Все, что осталось после

      Ему суждено было сгореть под тяжестью миллиона ядер пламени, рассыпаться на части и возлечь костями на этой земле, став её пластом и основой.       Он не представлял, даже не мыслил о том, чтобы быть частью этого мира, цветущего, вновь живого, такого болезненно безобразного в своём превосходстве. Но теперь, стоя под бесконечным голубым небом, смотря на палящее солнце, ощущая шелест ветра и шорох травы… Он не чувствовал ничего, кроме всемирной усталости, кроме тяжести собственного тела, выжженного и собранного миллионы раз. Кроме ощущения такого же выжженного и уставшего разума и души, в нём не было ничего.       Долгожданная, настоящая эра воскрешения наступила… Только отчего же он не ощущает себя её частью? Почему же ощущал себя лишним, забытым, всё ещё уставшим… Таким, точно покоя долгожданного не принесла она. Таким, словно места в этом новом цветущем мире для него не было, ни единого уголка… Кроме…       Он вернулся в Элизию Эйдес с тлеющей надеждой, с призрачным желанием увидеть родное лицо, дома и широкие золотистые поля. Ощутить то самое позабытое и давнее, нечто человеческое… То, что делало его ранее Фаеноном. Но был ли Фаенон теперь? Разве не стоял сейчас в мире Каослана вестник хаоса и разрухи? Разве не он множество раз рушил и собирал мир? Вот этими вот руками ломал всё, что было ему дорого, убивал всех, кто был ему дорог. Разве не эти руки погрязли в грехе и крови его собственных товарищей… И так раз за разом, цикл за циклом.       Эра воскрешения настала в мире, циклы закончились, и вместе с тем их проклятье пало… Он знал это. Ощущал неким шестым чувством, а, быть может, это всё потому, что воздух стал легче? … Быть может, потому что единственным напоминанием бесконечной трагедии стала его родная Элизия Эйдес… Всё такая же разрушенная, всё такая одинокая… Всё такая же забытая, с покосившимися домами, с только прорастающими золотыми колосьями, всё такая же одинокая, как и тогда, когда они с Киреной покидали её. Лишь земля больше не горит, лишь кровью и телами она больше не окроплена. Но ощущение гибели не ушло, казалось, засело где-то далеко под землёй, впиталось в её пласты. Ощущение гибели витало и в воздухе, тяжкое, точно дым.       Но тем не менее одинокая, всё такая же не изменившаяся Элизия Эйден казалась ему самым верным пристанищем, если не местом, где он мог бы себя похоронить.       Первым делом он обходит её всю, не ощущая ни боли в ногах, лишь щемящую тоску в сердце… Если сердце у него осталось. По ощущениям нет, лишь чёрная бездна, трепещущая по краям. Он осматривает безлюдные улицы, вспоминая, как ранее эти самые улицы были наполнены людьми и голосами, громкими, яркими. Теперь же Элизия непривычно тиха и безлюдна, лишь призрак трагедии и воспоминаний обитает здесь. Напоминание таится в чёрной земле, местами почти такой же обугленной, без травы и цветов. Просто пласт грязи. Тоска таится в пустых покосившихся домах, старых, давно нежилых. Тоска ощущается и в широком золотом поле, одиноком, сияющем золотом на солнце. Когда-то на этом самом поле они играли с Киреной. Когда-то они сидели на качелях под большим размашистым дубом и смотрели в безмятежное голубое небо. Сейчас же это небо такое же голубое… Только отчего же оно кажется таким печальным, таким безмерно далёким? Быть может, потому что сейчас Элизия Эйдес пуста и безлюдна? Быть может, потому что сейчас в ней нет никого, кроме него самого? Быть может, потому что Каослана сам не более чем призрак? …       Элизия Эйдес давно сгинула, сгорела в пламени ненависти и пожара. И горела после тысячи раз от его собственных рук.       Тем же вечером он приходит в свой старый дом. Тяжело садится на скамью перед дверью и смотрит в мрачное небо. И засыпает точно так же, облакотившись головой о стену, прикрывая глаза.       Тьма не поглощает его, как следовало ожидать. Тьма давно живёт в его сознании, лишь более плотной становится, более вязкой и тягучей, как болото. Тьма его больше не пугает. Потому нечего бояться. Он и так сотворил множество ужасного и отвратительного, сам выжег из себя весь страх и боль.       Только вот… Почему же во сне, в том лёгком и мимолётном, сердце его щемит? Почему же при виде родных розовых волос, широкой ласковой улыбки и добрых больших глаз ему становится так невыносимо? Разве не должно его сердце давно истлеть, разве не должен был он потерять все свои чувства, все свои привязанности.       Тем вечером ему снится Кирена. Вся такая же яркая, улыбающаяся. Вся такая же маленькая и нежная в своей юности. Она подходит ближе, касается его щеки кончиками пальцев, и кожа её холодная-холодная, точно лёд.       