Феномен проблемной катастрофы

Очередное утро сливалось с тысячами предыдущих. Плотный, влажный воздух давил на плечи, пока толпа на остановке переминалась с ноги на ногу под моросящим дождём. Люди прятали лица в воротники курток, укрывались под зонтами, образуя единый, безликий поток. Он стоял под пожелтевшим пластиковым навесом, идеально вписываясь в эту картину. Потёртые джинсы, тёмная толстовка, светлые волосы, падающие на глаза. Он не ждал транспорт, а просто находился в точке, где тот должен был остановиться по расписанию. С шипением пневматики к бордюру подошёл дребезжащий автобус. Двери с натугой разъехались, впуская в салон сырость и запах мокрой одежды. Он шагнул на ступеньку. Приложил пластиковую карту к валидатору. Пик. Короткий, резкий звук ударил по ушам, на долю секунды вырвав из реальности. — А? — звук собственного голоса показался ему чужим. — Сделай лицо попроще, — женщина по ту сторону стола нервно сцепила пальцы. Он моргнул, фокусируясь на кабинете. — Почему я? — слова сорвались с губ сами собой. В них прозвучала редкая, почти забытая жажда получить реальный, нешаблонный ответ. Женщина дёрнула щекой. Её черты заострились, и она прямо указала на него пальцем: — Как раз из-за этого. Он непонимающе свёл брови. Его начальница тяжело выдохнула и потёрла переносицу, явно пытаясь собрать мысли в кучу. — Послушай, [ *** ]... — она назвала его по имени, но прозвучало это натянуто. — Я ни в коем случае не хочу тебя обидеть, но давай начистоту. Если не знать тебя лично, ты кажешься крайне скверной личностью. Люди очень негативно реагируют на твой взгляд. Она говорила это и видела перед собой лучшее тому доказательство. Обычно при увольнении сотрудники злятся, негодуют, кто-то пускает слезу, кто-то, наоборот, радуется или относится с пониманием. Но человек перед ней просто смотрел. И от этого взгляда ей хотелось как можно скорее отвести глаза. Даже спустя два года совместной работы она редко решалась смотреть ему в лицо, где-то на подкорке опасаясь, что он в любую секунду сорвётся и бросится на неё. Он молча опустил голову, изучая узор на линолеуме. — Понятно. Она нервно сглотнула и поспешила закончить мысль: — Так как в ходе текущего конфликта инициатором выступал другой человек, ты можешь рассчитывать на компенсацию. Документы уже готовы. Услышав это, он снова поднял голову. На губах появилась вымученная, кривая улыбка. — Спасибо. Женщина поёжилась. Он смотрел прямо на неё, но она не чувствовала этого взгляда на себе. Скучающие, пустые глаза словно пробивали её насквозь, цепляясь за что-то далеко за спиной. Пик. Звук валидатора от пассажира позади вернул его в салон дребезжащего автобуса. Он прошёл по проходу, проигнорировав старушку с книгой и дремлющего рабочего, и опустился на свободное сиденье у заляпанного грязью окна. Натянул на голову капюшон, вставил в уши наушники. «Так вот что она обо мне думала», — мысль скользнула лениво, без особой обиды. Он опустил взгляд на выключенный экран смартфона в руке. Тёмное стекло отразило его лицо. Было ли оно сейчас грустным? Печальным? Да чёрт его знает. Он уже и сам забыл, как пользоваться мимикой без постоянного контроля. Каждая социальная ситуация, каждый новый собеседник требовали своей, конкретной физиономии. Собирать их приходилось по частям, словно конструктор. А без этого контроля... интересно, как оно вообще должно выглядеть в естественном состоянии? «Как же надоело», — подытожил он, бросив попытки разглядеть ответ в собственном отражении. Сколько раз он уже проходил этот цикл? Поиск работы, адаптация, увольнение. Можно ли вообще найти смысл жизни в этом круговороте? Вряд ли. Какая по счёту это была профессия? Что ещё он не пробовал? Нашёл ли он хоть что-то, что задело бы струны внутри, вызвало бы искренний интерес? Не-а. Ничего подобного. Лишь сплошное, непрекращающееся разочарование — как в окружающих людях, так и в остатках самого себя. Время текло. Или стояло на месте. За закрытыми веками не было ничего, кроме темноты, а в ушах — лишь заученный наизусть ритм музыки. Он почти провалился в привычное состояние полузабытья, когда сквозь басы прорвался далёкий, приглушённый звук. Крик. Пронзительный, полный животного ужаса. Он не успел его осознать, не успел даже испугаться. Лишь инстинктивно, на долю секунды, приоткрыл глаза. Мир за стеклом потерял очертания, смазавшись в единое пятно. Огромная решётка радиатора встречного грузовика неумолимо приближалась, заполняя собой всё окно, вычёркивая реальность. Скрежет сминаемого металла слился со вспышкой боли, которая тут же оборвалась абсолютной темнотой. Он очнулся не сразу. Пробуждение было похоже на медленное всплытие из бездонной, вязкой толщи воды. Не было ни боли, ни воспоминаний об аварии. Не было ничего. Просто осознание собственного существования. Он открыл глаза, но вокруг была лишь бесконечная, ослепительная белизна. Он сидел. Фигура, лишённая чётких очертаний, почти прозрачный силуэт, сотканный из ничего. Под ним был песок. Белый, мелкий, как соль, он уходил во все стороны до самого горизонта, сливаясь с таким же белым, пустым небом. Но небо не было пустым. Высоко вверху, там, где должна была быть стратосфера, по белому куполу расползалась гигантская, живая сеть. Фиолетовые молнии, беззвучные и холодные, непрерывно бежали по ней, сплетаясь в сложный, постоянно меняющийся узор, похожий на гигантскую нервную систему вселенной. А