираться так высоко.       И всё же.       Очень скоро её привело обратно обещание, данное юному герою из племени Повелителей Ночного Ветра. Пришлось вести пламецикл аккуратно, чтобы не растерять по дороге половину того, что Оророн сложил в глубокую плетёную корзину. Свежие спелые овощи и яркие сладкие фрукты, вскормленные очищенной землёй, охапка диких цветов — специально их почти никто не сажает, но Оророн, вдохновлённый после поездки в Фонтейн, начал разбивать собственные клумбы, пока скромные, но Мавуика не сомневалась, что скоро весь Натлан зацветёт доселе невиданными красками.       — Ну что, не ждал? — сказала она, протянула одной рукой тяжёлую корзину так, словно если сделать подношение, Капитано тут же встанет с трона, чтобы принять подарки. — А я к тебе с гостинцами.       Как и ожидалось, он и с места не сдвинулся.       Она наигранно утомлённо вздохнула, спустилась вниз и оставила корзину у подножия лестницы, чтобы привлечённые едой животные не гнездились у Капитано на коленях.       — Оророн просил всё это тебе передать, хотя я не совсем понимаю, зачем. Если уж ты не врал тогда, то тебе и раньше есть не нужно было, а теперь тем более. Может быть, он хотел, чтобы на овощи слетелись кукузавры и составили тебе тут компанию.       А если бы он и правда подал хоть малейший знак, что признаёт присутствие гостей. Если бы поприветствовал не словом, так жестом. Что бы Мавуика сделала тогда? Спросила бы, хочет ли он, чтобы хоть кто-то посещал его оставленное, ненужное теперь тело. И Мавуика уважала бы любой ответ, любое желание, которое он бы выразил, даже если бы пришлось для этого оставить его в одиночестве на веки вечные.       Может быть, он и так был одинок все эти годы, с каждым днём всё острее чувствовал тоску по семье, родине, погибшим товарищам, а стенания душ в его сердце никогда не давали отвлечься, забыть хоть ненадолго, как много потерял, скольких не смог сберечь. Смогла бы Мавуика веками слушать плач матери и Хини, предсмертные крики отца и всех тех, с кем она плечом к плечу защищала Натлан? Она не уверена.       — У тебя, должно быть, сложные отношения с одиночеством.       Она села на ступени, уложила на коленях охапку цветов, принялась выбирать самые длинные стебли. Растения в Натлане под стать людям — жёсткие и непослушные, но Мавуика гнула их медленно и аккуратно, чтобы придать форму, но не сломать. Складывала один к одному, оборачивала друг другом, сплетая в единый круг.       Когда работа была окончена, Мавуика подняла цветочный венок, рассмотрела со всех сторон, любуясь своей работой, осторожно расправила лепестки и листья, чтобы не было зазоров, чтобы обычные травы стали настоящим солнечным ореолом. Оророн не положил в корзину ничего мрачного, что могло бы стать символом траура, напротив, всё яркое, крепкое, тёплое, пышущее жизнью. Мавуика лишь надеялась, что холод вокруг будет милостив и не погубит, а сохранит эту жизнь надолго.       С венком в вытянутых руках Мавуика застыла перед Капитано, словно сама примёрзла к предпоследней ступеньке. Вот сейчас, казалось, она сделает ещё шаг вперёд, потянется к голове дремлющего рыцаря, и тут он вдруг пробудится, отомрёт, резко схватит за руку, как в тот вечер, когда спас глаз Мавуики от прямого попадания пробки. На месте этого воспоминания, будто иглой пробитая в тонкой ткани, небольшая дыра — сильно ли нагрела стекло, дёрнулась ли от неожиданности, вскрикнула или засмеялась ли. Куда улетела пробка. Было ли его прикосновение тёплым.       Скольких потерь удалось бы избежать, если бы они раньше заключили союз. Насколько больше времени было бы для тщательного планирования каждой детали, каждого шага. Как много они успели бы обговорить между собой, скольким поделиться, скольких оплакать.       — Даже если ты сам и твой народ никогда не почитали богов, позволь человеческому богу выразить тебе почтение.       Сжимая челюсти, краем сознания следя, чтобы пальцы не смяли цветы, Мавуика говорила себе: если бы я тогда знала, если бы у нас было больше времени, если бы у меня была возможность, я бы помогла ему. Даже если сейчас он получил уже всё, чего желал. Не важно. Если был хоть какой-то способ разделить его ношу, забрать хоть десятитысячную часть, хоть половину всей его боли, обязательно бы это сделала.       Если бы платить долг смерти не пришлось вовсе…       Она тонула. Эти мысли как зыбучие пески — начни им сопротивляться, и затянут быстрее. Только всё уже сделано, поздно сомневаться, фантазировать о невозможном, продолжать торговаться уже даже не ясно с кем.       Венок лёг косо, съехал на бок из-за формы шлема.       — Слишком маленький? — оторопело спросила сама у себя Мавуика, подхватила венок, примерила себе на голову — подошёл — снова опустила его на голову Капитано, будто от этого результат должен был измениться. Снимать с него шлем только чтобы всё было ровно, она не хотела. Капитано сам решил остаться здесь при полном параде и со скрытым лицом, значит, так тому и быть. — Может, стоило сплести ожерелье? В другой раз принесу побольше цветов.       Больше никаких «если». Она будет являться к трону сожжённого города снова и снова, пока Капитано сам не потребует прекратить.       Однако, когда настало время нового визита, от венка, уложенного у ног Капитано, не осталось ничего кроме сухих останков, похожих на прах, и Мавуика даже не потрудилась смахнуть их прочь. С пустыми руками, опущенными плечами, с едва теплящейся улыбкой, она села на ступень, лицом к небу, закрыла уставшие глаза и медленно вдохнула холодный воздух.       — Ну что, не ждал? — тихо пробормотала она, откинулась назад, опираясь на руки, ещё чуть-чуть и уткнулась бы затылком прямо в его голень. — Думал, наконец-то оставили тебя в покое? А вот и я. Надеюсь, ты очень сильно разочарован.       Конечно, он не опроверг и не подтвердил эту догадку.       — А мне бы, знаешь, совет не помешал.       Она всё ещё правитель целой страны, герои и шаманы по-прежнему верная опора, и весточка, посланная Путешественнице, рано или поздно вернётся с ответом. Они все вместе, крепко держась друг за друга, пережили ещё одну небольшую бурю — дело привычное — а на горизонте уже виднелась следующая, Пиро Архонт ждала её с содроганием и предвкушением. И пока буря не докатилась, не накрыла с головой, Мавуика сбежала на день. Очистить голову, набраться сил, выговориться, пожалуй, лучшему слушателю в мире. Жаль, что получить совет она и правда не сможет.       — Царица и фатуи не отступятся, так? Предвестники приходили уже не раз. Скоро начну пускать их только по предварительной записи, — она невесело усмехнулась. — Дотторе ерунду всякую предлагал, но так настойчиво, я еле удержалась, чтобы за шиворот его со стадиона не выкинуть.       Резко повернувшись, Мавуика уставилась на Капитано, словно пыталась отыскать что-то на полностью скрытом от глаз теле.       — Он был здесь? Что-то делал с тобой?       После знакомства со вторым предвестником она ещё не раз вспоминала слова, небрежно брошенные Капитано утром во время их последней личной беседы. Дотторе не намекал на расчленения и эксперименты во имя науки, он говорил о них абсолютно открыто и с нескрываемым энтузиазмом.       — И почему я беспокоюсь? Тебе-то явно уже всё равно, — она резко выдохнула. — Главное, если этот Доктор попытается в Царство Ночи проникнуть, дай ему хорошего пинка от моего имени и не смей пускать.       Предложение Дотторе не вызвало у Мавуики никакого отклика кроме раздражения. Единственный рычаг давления, с помощью которого фатуи могли получить сердце бога без грубой силы, исчез, как только бездна была исторгнута из Царства Ночи, а артерии земли начали постепенно восстанавливаться. Последнее, чего Мавуике хотелось, так чтобы в этот процесс вмешивался кто-то ещё, особенно чрезмерно любознательный учёный, отвергнутый страной мудрости.       — С Коломбиной, пожалуй, сложнее всего было. Она такая странная, никогда не угадаешь, что произойдёт в следующий момент, пока она рядом. И говорила часто бессмыслицу какую-то, — Мавуика кивнула несколько раз, едва заметно улыбнулась. — Да-да, прямо как я, когда к тебе в гости прихожу.       Иногда она и правда подумывала просто отдать своё сердце бога кому-то из периодически наносящих визит предвестников. Не в качестве жеста благодарности за помощь Капитано и его отряда — сражаться за Натлан было его личным решением, а обычным людям божественные разборки и вовсе приносят лишь несчастья, хотя миссия архонтов, по мнению Мавуики — быть щитом и мечом между своим народом и любой угрозой. Всем хочется лишь мирной жизни.       Имеет ли сердце бога хоть какую-то силу и ценность теперь, когда договор с Роновой окончен, пригодится ли ещё когда-нибудь? Хотелось надеяться, что нет. И всё же, если Царице так сильно нужна последняя фигура для её грандиозной шахматной партии, пусть уж потрудится добраться до Натлана сама и доходчиво объяснить, что задумала.       Мавуика поднялась, потянулась всем телом, пока суставы не захрустели, и кровь не начала бежать быстрее, будто в ожидании битвы.       — Арлекино тоже приходила, задержалась ненадолго. Такая важная, занятая. Интриганка, хотя драться умеет, с ней даже весело было. Но я бы лучше снова с тобой сразилась, как ты и хотел, — сказала она и вытянула резко руку, словно и правда собиралась ударить, направила на его грудь, где сама однажды этим самым кулаком оставила пылающий ожог. Даже через перчатки ногти ощутимо вдавились в ладонь. — Если бы я только знала, что у тебя в сердце души погибших людей, я бы никогда… я бы лучше в голову целилась.       Она ведь правда могла ненароком разнести его вдребезги, может именно поэтому Капитано тогда и сбежал со стадиона.       