Кирена улыбается, и при улыбке её глаза щурятся. —Ты сделал всё, что мог, — голос не более чем шум ветра, просачивающийся под кожу, пронзающий разум. —Теперь тебе пора отдохнуть.       У него нет сил двигаться. Но желает прижаться к чужой руке крепче, желает обнять маленькое тело и вдохнуть тот сладкий запах полевых цветов. Но вместо этого его губы изгибаются в усталой улыбке. —Мне кажется, что всё это сон. Завтра я проснусь вновь в очередном цикле…. Будто завтра мне снова придётся воевать за ядро пламени… Снова убить всех.       Кирена тоже грустно улыбается, в её ясных глазах скользит печаль. —Наш дорогой друг помог. Больше ты не будешь страдать, — о мыслях о Стелле в груди на миг так же потеплело. Если бы не этот маленький странный человек, не этот герой, решивший остаться с ним, спасти его, смог бы он оказаться здесь? Смог бы увидеть новую эру собственными глазами, смог бы выбраться из череды горести и циклов? —А ты? — выходит не более чем немой вопрос, лёгкое шевеление губ, звука, которых так и не проронили.       Кирена тихо и ласково смеется, прижимает руки сильнее к его щекам, баюкая их. —И я.       Она более ничего не говорит, не обещает о долгожданной встрече, не обещает нового утра. Но дарит то самое спокойствие, которого ему так не хватало. То самое тепло, старое и позабытое.       Но даже тогда он не может не думать о том, принадлежит ли это тепло ему… А не Фаэнону, старому и доброму Фаэнону, кем он был когда-то?       Он с усталостью и смирением ожидает, что на утро всё повторится вновь. Он ожидает увидеть своё прошлое, трагедию и череду смерти. Ожидает увидеть горы трупов, чёрную прогнившую землю, но точно не ясное солнце и небо. Точно не шелест травы, мягко касающийся его рук, увитых шрамами. Он ожидает всего чего угодно, а потому, когда видит тихую и безликую Элизию Эйдес, он на миг теряется, не верит. Не знает, что ощущать и что чувствовать. Но вот она, Элизия, с её полями и одиночеством, витающим в каждом уголке. Вот она, Элизия, с её ласковыми ветрами, и её могильной тишиной, которую не разбавляют даже пение птиц. Вот она такая, какой он никогда не помнил. Быть может, если только в те разы, когда ещё мог наведываться на её земли. В те редкие минуты, когда бремя Спасителя давило на плече несоизмеримо ношей, а тоска по родным краям становилась ещё более удручающей и жестокой.       Но тишина оказывается для него не меньшей пыткой. Он должен был привыкнуть к этому ощущению, безрадостному и угнетающему. Но на душе отчего-то тяжело, пусто. Неожиданно было осознавать, что в сердце его всё ещё есть отголосок прежних эмоций. Тех самых крох, которых не было у похитителя пламени. Но даже их не хватит, что бы воскресить прежнего Фаенона, жизнерадостного, стремящегося достичь высот и отомстить.       Но теперь… Теперь этот новый мир его гнетет ещё больше, чем старый. Этот новый мир такой непривычный, далёкий, такой одинокий в своей пустоте и тяжести. Этот новый мир кажется ему нереальным.       Каослана проводит дни на поле, пытается копать землю, выращивать саженцы, переводить дорогую Элизию в норму. Сделать её хотя бы на часть похожей на нечто прежнее, на то, чем она была ранее. Он проводит дни под палящим солнцем, обжигающим его кожу… Но только ли солнце жжет его плоть? Разве это не его оболочка, если не его выжженное нутро, горит все это время?       К обеду он садится на качели, раскачиваясь из стороны в сторону. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Качели скрипят, почти тихо поют, напоминая о его детстве. О Кирене, которая так любила качаться на них, напевая незамысловатые песни, простые мелодии, да улыбалась так мягко и нежно, что всякий раз он не мог отвести от неё взгляда. Но теперь на этих старых качелях сидит он, сутулый и уставший. Он сидит не долго, лишь какое-то время. После поднимается вновь, обходит всю Элизию, прежде чем взяться за свой старый деревянный меч. Меч в руках кажется шершавым, лёгким, по-детски наивным. Когда-то он мечтал стать героем, когда-то он мечтал спасать. Но вышло ли это? Нет. Героем он себя не считает, но чудовищем — возможно.       Он работает и тренируется до самого вечера. Только для того, что бы разум опустел, чтобы мысли перестали его тревожить. Но даже это не работает.       Мысли в голове пищат тараканами, роются и скребутся о его мозг.       Ночь проходит неспокойно, уснуть он не может. Зато может вглядываться в темноту, прижимая к ноющей грудной клетке руки…       Иногда ему кажется, что сердце его не бьется, что он давным-давно мёртв.       Иногда ему кажется, что все это лишь длинный сон, завтра он проснется, и все вновь продолжится…. Начнется с самого начала.       Иногда ему кажется, что он не дышит.       Дни проходят медленно и мучительно, однообразно.       И каждый раз он ожидает, что завтра не наступит никогда.