там, далеко за горизонтом, зияла тьма. Огромная, идеальная чёрная дыра с тонким, ослепительно-белым контуром. Она не просто висела в пространстве — она жила. Казалось, она втягивает в себя саму ткань этого мира: белый песок медленно, почти незаметно, струился к ней, а фиолетовые молнии в небе изгибались, устремляясь к её ненасытной пасти. Фигура сидела неподвижно. Внутри неё было так же пусто, как и в этом мире. Не было ни страха, ни удивления, ни любопытства. Лишь невероятная, всепоглощающая вялость. Не хотелось двигаться. Не хотелось думать. Не хотелось даже существовать. Хотелось просто сидеть и смотреть, как чёрная дыра медленно поглощает этот мир, а затем и его самого. Прошло время. Сколько? Секунда? Вечность? Здесь это не имело значения. Фигура не двигалась, погружённая в вечную полудрёму. Пейзаж не менялся, лишь фиолетовые молнии продолжали свой беззвучный танец в небе. Но что-то всё же изменилось. Чёрная дыра за горизонтом стала ближе. Совсем немного, но её белый контур стал чётче, а притяжение — ощутимее. Фигура вяло отметила это, без всяких эмоций. Просто факт. Ещё один пропуск времени, возможно, длиной в тысячелетия. Дыра стала заметно больше. Она уже не была просто точкой на горизонте. Она стала доминантой пейзажа, огромным чёрным солнцем, пожирающим свет. Фигура, всё так же неподвижно сидевшая на белом песке, начала замечать, как само пространство вокруг неё искажается, вытягиваясь в сторону гиганта. В её мыслях, медленных и вязких, как смола, промелькнула тень осознания. «Вот оно как…» Простое, безэмоциональное принятие. Он не знал, что это — смерть, переход, небытие. Он просто понимал, что рано или поздно его затянет в эту червоточину, и он исчезнет. И это казалось… правильным. Логичным завершением его бессмысленного существования. Прошла ещё одна вечность. Теперь даже пейзаж начал меняться под воздействием гравитации. Белый песок вокруг фигуры вздымался мелкими вихрями, устремляясь к горизонту. Сеть фиолетовых молний над головой трещала и изгибалась, словно натянутая до предела струна. Дыра была уже так близко, что её белый контур слепил глаза, а чернота в центре казалась абсолютной. И в этот момент на фигуре, на её призрачной, нематериальной поверхности, появилась едва заметная дрожь. Душа думала, что она готова. Что она устала. Что она хочет исчезнуть. Но что-то внутри, крошечная, почти угасшая искра, инстинкт, заложенный в основу всего живого, — всё-таки сопротивлялось. Это не было осознанным желанием жить. Это был первобытный, животный страх перед полным, окончательным небытием. Дрожь усилилась. Это была агония выбора, который душа даже не осознавала. Сдаться и быть поглощённой? Или… И в какой-то момент, повинуясь этому последнему, отчаянному импульсу, фигура медленно, с невероятным усилием, отвернулась от червоточины. Она посмотрела в противоположную сторону, в бесконечную белую пустоту. И потихоньку начала двигаться. Долгое время спустя душа всё ещё двигалась по пространству. Теперь её движения были более дёрганными, рваными. Она устала. Устала так, как никогда не уставала в своей прошлой, физической жизни. Это была не мышечная усталость. Это была усталость самой воли. Каждое движение сопровождалось невидимыми спазмами, каждое усилие, чтобы сделать шаг по вязкому белому песку, отзывалось болью в самой её сути. Она хотела остановиться. Хотела сдаться. Лечь на этот песок и позволить притяжению чёрной дыры, которая всё ещё зияла позади, сделать своё дело. Но что-то, та самая крошечная искра, тот самый иррациональный страх, двигало её вперёд, не давая остановиться. Она шла, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Шла, пока не почувствовала, что больше не может. Что следующий шаг станет последним. Что она сейчас просто… рассеется от истощения. И в этот момент, когда она уже готова была сдаться, она заметила его. Впереди, в идеально ровном белом песке, было что-то инородное. Люк. Он вёл вниз. Сам люк был сделан из странного, жемчужного дерева, его поверхность переливалась мягким, перламутровым светом, контрастируя с ослепительной белизной вокруг. Песок, казалось, обтекал его, не смея коснуться, словно люк существовал в другой реальности, лишь соприкасаясь с этой. Душа остановилась, глядя на него. Что это? Ловушка? Спасение? Ещё одна иллюзия этого безумного мира? После недолгих раздумий, которые свелись к одной простой мысли — «хуже уже не будет», — она подошла и, собрав последние силы, открыла тяжёлую крышку. Вниз вела темнота. Не та угрожающая чернота дыры, а просто… отсутствие света. Сделав последний шаг, душа зашла в люк. Она оказалась в другом пространстве. Абсолютно белом, но совершенно ином. Это был кабинет. Стены, пол, потолок — всё, казалось, было выточено из цельного куска безупречного белого мрамора, гладкого и холодного. Посреди комнаты стоял такой же белый мраморный стол, а за ним, в элегантном белом кресле, сидел мужчина. Он был статным, с идеально уложенными белоснежными волосами и аристократическими чертами лица. На нём был безупречно сшитый белый костюм. В руке он держал белую фарфоровую чашку, из которой пил тёмный, почти чёрный кофе. Он поднял глаза на вошедшую душу. В его взгляде не было ни удивления, ни интереса. Лишь вселенская, безграничная усталость и лёгкая скука. Он сделал последний глоток, поставил чашку на стол и, откинувшись на спинку кресла, издал тихий, протяжный, полный лени вздох. — Аххх…