В каждый момент всё могло пойти не так, и каким-то чудом они оба увернулись от всех стрел, но оставили за собой столько невинно оконченных жизней, забытых жертв. Кого-то, кто делал для них многое. Кого-то, кто силой толкал их вперёд. Кого-то, кто просил продолжать идти и не оглядываться. А что теперь? Проблема решена, но оглянуться страшно. Единственный свет — надежда на то, что ни одна жизнь не была потрачена зря, и все получили то, что заслужили: те, кто принял свою судьбу — счастье, а те, кто бросал ей вызов — славу.       Годы прошли с тех пор, как свершилась главная битва всей её жизни, и она победила. Так почему изо дня в день продолжала думать об этом, каждой ночью вспоминала момент за моментом — разрушенные дома, кровь на лицах, пурпурный сумрак, крики и плач, пятьсот лет тягостного ожидания.       «Ну, вот и всё», — думала она, когда потустороннее чудовище, наряженное в останки Владыки Первозданного Пламени, обрушило пылающий меч на них с Путешественницей.       «Ну, вот и всё», — думала она, когда под багровым небом поднималась к трону Очканатлана, чтобы выплатить долг перед смертью.       «Ну, вот и всё», — думала она, когда вернулась на стадион на своих ногах, дышащая, существующая.       Но это «всё» так и не настало. Натлан жил дальше, а Мавуика застряла в последних мгновениях своих проклятых пятисот лет. В её прямолинейном плане было много «если», но никаких «а потом». У всех древних сказаний о подвигах героев есть конец, не всегда красивый, не всегда справедливый, но конкретный. Путешествие окончено, победитель битвы определён, цель выполнена. Только Мавуика свою точку так и не получила, а как дальше писать историю после запятой, до сих пор не знала.       Она хотела, обязана была помнить, иначе не было бы мемориалов, укрытых цветами, особых дней, посвящённых радости и скорби, этих визитов и разговоров в пустоту. Но также иногда она жаждала освободиться, отпустить хоть ненадолго то, что для многих уже стало прошлым, забыться в битве, иначе не ждала бы новой бури, нового охотника за сердцем бога с таким упоением. В конце концов, кто Пиро Архонт, если не бог войны. Чем ещё она должна была себя занять?       Конечно, она хотела мирной жизни для своей страны. Она хотела мирного времени и для себя? Может быть, Варка вовсе не шутил, и тихие дни, проведённые за спокойной монотонной работой, для одного дар, а для другого клетка.       Как она вообще имела право быть такой унылой и опустошённой, когда её страна заново расцветала после напряжённых столетий?       Совет и правда бы не помешал. Не от вождей, не от подруг, не от странствующей героини, а от кого-то, кто, как и она, годы и века был одержим лишь одной целью, и, может быть, тоже не мечтал ни о каком «потом» после уверенной жирной точки в конце своей истории.       — Что бы ты делал на моём месте?       Остаток своего визита Мавуика провела в молчании, сидя на ступени, плечом привалившись к его колену, а когда уходила, не чувствовала никакого облегчения. Не раз уже она бросала в огонь дорогие сердцу вещи, чьи-то подарки, предметы, полные светлых и приятных воспоминаний. Как хотелось, чтобы все горести и сомнения тоже можно было одним махом сгрести в костёр, насильно выжечь тёмные мысли.       Не видя дороги, не чувствуя ног, в тот день она оправилась на поиски нового света.       Вновь Мавуика явилась в гости не скоро, но и не с пустыми руками — она несла подмышкой этюдник и, озорно посмеиваясь, долго пыталась расположить его на ступенях. Собрала волосы в узел, распечатала краски, выдавила понемногу из помятых тюбиков на замаранную палитру и взмахнула кистью как клинком. Загадочный тканый свёрток, также принесённый Мавуикой, остался лежать в стороне.       — Ну что, не ждал? — снова бодрая и уверенная. — А я вот решила твой портрет написать. Только не знаю, можно это будет портретом назвать? Лица-то не видно. И учитывая твоё пограничное состояние, скорее уж… как это в Фонтейне называют? Натюрморт получится.       Капитано шутку никак не оценил, но она всё равно тихо захихикала, сжав челюсти, будто кто-то мог услышать и пожурить за ужасное чувство юмора.       Медленно на холсте появлялись первые намётки — крупные тёмные пятна, смутные очертания силуэта. Мавуика взяла с собой не слишком много цветов, в разнообразии не было нужды — вся прелесть её будущего полотна должна крыться в деталях.       — Интересно, был ты красавчиком до того, как проклятие бессмертия забрало твоё лицо? — она резко выглянула из-за этюдника, размашисто повела потрёпанной кистью в воздухе. — Ты уж прости, что я опять любопытствую. Летописи сохранили твоё имя, но нигде толком не описано, как ты выглядел. Потому-то я тебя и не узнала.       