***

      Он наблюдает за тем, как по рукам растекается кровь. Горячая, всегда такая обжигающая. Он слышит крики, сотрясающие воздух, режущие его нежное сердце от очередной потери.       Первая смерть — самая печальная, самая болезненная, и Фаенон понимает это, ощущает в том, как сжимается его сердце, как слезы текут по щекам. Он не может смотреть на труп титана… Его коллеги, его друга. Не может видеть, что сотворил, какое разрушение принёс в мир.       Фаенон смотрит на свои руки, погрязшие в золоте.       Смотрит на парящее ядро пламени.       Первое ядро обжигает нутро.       Двенадцатое сжигает его тело.       Фаенон просыпается в огромном широком поле, золотом, сияющем на солнце. Но этому голубому небу он не верит. Не верит ни своим глазам, ни своим чувствам, только пустоте, расползающейся внутри.       И дни продолжаются одинаково, одинаково медленно и размеренно, почти ничем не меняясь… Каослан не знает, что думать, не знает, что делать ему дальше в этом новом мире. Есть ли место для него здесь?       Ответ приходит сам собой.       Каослана вспоминает, как оказался на улицах Охемы, всё таких же пышных, всё таких же прекрасных и тонущих в солнце и людях. Со всех сторон эти самые улицы наполнил гомон людей, неведающих ни боли, ни страдания… Ни ненависти. Той самой горячей и расползающейся во все стороны. Эти люди просты и счастливы… Каослану стало не по себе в этот же миг, в груди что-то застыло, свернулось комом, а после яростно обожгло. Он помнил, как отпрянул от мимо проходящего человека, который случайно задел его плечом, как невыносимо было слышать голоса людей. Как тяжело было ему стоять на площади, окружённым всеми… И в то же время быть одному.       Тогда он ощущал себя потерянным. Лишним.       А после взгляд его зацепился за знакомые фигуры.       Аглая всё такая же гордая, всё такая же прекрасная и собранная, лишь глаза её более не казались такими пустыми, туманными, лишь улыбка, на первый взгляд навязчивая и язвительная, не была такой же, как ранее… Натянутой, точно каждая эмоция для неё была глуха и забыта. А рядом с ней стоял профессор Анакса… Ничуть не изменившийся, кроме, должно быть, второго глаза, не скрытого более повязкой. Кроме того самого нарочито раздраженного выражения лица… Которое читать было ещё легче.       И Каослана бы усмехнулся с этой картины. Если бы профессор Анакса узнал, что вот так вот просто будет говорить с Аглаей… Подавился бы желчью. Но они стояли рядом, знакомые, пусть и язвительные, говорили тихо, переглядывались теми самыми вызывающими гордыми взглядами, сейчас казавшимися не более чем дружеским укором.       Каослана вздохнул, только после заметив, что затаил дыхание. Сжал крепче руки, впиваясь когтями в ладони. Закрыл на миг глаза, а после спокойно развернулся, неспешно удаляясь прочь.       Пустота в душе, казалось бы, разрослась, обращаясь трупным смрадом.       Здесь ему не место. Нигде, где есть люди, ему нет места. Ни теперь, когда он ощущает себя разве что чудовищем.       Больше он не наведывается в город, и никуда более. Старался не думать о златиусах, о товарищах, которые стали ему семьёй. Он старался отстраниться от этих мыслей. Жить так же, как прежде… Но ради чего теперь ему жить, если даже Элизии больше нет?       Так вот она какая, цена спасения мира…       Должно быть, это его расплата за всё совершенное.       Должно быть, так и должно быть…       По крайней мере, пусть остальные будут счастливы и любимы. Ему ничего более не нужно.

***

      Его тело горит, изнывает. Оно должно истлеть и сгнить, но почему-то кожа всё такая же плотная, облегающая кости и органы. Почему-то не пахнет гниением, только лёгким весенним ветром и колосьями. Почему-то этого ничего нет.       Так откуда же берётся вся эта странная боль, всё это жжение?       Быть может, всё из-за ядер… Но разве не сгорели они вместе с его телом в тот самый последний раз, когда он умирал?       Каослана не знает на это ответов. Не знает, почему ещё не решился убить себя, продолжая жить и мучаться памятью. Не знает, почему живёт в Элизии и дальше, пытаясь её обустроить, не знает, чего ждёт. Потому что ждать ему нечего более.       Но всё же… Но всё же…       Он вздыхает полной грудью, хотя воздух трупам и не нужен. Смотрит на палящее солнце, сияющее над горизонтом, на то, как мягко падают его лучи на воду и как безмятежно выглядит берег в этот самый миг. Ему бы тоже хотелось ощущать себя так же безмятежно и радостно, возможно, было бы лучше, не помни он ничего из прошлого. Не помни он все эти мучения.       Но он всё ещё здесь. Всё ещё не решившийся ни на что.       Позади Элизия мягко дышит, шелестит листвой и травой, она баюкает память и лелеет существование. Элизия Эйдес одинока, всё ещё одинока и забыта. Сколько бы дней ни прошло. И, быть может, только ради неё он остаётся здесь, становясь её единственным жителем.       В конце концов, без него память об Элизии захиреет. В конце концов, погибнет он — погибнет всё, что было прекрасного в ней. Но, разумеется, он просто утешает себя этой мыслью.       Он ожидает, что день продолжится ровно так же, как прежде. Ожидает, что его вновь встретит одинокая деревня, её старые забытые фасады и тень печали, скрытая в каждом уголке… Тень гибели.       Но удивленно вздрагивает, замечая всполох красного. На миг Каослане кажется, что всё это не более чем плод его больного измученного разума.       Трибби… Всё такая же маленькая, всё такая же… Глаза у неё большие и добрые, ах, сколько раз его маленькая наставница заботилась о нём, сколько раз заставляла отдохнуть, когда тело его было на пределе, измученное тренировками. Сколько раз она смотрела этим самым добрым взглядом на него.       Внутри у него что-то неприятно шевелится, совсем слабо, более подобно эху. Но он цепляется за это нечто, пытается расковырять давно позабытое чувство боли, почти погибшее под горем одиноких дней.       Он вздыхает. Трибби поднимает глаза выше, удивлённая, лишь слегка. Но больше в её взгляде читается понимание и любопытство.       Каослане желает сделать шаг ближе, обнять наставницу, но сил на это нет.       Силы его покидают и вовсе, когда он слышит обманчивый детский голос. — Мы видели это поле во сне, — глаза моргают, смотрят на него. — И тебя, Снежок, мы видели во сне.       Он всё же не сдерживается, вновь резко выдыхает. Надежда на этот мир теплится в груди слабой мерцающей звездой средь остальной бездны. — Кто ты? И почему здесь больше никого нет? — наивный почти детский вопрос.       И звезда тут меркнет так же, как и зарождается. Разумеется, его не помнят. Хотя так даже проще. Когда он решит уйти, прощаться будет не с кем.       Губы Каосланы складываются в дрожащую тонкую улыбку. — Меня зовут Каослана. И это мой дом.       Трибби кивает, её лицо озаряется печальной улыбкой. — Должно быть, тебе здесь очень одиноко.       "Очень", — хочется сказать ему.       Но вместо этого с губ слетает лёгкое: — Вовсе нет.       Он не знает, что сказать, не знает, что ему стоит делать дальше. Каослана лишь и может смотреть на его наставницу, в её добрые глаза. Всё ещё может ощущать себя… никак. И пусть лёгкий оттенок тоски, точно тень, скользит по сердцу его, это не заполнит его пустоту, не сделает его человеком.       Смотря сейчас на Трибби, он уверяется в этой мысли лишь сильнее.       Каослана вновь улыбается, более спокойной, более радушной улыбкой, пусть и пустой. Кончики его пальцев холодеют, в душе разрастается жар. Но он терпит. Хочется что-то сказать, вспомнить о былых временах, но с чего начать и стоит ли? Разумеется, нет. Всё, что было, должно остаться в прошлом, так он решил ещё тогда, когда пришёл в Охему.       Ветер, вторя его ощущениям, горько завывает. Тучи сгущаются, и впервые Элизиум Эйдес становится мрачной, впервые она кажется ещё более погибшей, точно потемневшее от времени золото.       Первая капля дождя падает на кожу, тут же обжигает. — Если вы не против, вы можете остановиться у меня в доме.       Слова кажутся чужими, кривыми и неказистыми.       Но Трибби не замечает этого, лишь ласково улыбается. И протягивает свою крохотную руку к нему. Так доверчиво тянется… Совсем как ребенок. Пусть таковой она никогда и не была. От этого вида Каослане становится лишь хуже.       Хуже становится и тогда, когда он осторожно берёт её руку в свою большую. Да тут же обжигается, кожа тут же начинает зудеть, жечь огнём адским. Каослана вздыхает… В конце концов, нести ядра пламени было сложнее… В конце концов… — У тебя, Снежок, очень холодная рука. Тебе холодно?       Каослана качает головой, не в силах ничего сказать.       Они проходят чуть дальше, заходят в дом, в тот самый, где когда-то жила Кирена. И всё в доме остаётся прежним, не тронутым. Лишь убранным от пыли… Да и честно, пыли здесь тоже не было особо. Всё было застывшим, словно дом этот, как и все прочие, покинули совсем недавно.       Трибби оглядывается, явно рассматривает сундуки и подушки, расписные вазы. — Красиво.       Он кивает. Всё такой же безмолвный. Провожает наставницу наверх, стелет ей постель, и от слов благодарности становится совсем тоскливо. — Снежок… Ты можешь со мной остаться здесь? Я не люблю грозу, — она выглядит виноватой, чуть напуганной.       И Каослана думает о том, какая бедная теперь жизнь у её наставницы. Надеется на то, что его наставница сейчас счастлива, что она живёт своё самое лучшее время.       Он кивает. Садится на пол рядом. И сидит до тех пор, пока чужое дыхание не стихнет.       В ту ночь он не сомкнул глаз.       В ту ночь огонь в нём не трезвом начале вновь возгораться, казалось бы сжигая давно забытое старое окончательно. Или разъедал его… — Я обязательно вернусь, — на утро говорит Трибби.       Каослана молчит. Провожает маленькую фигурку взглядом и вновь отворачивается к полю.       Солнце сияет ярким холодным светом.