Щурясь, она отмеряла пропорции на глаз, то отходила на пару шагов, то утыкалась носом в холст. Мавуика в рисовании самоучка, и от этого написание каждой картины превращалось в путешествие с неожиданными препятствиями, которые она преодолевала либо с помощью умудрённых в искусстве менторов, либо самостоятельно, привычно проявляя чудеса героической смекалки. А если вдруг закрадывалась ошибка, ну что ж, это всего лишь рисунок. Теперь можно исправить любой огрех, смыть, соскоблить, подкрасить, а то и вовсе начать заново. Без страха неудачи, без вины за изуродованный холст и потраченные краски.       — Самое главное-то сказать забыла! — Мавуика воскликнула, вновь отрываясь от своей работы. На щеках и подбородке разводы тёмно-синей краски, а в глазах огонь. — Ты главное не двигайся, а то у меня ничего не получится.       И рассмеялась, легко, беззаботно, словно искры плясали около рта. Из этой случайно пришедшей в голову глупой шутки и выросло вполне серьёзное желание написать его портрет, и Мавуику не очень волновало, что ради этого нужно куда-то тащить свои лучшие принадлежности для рисования, что для хорошего результата потребуется много дней, которые придётся провести в компании молчаливой модели и неизменных глыб льда. Немного жаль, что он не мог теперь оценить творчество Мавуики, посмеяться вместе с ней над нелепой шуткой или хотя бы просто хмыкнуть, как делал это в короткое время их военного союза.       — Знаешь, после того, как мы с тобой пришли хоть к какому-то пониманию, всё как-то очень быстро закончилось. Я ведь не врала, когда сказала, что неплохо нам было бы ещё поболтать. Говорили мы тогда в основном о грустном, но, — Мавуика отвела взгляд, почесала затылок длинной ручкой кисти, — общего у нас немало, нашли бы и весёлые темы. Или побродили бы не спеша по Натлану туда-сюда. Вроде как в дозоре, а вроде и на отдыхе. Вот я хитрая какая, да?       И глупая ещё. Закончила плакать о том, что потеряла, начала горевать о том, чего даже иметь не могла. Только грусть теперь не такая горькая, сковывающая руки, сдавливающая горло, а далёкая, светлая, как воспоминание о недосмотренном сне, как наивная несбыточная мечта.       — Могли бы мы стать друзьями, как думаешь?       Они оба в отчаянии покинули свою родину, чтобы найти надежду где-то в другом месте, в другом времени. Даже теперь, живя всё на той же земле, Мавуика порой думала, что потеряла свой дом — тот Натлан, в котором родилась и выросла. Но ещё одного чуда от небесной тени она не желала — попытки вернуть что-то безвозвратно потерянное, ничем незаменимое, только больше запутают, разочаруют. Как же долго Мавуика боролась с собой, пока наконец не поняла, что всегда имела право искать утешение в чём-то кроме воспоминаний, искать счастье в чём-то новом.       — Надеюсь, вам всем в Царстве Ночи уютно и спокойно. С родной землёй ничего не сравнится, но Владыка Ночи — добрая хозяйка, не удивлюсь, если она приняла вас как своих детей.       В тот день Мавуика не сделала многого, но теперь она училась довольствоваться даже скромным результатом. Начало положено, спешить некуда, она может вернуться в любой момент, а он будет ждать здесь, чтобы снова позировать и слушать любые глупости, которые придут Мавуике в голову. Раньше такой неуловимый был, а теперь найти проще простого. Сам виноват, для последнего привала место нужно выбирать поукромнее.       — Вот ты, наверное, думаешь, и почему я продолжаю тебе досаждать? — сказала она, пряча этюдник между троном и нетающим льдом. — Хотела бы я и сама знать простой ответ. Может быть, это из-за нашего последнего разговора. Когда я спросила, были ли мы знакомы тогда, в прошлом, помнишь?       Мавуика сделала несколько шагов в сторону, подобрала свёрток, лежавший до того без внимания, принялась аккуратно разворачивать.       — Ты и правда находчивый — бросить вызов самой смерти, чтобы она решила твой парадокс и вернула хотя бы одно — право на покой. Ты, наверное, воображал себя таким эгоистом, постоянно говорил про личный интерес. Но будь честным. Ты далеко не только о себе думал.       В руках Пиро Архонта на ярком тканом полотне лежал ворох цветов, собранных из самоцветных бусин и накрахмаленной ткани, чистейше белой, лишь один из пяти лепестков в каждом венчике нежно-голубой, как утреннее небо.       — Ты был прав, когда сказал, что я ничего достойного предложить не могу. Самое большее, на что я способна — дать тебе то, что за пределами Натлана не нужно никому, но здесь ценнее любых богатств, — она улыбнулась, ощущая, как торжественная нервозность сотрясает всё тело, поднялась, чтобы стать прямо напротив. — Я никогда не перестану приходить. Я буду говорить так громко, чтобы ты услышал даже по ту сторону, даже если твоя собственная душа уже растворилась в ночи. Я прослежу, чтобы твоё имя, твоё настоящее имя, Траин, вплели в каждый свиток, высекли во всех летописях, чтобы каждый, кто приходит в Царство Ночи, знал, кто ты такой. Чтобы никто никогда не забывал твоё имя.       