***

      Он просыпается в поту. Горло болит от крика, руки дрожат, а слезы… А слёз нет. Лишь нечто обжигающее внутри. Он кривится, хватает ртом воздух, пытается вздохнуть. Но ничего не помогает. Лишь хуже становится.       Ему кажется, что ядра пламени вернулись. Они гремят в его нутре, сжигают плоть и разум. Так же, как и раньше.       Каослана оттягивает волосы руками, утыкается головой в колени. И смотрит пустым взглядом в пол, в то самое место между сундуком и книжной полкой.       Ему бы хотелось услышать голос своего героя, услышать хоть слово поддержки. Только он всегда помогал ему справляться со всем этим. Теперь же Фаенона нет. Есть только он — не мертвец и не живой. Лишь вестник прошлого и забытого, вестник разрушения и боли.       Грудную клетку обдало жаром. Нечто всколыхнулось и тут же треснуло! Возможно, наконец разбились остатки его души, или сердца.       Тишина комнаты не помогала. Она окутывала со всех сторон, давила на плечи. И стало ещё хуже, чем было тогда, когда на него свалилось бремя Спасителя. Когда каждый смотрел на него свысока… Или с надеждой. Когда каждый… А что каждый, что было потом?       Память зыбкая, она расслаивается. И вместе с ней расслаивается сам Каослана. По ниточке распускается, как неудачный шарф.       Только вот новый шарф не связать, ибо нити уже непригодные, слишком разодранные, слишком старые и некрасивые. Плешивые. Из такого клубка не связать ничего. Каослана усмехается от этого сравнения. Наконец поднимается с постели. Правда, на душе легче не становится. Всё так же тяжело. Но это уже не важно. У него всё ещё есть дела в поле, ему всё ещё нужно работать. Всё ещё хочется возродить то давно умершее старое…       Разумеется, он всего лишь пытается убедить себя в этом. Отсрочивает то, что должен сделать… Проститься со всем миром.       В конце концов, чёрная жатва настала, и от Спасителя нет проку. Тем более от такого изломанного и сгнившего.       Да и был ли он спасителем вообще?       Он смотрит на руки, усыпанные чёрными трещинками… Эти руки предназначены лишь для того, чтобы разрушать.       Каослана вздыхает, оглядывает Элизию в очередной раз. Смотрит на дом старосты, на дом малышки Лирики. Эта забавная девочка всегда прибегала к нему, дарила цветы и венки. Всегда любила послушать его истории, особенно про героев. Она частенько любила наблюдать за ним, когда он вырезал фигурки из дерева.       Вздох срывается с губ. И он отворачивается, бредя в поле…       К обеду, когда ещё одна часть поля вспахана и засеяна, он присаживается у клёна, облокотившись о ствол. Смотрит на пока ещё голую землю… Как скелет трупа. Совсем скоро она вновь зацветёт, оживет. Станет такой же прекрасной, как и раньше.       Его взгляд метнулся к чистому безоблачному небу, к надгробиям домов, к пустой земле… И к фигуре в тёмной мантии. Каослана вздрагивает, выдыхает. Напрягается. И тут же вскакивает на ноги. Не кажется ли ему это?       Подходя ближе, он всё больше сомневается в своём рассудке. Вчера была Трибби, сегодня… — Профессор Анакса, — беззвучно шевелятся губы.       И человек впереди оборачивается, словно слышит его. Смотрит на него удивлённо, лишь доли секунды. Прежде чем его лицо становится таким же бесстрастным, как и всегда.       Фаенон бы усмехнулся. Обязательно бы отметил этот день, когда лицо его дорогого профессора скривилось, показывая нечто большее, чем спокойствие.       Ха, чего стоит вспомнить их дебаты. Где каждый отстаивал свою точку зрения. Где профессора Анаксу раздражало каждое его слово, и в то же время он несомненно поощрял его споры… Сколько бы раз он ни срывал таким образом занятие.       Профессор Анакса хмурится, оглядывает его с ног до головы. — Удивительно, что здесь кто-то есть. Я думал, Элизиум Эйдес давно вымерла. — Так оно и есть. Она мертва, — говорит Каослана, бесстрастно смотря в сторону. На миг все вспыхнувшие чувства вновь притупляются. Минутное узнавание и шок сменяются тихой тоской.       Профессор Анакса, разумеется, его не узнаёт. В его взгляде нет ничего, кроме любопытства и страсти ученого. Он не менялся никогда. Каждый цикл был всё таким же, и даже сейчас в новой эре не изменится. Это видно по его горделивой осанке, по прищуру глаза, по холодному лицу.       Он первый нарушает молчание. — Профессор, не ожидал увидеть вас здесь. Мне казалось, вас мало интересовала Элизия Эйдес. Неужели вы нашли время изучить её руины? — хрипло говорит он, усмехаясь.       Профессор Анакса хмурится сильнее. Оглядывает его пристальным, нечитаемым взглядом. — Ты знаешь меня.       Каослана хмыкает, подёргивает плечами, да взгляд отводит в сторону. — Знаю.       Анакса ничего не говорит, и молчание затягивается. Становится густым, тяжёлым.       Каослана же краем глаза оглядывается на профессора. В голове его мелькают тысячи сцен. Это был его первый наставник, почти что родитель… Тем его считал юный Фаенон, недавно лишившийся своего дома. Впоследствии привязанность росла, укреплялась. И со стороны профессора эта привязанность так же была заметной. В том, как часто он нагружал его работой, не с целью завалить или же наказать, а с целью того, чтобы он мог вкусить плод знаний, ибо знания — это такое же острое оружие, как меч, если не острее. Он частенько заботился о нём, когда тот переутомлялся. Пусть на заботу это было и не похоже. Он позволял ему больше, чем остальным, и в то же время спрашивал так же… Больше, чем с остальных.       Но Фаенон никогда не жаловался. Всегда старался всё выполнять, всегда старался всё делать, сколько бы работы ни было. Потому что работа помогала ему отвлекаться от мыслей, от тяжести бремени, нависшего над ним. От тяжести "спасителя", впивающегося в кожу по самые кости. — Пророчество — это глупости. И люди зря год из года верят в него. Глупы в том, что надеются лишь на одного человека, — так однажды сказал он.       И Фаенон запомнил эти слова. Часто вспоминал о них в самые трудные минуты. Они отрезвляли, придавали сил, они делали его чуть живее… Когда-то. Сейчас же эти слова глухо откликаются в бездне души. — Я знаю многое. И могу рассказать вам, если вы желаете. Вопрос в том, хотите ли вы лёгкие ответы? — он лукавит, играется со словами, как прежде. На миг даже ощущает себя прежним Фаеноном.       Но лишь на миг.       В другой миг, стоит только столкнуться со спокойным, задумчивым взглядом, тело его содрогается от яростной, горькой мысли:       "Если вы вспомните всё, как обещали себе когда-то, будете ли вы и дальше видеть во мне человека?"       Профессор Анакса усмехается, взгляд его становится мягче, любопытнее. На миг кажется, что в нём скользит доля узнавания. Но лишь на миг. — Кто бы ты ни был. Но ты прав. Ответы всегда интереснее искать самому.       Они проводят этот день вместе. Каослана на поле, занимается его удобрением. Анаксагор расхаживает по Элизии, изучая её и периодически что-то записывая в свиток. В тот день одиночество так же меркнет, оседает куда-то вглубь земли, более не дышит ему в затылок. Просто понимание, что кто-то рядом с ним, придаёт ему спокойствия…       Пусть даже если это и плод его воображения. Анаксагор уходит так же незаметно, как пришёл, не оставив после себя ничего.       И Каослана сомневается… А действительно ли он здесь был?       В конце концов, Элизия Эйдес — забытая земля. В конце концов, она слишком далеко, чтобы вот так вот просто могли её посетить.       В конце концов, дальше становится только хуже.

***

      Тихие шаги он слышит сразу. Ощущает присутствие рядом… Уже напрягается чисто рефлекторно. Но тут же вздыхает, пожимая плечами.       Ивы склоняются под натиском ветра, шепчут о чём-то своём. А солнце ласкает их мягкими тёплыми лучами.       Каослана вздыхает, растирает разгорячённые руки, трещины бегут ещё выше, достигая локтей. Неужели это конец? Неужели действительно в этой новой эре ему нет места? Горькая, уставшая мысль посещает разум. Он качает головой. Оборачивается, видя, как тень незваного гостя скользит за ворота.       Он тихо усмехается, скользит следом, так же тихо и безлико.       Цифер примостилась у сундука, она хрипло смеётся и приговаривает: — Здесь явно должны быть сокровища, раз об этой земле никто не слышал ранее.       Крышка сундука открывается, обнажая лишь груду старых вещей. Уже давно выцветших, полных заплаток. Цифер разочарованно вздыхает, перебирая ткани.       И Каослане почти становится её жаль. Пробраться так далеко, чтобы не увидеть ничего. Должно быть, разочаровывающе. — Я могу тебе показать настоящее сокровище.       Цифер грациозно поднимается, оглядывает его тем самым хищным взглядом. На её лице скользит недоверие, замешательство и интерес. — Да? Какое заманчивое предложение, красавчик. Жаль, что доверия ты у меня не вызываешь. Неужто хочешь меня обмануть?       Каослана пожимает плечами. Разворачивается, но пройти далеко не успевает. Его тут же останавливает окрик. — Я в деле, красавчик. Веди. Но даже не смей меня обмануть.       Он бы усмехнулся от того, насколько Цифер предсказуема и знакома ему. Он бы улыбнулся от того, насколько соскучился по её шалостям, по её весёлому нраву. Он бы обязательно предался воспоминаниям в любой другой миг и рассмеялся так громко, как только мог. Но смех застрял в горле, оцарапал и изранил.       В конце концов, он давно разучился смеяться и плакать. Как минимум пару тысячных циклов назад, если не миллионов.       Они идут недолго, всего лишь по небольшой улочке, заворачивают к качелям, мерно раскачивающимся из стороны в сторону, по извилистой тропинке к дубу. Она пролегает через его большое ветхое дупло. Страна фей выглядит заброшенной, ведь ни одной феи и Светлячка давно нет. Она выглядит болезненной. И даже кажется, трава посерела вокруг. Она хрустит под ногами, выжженная пламенем.       Шаги Цифер раздаются позади. Это успокаивает в некоторой степени.       Каослана останавливается перед домиком старейшины. Тоскливо осматривает сгнившую дверь, тусклые фонарики. Из этого места давно ушла жизнь. Губы сжимаются, а руки тянутся к той самой двери, чтобы в скором времени достать небольшой ларчик.       Каослана на него не смотрит, лишь подушечками пальцев поглаживает резьбу. Сам вырезал этот ящик, не спал ночами, всё мастерил, лишь бы Кирене было приятно. И каким же счастливым потом он себя ощущал, когда видел её улыбку.       Цифер наклонилась ближе, облизала пересохшие губы, должно быть, от нетерпения. И глаза её тут же засияли ярче, стоило ему протянуть ей ларец.       Она одним ловким движением открыла его… и застыла, явно растерявшись.       Каослана знал, что там находится. Всего лишь парочка вырезанных деревянных фигурок, сделанных им. Давно завядший цветочный венок, сплетённый Киреной. И колода карт, сделанная ею же. — И где же тут сокровища? Ты всё же меня обманул!       Каосална не смотрит на неё, отводит взгляд, на миг погрузившись в воспоминания. Вспоминая то самое первое гадание. Да тут же горько усмехается. … Спаситель… Спаситель явно не он, ибо спасти никого за миллионы циклов так и не смог. Зато смог столько же раз всё разрушить, не придумав другого решения. Кирена ошибалась, всегда ошибалась в своей вере в него. Всегда ошибалась и тогда, когда они были детьми, называя его героем, самым смелым мальчиком. Всегда ошибалась…       Он вздыхает, только вспомнив о ещё одном человеке рядом. — Это тоже сокровище, самое ценное, что здесь есть, — голос его на миг дрогнул, — не всё, что блестит, золото. Ценнее золота только память.       Цифер недовольно щурится. Кривится, явно неудовлетворённая таким ответом. Но ларец не закрывает и не убирает его прочь, лишь принимает к себе ближе. — Ты можешь его себе забрать. — Что за глупости, — ворчит она. — Здесь нет даже монет.       В конце концов, ларец она забирает. И уходит… Быстро убегает прочь, отчего виднеются только её пятки в золотистых туфлях.       Цифер никогда не меняется.       И это осознание кажется ему болезненным.       Потому что никто не изменится, он уверен в этом. Так почему же изменился он? Почему же он не забыл ничего?       Не будь у него памяти, было бы ему легче сейчас дышать этим тяжёлым воздухом?