Длинное ожерелье, сплетённое из искусственных цветов, легло на его плечи. Не насмешка, не скорбное напоминание, а искренняя надежда на то, что скиталец обрёл искомое.       — Траин — это имя настоящего героя, и будь уверен, ты более чем достоин его носить. Именно ты и сделал это имя великим.       Мавуика не кричала, не спорила, не готовилась биться, но всё равно едва не задыхалась, почти не слышала себя из-за грохота сердца — оно бешено колотилось, рвалось наружу. Выступать на стадионе перед галдящей толпой проще, чем рассыпаться в благодарностях перед тем, кто, возможно, находился в блаженном забытьи и слышал только ночь. Всё сказанное было искренним, полным неподдельного уважения, и Мавуике хотелось надеяться, что если он не уловит слова, то хотя бы чувства, вложенные в них. А если нет, Мавуика не стала бы судить строго. Он не спал несколько сотен лет, это упущение нужно было наверстать.       Когда она вернулась сюда в последний раз, уже не было никого, кто мог бы любопытными глазами следить за жизнью и смертью, торговаться с людьми за право нарушать законы, наперёд записывать судьбы яркими огнями звёзд на фальшивом небе. Многое изменилось благодаря Путешественнице, и если Мавуика поддержала её в этом деле словом и клинком, сегодня об этом говорить и даже думать не хотелось. Весь Тейват, подобно Натлану много лет назад, едва не погряз в бездне, но выстоял, очистился, готовился открыться для Вселенной, лежащей за пределами скорлупы. Лишь неизменное серое, занавешенное пеплом небо над Очканатланом и нерушимый трон, окружённый льдом, прежние — напоминание о том, что есть в непрерывно меняющемся мире что-то постоянное.       — Ну что, не ждал? — спросила она и в ответ как всегда получила лишь молчание. — А я вот выжила. Надеюсь, ты там болел за нас.       В Царстве Ночи тоже уже давно что-то менялось, по крайней мере, так говорила Ситлали, но не было ничего, что заставило бы её серьёзно тревожиться, поэтому и Мавуика не переживала. Только голос Владыки Ночи становился с годами тише, всё реже она отвечала, и шаманы клялись, что в шёпоте вайоб теперь слышали мужчину. Может быть, причина в том, что ангелов окончательно покинул их создатель, а может, Владыка Ночи тоже уснула, оставив хозяйничать вместо себя самого ответственного из всего сонма душ, так и не ушедших в новую жизнь.       — Смотри-ка сюда, — Мавуика нагнулась, смеясь, указала пальцем на висок, — у меня уже седых волос полно. Хотя, после всего пережитого странно, почему мы все до сих пор не седые на всю голову.       Она потопталась на месте, распалила своё пламя, пусть уже и не такое яркое, но всё ещё бережно согревающее.       — Мне, наверное, уже хватит. Все дела переделала, приемника воспитала, значит и в бессрочный отпуск можно, да? — облегчённо выдохнула, словно вернулась из долгой поездки, с тяжёлым грузом на плечах, и вот только сейчас отперла дом, ввалилась в него абсолютно без сил. — Я вот что решила: когда пойму, что готова, войду в священное пламя. И всё.       Часто Мавуика думала, что жила уже слишком долго, жила взаймы, жила то время, что для неё выручили другие. Драгоценная семья — отец, мать и Хини, её потомки и ученики, веками хранившие для вернувшейся Пиро Архонта мудрость гениальной сестры, опередившей своё время. Боевые товарищи, легендарные герои — не принадлежащий ни одному племени Теноч, силач Тупак, внимательная Ванджиру, хитрый Санхадж, весёлый Менилек, отважный Буркина и надёжный Сундиата. Новые герои, столпы, на которых Натлан держится и по сей день. Те, чьё вмешательство никто не мог предсказать — Путешественница и Траин.       Они все так много дали Мавуике, и было бы притворством отрицать страх, бесконечно скребущий дно сердца — что не сможет оправдать ожиданий, что ей зря доверились. Были времена, когда этот страх кричал и заглушал все мысли, но теперь от него почти ничего не сталось, лишь небольшой заросший рубец. Мавуика сделала всё, что планировала, и даже больше. Теперь бездна больше не была угрозой, Тейват свободен выбирать свою судьбу, а люди прочно стояли на собственных ногах, не нуждались больше в указаниях небесных законов, жили в согласии с потомками драконов, которым эти земли принадлежали в далёком прошлом. Разве это не лучший момент, чтобы наконец уйти?       Мавуика не боялась смерти, она смотрела ей прямо в глаза слишком часто, а забвение ей никогда не грозило. И всё же капля нерешительности лежала на груди как холодный кулон из свинца.       — Ситлали, Шилонен и Иансан всё отговаривают меня. Может они правы, и мне лучше остаться, потратить время на себя. Но, знаешь, кажется, что за всю свою долгую жизнь отдыхать как следует я так и не научилась. А в Царстве Ночи у меня просто выбора не будет. Там наверняка так скучно, что я просто сразу же усну, — она неловко засмеялась, бросила на его неподвижную фигуру последний взгляд. — Встретишь меня на другом берегу?       После этого Мавуика ушла, чтобы сделать последние приготовления, скромно попрощаться со всеми — она не могла себе позволить молча ускользнуть, хотя и слишком больно снова видеть слёзы, покидая дорогих людей.       Ситлали проводила её пьяными проклятиями, колкими наставлениями не возвращаться, не сниться, не являться ей в часы медитаций, а потом растёрла лицо до красноты. Мавуике совестно, но по крайней мере она знает, что ворчливая шаманка не останется в одиночестве и ей всегда будет с кем выпить.       Шилонен простилась с Мавуикой шутливо, заявила, что теперь сможет спокойно проводить тёплые солнечные деньки в дрёме, без странных заказов, многочасовой расшифровки неясно откуда взятых чертежей и срочных починок пламецикла. На губах смех, а в глазах разочарование и грусть. Мавуика покинула её, тихо хихикая — Шилонен ещё не знала, что будущий великий вождь Натлана получил в наследство и нереализованные чертежи, и сам пламецикл, на котором уже гонял также же лихо, как и сама Архонт.       Иансан приняла окончательное решение Мавуики со смирением и решимостью продолжать своё дело, защищать и делать сильнее всех, кто обратится за помощью. Она всегда следовала за своим Архонтом как за путеводный светом, и в последнюю встречу они вместе спокойно смотрели на алый закат, перебирая приятные воспоминания. Когда наступил рассвет, Иансан последовала за новым солнцем.       Неплохо было бы проститься и с Путешественницей, но едва ли хоть кто-то ныне мог отыскать её в бескрайнем океане теперь уже самых настоящих звёзд. Всё, что можно сделать — глядя в небо послать ей мысленный привет и тысячи наилучших пожеланий.       Мавуика ощутила странное облегчение, когда с раскрытыми глазами шагнула в жар священного пламени. Она делала это много раз во время паломничества, когда возвращала павших воинов, и никогда не чувствовала боли, хотя и знала, что тело в этот момент обращается в пепел. Священное пламя не ранит, а очищает.       Душа впорхнула в Царство Ночи легко, словно дым, подхваченный бризом. Она нашла себя выходящей из призрачного близнеца священного пламени, светлого среди тёмно-синих камней, под сумеречным пологом, будто сотканным из тончайшей пряжи умелыми руками множества мастеров. Среди ровного дуновения ветра она слышала тихие шорохи, но не чувствовала угрозы — никто не прятался в засаде, то всего лишь ночь шуршала шлейфами по гладким обелискам.       Медленно Мавуика пошла вперёд, по дороге, которую ей указывали сияющие цветы, вечные огни мира духов. Лишь остановилась ненадолго у обсидианового столба, на котором кем-то вырезаны торжественные слова, протянула руку, чтобы оставить здесь, среди отпечатков предшественников, частичку себя. Во имя будущего, как всегда и делала.       Затем она ступила в чёрную реку. Шаманы говорили, что она ужасно глубока, но Мавуике оказалась лишь по пояс. Отражение ничуть не исказилось, она видела себя ясно, как в чистейшем зеркале, убрала упавшую на глаза прядь и улыбнулась какому-то смутному полузабытому воспоминанию.       Её не мучила жажда, и всё же Мавуика сложила ладони лодочкой, чтобы испить из реки. Вода словно бальзам, словно сладкая роса, успокоила все тревоги, которые до сих пор тяготили, изо рта пропал горьковатый привкус печали, а мысли стали лёгкими и чистыми, как облака в тихий жаркий полдень. В чёрную реку хотелось окунуться с головой, но она лишь хорошенько умылась и вышла на другой берег.       Перед ней расстилалось поле, усыпанное белоснежными цветами, у каждого из которых по одному голубому лепестку. И он был там. Сидел в этом поле один, почти непрозрачный, почти осязаемый.       Она ступала осторожно, чтобы не смять цветы, совсем не думая о том, что это невозможно, ведь они расступались перед ней, лишь едва касаясь ног, покачивались, словно уважительно кланялись. Осталась лишь пара шагов, когда она остановилась, чтобы нацепить на лицо уверенную улыбку, и сказать приветствие, ставшее уже почти заклинанием, только он опередил:       — Ну что, я ждал.       Не так уж и много осело в артериях земли воспоминаний о нем — Мавуика всё ещё с трудом могла рассмотреть его лицо. Всё, что под силу было различить, это одеяние рыцаря Каэнри’ах, то, как он невероятно бледен и как сияют нежным синим светом звёзды его глаз. В его руках лежали три серебряные нити из сгущённого лунного света, сплетающиеся в кружево тонких, но крепких корней. Они протянулись далеко за пределы Натлана, стали самостоятельной надёжной ветвью, которая в тёмные дни поддержала мировое древо.       Говорят, Владыка Ночи ослепляет своих лучших ткачей, но только не его. Траин смотрел так, будто насквозь видел.       — Садись, — он указал на место рядом с собой. Мавуика почти не помнила его голос, но сейчас он казался поразительно знакомым, будто они и правда в последние годы часто болтали обо всём на свете.       С лёгким чувством дежавю Мавуика в два движения преодолела расстояние между ними, прислонилась к его плечу, не уверенная как именно, но чётко ощущая его присутствие. Он казался вырезанным изо льда, но теперь никакого напряжения, никакой едва сдерживаемой боли.       — Это те самые цветы? — Мавуика зачерпнула ладонью белые чашечки. — Путешественница сказала, что на твоей родине они были национальным символом.       — Интейват, — Траин кивнул. — Владыка Ночи позволила воссоздать их из наших воспоминаний. Спасибо тебе за идею.       Изо рта Мавуики вырвался нервный смешок.       — Так ты, выходит, всё слышал?       — Да. Каждое слово.       Сотрясаясь теперь уже от явного смеха, она уткнулась лицом в колени, подтянутые к груди. Может быть, не так уж много лишнего наговорила, но лицо и движения жителей Натлана всегда красноречивее любых слов.       — Уже поздно начинать стыдиться?       — Если ты была честна, то стыдиться нечего.       Мавуика не лгала и не сдерживалась, когда приходила к трону сожжённого города. Она отпускала чувства на волю, потому что была уверена, что никто не слышит, и только когда минули годы, смогла перед собой признать, что с самого начала надеялась на обратное. Её надежды оправдались — приятно знать, что все искренние слова, уважительные жесты и немногие остроумные шутки достигли адресата, но также это значило, что за некоторые дела придётся держать ответ.       — Представляю, сколько раз тебе хотелось вскочить и обругать меня, — она ритмично стучала пальцем по собственному колену, будто необходимо какое-то отвлечение, какой-то обряд, чтобы пережить долгожданный волнительный разговор. — За то, что не переставала заявляться, надоедать и молоть тебе в уши всякую чушь.       Траин усмехнулся. Цветы легко качнулись следом — его дыхание стало западным ветром, единственным, что властвует по ту сторону жизни.       — Ты приходила ко мне за советом, даже зная, что я не смогу ничем тебе помочь. Думаю, мне стоит чувствовать себя польщённым.       — Снова жонглируешь словами, господин дипломат. Где же была твоя мудрость, когда я покорно преклонилась перед тобой, нуждаясь в поддержке?       Его плечи опустились, и Мавуика почувствовала на себе взгляд, словно касание. Не давящее осуждение, не хлёсткую насмешку, лишь что-то мимолётное и успокаивающее.       — Даже если бы у меня была возможность как-то помочь, что-то сказать, не уверен, что смог бы.       — Не скромничай, — сказала она, легко толкнув Траина локтём.       Он покачал головой и продолжил:       — Ты хотела знать, что бы я делал на твоём месте. У меня нет ответа. Я так часто был на грани отчаяния, что начинал считать все собранные души бременем. Что обезуметь и присоединиться к бесцельно блуждающим рыцарям змея судьба гораздо более милосердная, чем то, с чем приходилось мириться мне. Но это бремя и есть причина, по которой я продолжал двигаться, искать выход. Твоя забота о Натлане была таким же стимулом.       Мавуика неуверенно кивнула.       — И да, и нет. Я никогда не считала своё дело бременем, — она вздохнула, прикрыв ладонью лицо. — Звучит так, будто я пытаюсь выставить себя лучше тебя, да?       Когда Мавуика взглянула на Траина, он всё ещё перекладывал в руках нити лунного света, сосредоточенный, спокойный, уверенный, словно был здесь, занимался плетением с глубокой древности. Такой же необходимый и постоянный для Царства Ночи, как чёрная река, обсидиановые обелиски и звучное эхо.       — Столько лет прошло, а мне всё равно это покоя не даёт, — произнесла Мавуика, сжав руку в кулак. Она не чувствовала, как пальцы давят на ладонь, лишь вину, выглянувшую из далёкого уголка души. — Что, если бы я тогда случайно разбила…       — Всё это в прошлом, — тихо оборвал он, и она действительно умолкла на полуслове от неожиданности — её сжатую руку словно омыла прохладная вода. — Не ты ли хотела найти весёлые темы для разговора?       — Какие например?       — Ты хотела знать, могли ли мы стать друзьями.       Значит, у него ещё и хорошая память. Мавуика невольно улыбнулась.       — О, если бы каждый раз, когда я думала об этом, от великого вулкана откалывалось по камешку размером с мой кулак, сейчас на его месте была бы впадина примерно в три Шиукоатля в глубину.       — Думаю, теперь у нас будет всё время мира, чтобы удовлетворить твоё разрушительное любопытство, — Траин хмыкнул. — Если только ты не собираешься переродиться как можно скорее.       Мавуика наигранно подкатила глаза и развела руками.       — Я только пришла, а ты уже прогоняешь?       — Мне казалось, ты быстра на принятие решений.       — Если б ты только знал, как долго я обдумывала свой уход, — проворчала она. — Иногда кажется, что я порой уж слишком много думала.       — Хм, — он понимающе кивнул, не осуждая и не оправдывая. Возможно, он и правда всё это время был лучшим слушателем в мире. — Знаешь, как про таких людей говорили в Снежной? Запрягает долго, а едет быстро.       — Какое счастье, что пламецикл запрягать не нужно.       Глупость, но она не смогла сдержать смешок, а белые цветы вторили ей, звеня как стеклянные колокольчики.       Мавуика снова взглянула на его едва различимое лицо, вылавливая из воспоминаний день, когда Траин снял перед ней маску. Тогда её встретили лишь шёпот ужаса и горький дым, но теперь, внимательно вглядываясь, она смогла различить мягко изогнутые губы. Это облегчение — знать, что можно уловить его настроение, полагаясь не только на сдержанный голос. И самой стало радостно от того, что он теперь мог позволить себе улыбку и даже тихий смех, пусть для этого и пришлось запереть свою душу в ночи. Для кого-то это могло быть пыткой, но Траина это освободило.       Когда величайшие герои теряют своё физическое тело и оказываются в холодных глубинах призрачного источника, их воля и стремления воплощается в другой форме — в шёпоте вайоб, в сияющих каменных перьях, в ажурной сети белых корней.       — Не спрашивай о делах, — сказал Траин внезапно, когда Мавуика задержала взгляд на его руках, которые не останавливались ни на мгновение с того момента, как она пришла. — Работы всегда достаточно.       — А ты всё не расслабляешься.       Он легко повёл плечами.       — Это занятие по мне. Ни о чём не жалею.       — Но кое-что в тебе изменилось.       Мавуика почти не видела поднятых бровей, но отчётливо ощущала вопросительный взгляд, обращённый в свою сторону.       — Ты стал гораздо разговорчивее.       Всё, что Мавуика смогла понять — Траин удивлён, и почему-то теперь ей стало действительно весело.       — Настоящий царь болтунов по сей день так и не покинул Царство Ночи, — сказал он внезапно сурово, с нажимом.       Мавуика не обозналась — это был тот самый Капитано, с которым она дралась на стадионе, а затем плечом к плечу против бездны. С которым она однажды разделила бутылку сладко пахнущего напитка и намерение спасти Натлан.       — Ты про Шбаланке? Надо будет и его навестить. Составишь мне компанию?       Вместо кивка, вместо заверения, что её проводят к первому Пиро Архонту, вместо хотя бы отказа, она услышала лишь преувеличенно скорбный вздох, и тут же залилась смехом, весёлым, безудержным, до слёз, если уж души действительно могли плакать. И это были слёзы счастья. Теперь уже точно.       — Устала?       — Немного, — Мавуика призналась нехотя. Множество лет она провела в гонке, не останавливаясь даже когда в движении не было надобности. Однако теперь, в конце долгого дня своей жизни, сидя под пологом ночи, она наконец начала чувствовать вес прожитых лет, и он был воистину тяжёл.       — Тогда отдохни. Здесь тебя никто не потревожит.       И Мавуика упала в море цветов, оно приняло её бережно, как перины, набитые гусиным пухом, ласково, как объятья близких людей. Если души и правда могли спать, не было во всём мире лучше места, чтобы преклонить голову.       — А ты?       Он застыл, лунный свет обернулся вокруг пальцев, и шорохи умолкли. Словно бархатное полуночное небо, склонился, полуприкрытыми глазами-звёздами смотрел сверху вниз, молчаливо и безмятежно. Хотелось смахнуть иней с его ресниц, согреть бледное лицо в ладонях, но мягким жестом он остановил её протянутую руку. Не жгуче-морозное, а даже немного тёплое, вот каким было его прикосновение.       Ветер нежно проскользнул по щекам, и она едва различила его голос в шёпоте цветов, в шуршании шлейфа глубокой ночи, далёкий, как воспоминание из прошлой жизни.       — Не хочешь засыпать в моём присутствии?       — А что ты можешь сделать, пока я сплю? — Мавуика улыбнулась, задиристо щурясь. — Укроешь меня своим плащом, будешь сторожить до рассвета, а потом наловишь рыбы на завтрак?       — Хороший план. Прямолинейный. Так и поступлю.       — Тогда я не против засыпать рядом с тобой снова и снова, всю ближайшую вечность.       По старому натланскому обычаю они столкнули кулаки, заключая между собой новый союз.       — Значит, договорились. А теперь, — он задержал ладонь над её лбом, и Мавуика тут же закрыла глаза, — добрых снов.       — Спасибо тебе, Траин.       За то, что позволил своими глазами увидеть, как Натлан цветёт и крепнет без удушающей хватки бездны. За то, что сплёл надёжные ветви, хранящие в себе память о бесчисленных славных подвигах. За то, что стоял на страже самой хрупкой части их крохотного ковчега.       Ведь если в мире однажды воцарится покой, даже боги ночи смогут спокойно уснуть.