***

      Со временем он начинает ждать этих встреч. Гадать, кто же придёт дальше. Поддаваться своему разуму в этой игре, где он единственный проигравший. Иногда ему становится больно от осознания, что, быть может, всё это нереально, быть может, всё это не более чем плод его воображения. Но та вторая часть, тоскующая по чужому обществу… по присутствию своей семьи, не даёт ему покоя. Ранит и терзает, только сильнее, стоит только вспомнить, как много раз он причинял им боль, как много раз убивал, слышал их отчаянные крики, видел искажённые лица.       В конце концов, даже если Каослана делал всё ради спасения, это не оправдывает его жестокости. Ибо он всё разрушал, разрушал и разрушал…       Цикл за циклом только и делал, что разрушал все их жизни, мир и самого себя. Тлел и горел по новой. Тлел и горел…. Тлел и горел…. А теперь пришло время догорать. Исчезнуть с лица земли.       Должно быть, эти воспоминания не более чем отсчёт до его конца.       Он ждёт эти встречи с замиранием, с волнением, или нечто таким, что трогает и колонизирует внутреннюю пустоту.       И может успокоиться только тогда, когда видит знакомые черты лица. Когда видит живых и невредимых… Таких же, как когда-то давным-давно.       Гиацинта и Кастория стоят в поле. Растерянно оглядываются, жмутся друг к другу… и держатся за руки, не боясь проклятья. Каослана прикрывает глаза, ощущая удовлетворение от этой сцены. Он всегда мечтал подарить Кастории столько же тепла и заботы, сколько обычно дарила ему она. Он всегда мечтал её вот так вот просто обнять, утешить её боль, так же, как могла утешить она его словом.       Он помнит, как они часто обменивались маленькими милыми вещами, как порой сидели через пару ступеней на лестнице и смотрели на звёзды. И говорили о прочитанных книгах. Он даже вырезал для неё небольшую коллекцию фигурок химер, чтобы она помнила о нём, чтобы ей было не так одиноко.       Кастория была для него другом и сестрой. Иногда она напоминала ему Кирену, что так же сильно любила читать и различные милые вещи.       Кругу напоминала ему и Гиацинта, маленькая, на вид совсем нежная, ровно до той поры, пока её не разозлить, пока не затронуть тех, кто ей дорог.       В каждом цикле находились те, кому не нравилась его роль героя, кто презирал и порицал его, кто просто ненавидел за факт существования.       Каждый раз Гиацинта защищала его, упёрто твердила одно и то же: — Он делает всё, что в его силах, а что делаете вы, кроме того, как чешете своими бесполезными языками?       Кирена была такой же своенравной местами. Отстаивала свои права и защищала тех, кто был ей дорог. И видя её черты в них, Фаенон не мог не заботиться в ответ.       Каослана моргает, вновь смотрит на девушек, напряжённых и удивлённых. И их глаза на миг встречаются. — Почему мне кажется, что мы встречались? — задаёт вопрос Кастория, нервно поправляя складки нежно-фиолетовой блузы.       Каослана не улыбается, пусть и пытается. Но улыбкой это не назвать, лишь подёргивание губ. Как жаль, что вместе с новой эрой его эмоции не переродились. Остались где-то там, на первых циклах. — Может быть, потому что мы встречались ранее? — Несмотря на шутливый тон, слова его тяжёлые. Они повисают в воздухе и тут же тают.       Каослана подыгрывает своему воображению, получая почти болезненное удовлетворение от этого маленького акта прощания.       А потому он ведёт их по Элизии Эйдес, показывая каждый скромный закуток. — Мы были знакомы? — доносится глухой голос Гиацинты.       Каослана усмехается. — Когда-то давным-давно.       Когда-то давным-давно…. Но сколько же теперь прошло дней… Он потерялся в счёте. И считал ли вообще?

***

      Внутренняя дыра осыпается порохом на землю. Гниёт, развевается. Тело со временем тяжелеет, и он всё больше ощущает себя трупом. Живым, всё ещё движущимся, но трупом. Так же, как ощущал себя всякий раз в конце пути, будучи похитителем пламени.       Каослана не улыбается, но смотрит в небо: серое, тусклое, безразличное.       Элизия Эйдес даже так ощущается более живой, почти такой же, как прежде. Теперь почти вся её земля усеяна колосьями. Более нет голых проплешин, теперь и дома не выглядят такими старыми и заброшенными. Напротив, он как мог привёл каждый в порядок. Починил сломанные качели и скамейки, привёл в порядок каждую комнату, оставив в каждом доме по букету цветов — что стали знаком некоего прощания и раскаяния.       Почти всё готово. И тело его тоже почти готово, почти сдалось от усталости.       Жить в мире казалось не менее тяжело. Пытаться жить там, где тебя никто не ждёт и не помнит, особенно. Но он справлялся. Как мог, но справлялся.       Позади слышатся шаги, громкие, не скрывающие своего приближения. Шаги замирают, не доходя до него и шага. Слышится резкий вздох. — Ты… — спокойный, с нотками рычания голос.       Этот голос Каослана мог бы узнать где угодно. Этот голос он мог бы узнать даже спустя миллионы циклов. Этот голос и этого человека он бы не забыл никогда. Наверное, помнил даже тогда, когда разум не помнит собственного имени.       Он оборачивается. На миг ухмыляется, почти привычно, если, разумеется, не приглядываться.       Мидеймос грозно сводит брови к переносице. Оглядывается пристально, оценивающе. Так же, как при первой встрече. О, как же тогда раздражал Фаенона этот взгляд, полный презрения. Теперь же он ощущает лёгкий отголосок тоски по давно ушедшему и забытому.       Он вздыхает, сжимает онемевшие руки крепче, делает широкий шаг вперёд.       Ведь если это его сон, значит ли это, что он может наконец прикоснуться к своему товарищу? Он надеется на это.       Жар в груди замирает, застывает и вновь обжигает, только на этот раз холодом. Он чувствует, как конечности постепенно деревенеют, как суставы болят и ноют от этого мороза. И это ощущение тут же усиливается, стоит ему прикоснуться к чужой щеке.       Мидеймос не вздрагивает, не отходит, но хмурится сильнее. — Почему ты мне снишься? — грозно говорит он, а после до боли стискивает его запястье…. По крайней мере, это должно было быть больно, если бы кожа Каосланы ещё что-то ощущала… И если бы всё это не было простым сном.       На заданный вопрос он не отвечает, смотрит в золото глаз, родных, всегда сверкающих гневом, тем самым спокойным, но самым опасным.       Сколько раз эти глаза смотрели на него с неприязнью и яростью при их битвах. Сколько раз эти уста насмехались над ним, желая борьбы. И сколько раз он видел, как это лицо сереет, застывает в безмятежной, поражённой маске гибели.       Он скучал. Он действительно скучал по нему. Наверное, в этот миг он ощущает себя наиболее человечным.       Но Фаенон мёртв, — вторит разум, и он подчиняется этой мысли.       Потому что так оно и есть: Фаенон мёртв, и Каосланы скоро не станет. Этот мир безумия был действительно приятен.       И он почти смеется от этой мысли… Губы почти складываются в искренней улыбке. Но та в скором времени оседает, превращаясь в гримасу боли, по уголкам которой скрыта лишь усталость. — Мне приятно было с тобой увидеться, Мидеймос, — слова не громче шёпота, не громче порыва ветра, уносящего их вдаль.       Хватка Мидея на руке усиливается, он почти готов яростно зарычать, кинуться в бой, готовый выбивать из него всю правду.       Да, так оно бы и случилось, если бы в этот миг его тело не рассыпалось на части, не разлетелось по ветру. …. Каослане остаётся только за этим наблюдать. В конце концов, сны рассеиваются, обнажая суровую, одинокую реальность.       Его лицо вновь бледнеет, с него выцветают прежние крохи эмоций, он становится вновь таким же пустым, и только боль терновым венцом оплетает шею. Только боль горит, сжигая его наконец.       В конце концов, осталось немного.       Но Каослана давно не считает дни.       Каослана разворачивается, вновь уходя в поле золотое, зовущее его. — Скоро всё закончится, — и только тогда понимает, как разум его устал и как часто он уставал до безобразия.       С Аглаей они видятся в самом конце. Она появляется так же, как появился Мидей — из ниоткуда. Аглая всё та же. Такой же, как он видел её в последний раз. Её взгляд ясный, удивлённый по первости. — Нити привели меня к тебе, — в её голосе не слышно ничего более: ни упрёка, ни узнавания, чистое спокойствие.       Каослана молчит долгое время, разглядывая её. — Я хочу вас попросить кое о чём. — О чём же? — Позаботьтесь об остальных златиусах.       Аглая исчезает, не успев ничего сказать.       Каослана же остаётся стоять на том же поле. Для него ничего не изменилось, кроме как тяжести на душе. Она стала только больше.

***

      Элизия Эйдес нежится в лучах Солнца. Её широкие золотые поля тянутся вдаль, как покрывало. Здесь больше не видно ни единой проплешины, лишь густые колосья, колышущиеся на ветру. Небо сияет спокойным, умиротворённым светом, той самой ясной голубизной, которой, казалось бы, не было видно слишком давно. Элизия Эйдес тиха… Всё так же, как прежде, она одинока со своими надгробьями-домами, где каждый дом — отголосок прошлого, той самой памяти, таившейся в его голове.       Элизии Эйдес не существует, пусть сейчас она и кажется реальной, почти такой же, как и раньше. Лишь птицы больше не поют, лишь не слышно детских голосов, звонких и живых. Не слышно их лёгкого, задорного смеха.       Каослана вздохнул, неспешно прошёл по окрестностям: свернул к широкой и могучей иве у пруда, там, где они любили сидеть с Киреной и читать книги; прошёл к качелям, на которых любили сидеть вечерами, а после — к мосту… К набережной, всё такой же сияющей в лучах Солнца. Он смотрит на блеск воды и думает о том, что всегда желал воскресить Элизию Эйдес, что желал бы увидеть, как она вновь тонет в суматохе. Он бы хотел увидеть здесь людей и ощутить то ощущение дома, что было когда-то. Он бы хотел ощутить то ощущение дома, что чувствовал он рядом со Златиусами. И как же он мечтал привести их сюда, показать окрестности и так много рассказать.       Как жаль, что его мечта неосуществима. Сейчас здесь лишь он — пустая, сломанная оболочка — и широкие поля.       Рука его тянется к солнцу, оно не обжигает, лишь обдаёт холодом, как свет обычной лампы… Но даже лампа греет больше.       Губы Каосланы подрагивают. Сейчас так хотелось увидеть Фаэнона, ощутить его прежний нрав и тепло, увидеть яркую улыбку… Но Фаэнон давно не откликается.       А в Каослане не осталось ничего, кроме усталости.       В конце концов, пора заканчивать.       В конце концов, этот день должен был настать, тем более когда отсчёт давно прошёл.       Он вздыхает, ощущая лёгкую дрожь в руках от мимолётных воспоминаний о тех самых снах, о тех самых родных лицах. Увидеть их казалось наградой и ещё большим проклятьем. Хотелось оказаться там, среди своей семьи. Хотелось вновь ощутить заботу Гиацинты, когда она лечила его раны, почитать вместе с Касторией в углу библиотеки, жарко поспорить с профессором Анаксой и подраться с Мидеем. И даже вновь услышать шутки от Цифер, её хриплый, насмешливый голос. Хотелось увидеть их вновь, ещё раз коснуться…       Но он ощущает себя слишком измотанным для этого, слишком подавленным и не к месту. От этого не избавиться, не после миллиона циклов, не после того, чем пришлось им с Киреной пожертвовать.       Кирена ради Амфореуса пожертвовала своей жизнью, он — своей человечностью и душой.       Это цена спасения всех.       Это цена исполнения желаний.       (О собственных желаниях он больше не думает, это давно не важно.)       Ветер треплет его волосы, отливающие золотом. Солнечный луч падает на лицо в последнем поцелуе. И Каослана вновь вздыхает.       Пора прощаться.       Он идет дальше в поле. Тело с каждым шагом тяжелеет, кажется, начинает осыпаться и трескаться.       Ему просто осталось прикрыть глаза. Просто осталось лечь на землю, средь колосьев, и навечно заснуть.       У него больше нет сил даже на вдох. — Совсем скоро всё закончится, — то ли это говорит он, то ли шепчет ветер.       И в этот самый миг позади раздаётся шорох, поспешный и грубый. Позади слышны голоса, разные, но такие все знакомые. — Спаситель! — Фаенон! — Снежок!       Должно быть, это игры разума. Поэтому Каослана не оборачивается, не смотрит никуда, кроме подрагивающих рук, покрытых трещинами.       В самый последний миг кто-то его хватает. Со всех сторон облепливают его тело, прижимают к себе. Жар иллюзии обжигает, обжигают руки, касавшиеся волос. Они тянут его на землю, ниже.       Но это не менее больно. — Я слишком устал, — хрипит он, наконец прикрывая глаза.       Мир сужается до одной яркой звезды, до одного луча Солнца и до шума в ушах.       Мир гаснет, как свеча.       И боль тоже гаснет.       Он надеется, что навек.