Залог крови

Спокойно уснуть не получилось: не давал покоя рой мыслей, которые, словно бабочки, порхали, мельтешили, царапали крылышками изнутри пылающую голову Нами. А тело? Так по-предательски поведшее себя после одного легкого прикосновения. Зачем он это сделал? Вот о чем думал Намиль, перебирая варианты — простые и очевидные — такие, какими можно было бы объяснить поступок бастанджи. Может быть, там, откуда Кир родом, этот жест — прикосновение щекой к ладони собеседника, — что-то да означает? Например, они так желают друг другу спокойной ночи или выражают уважение. Но все эти объяснения казались гуну глупыми и по-трусливому наивными. Керамбит сделал то, что сделал. Это была ласка — она самая, и нечего тут придумывать какие-то традиции и обычаи. Но почему? Разве Нами хоть чем-то, хоть намеком дал понять дерзкому стражу, что с ним можно обращаться, как… как с этой… которая в кабаке… Да что с ним такое! Кир всего лишь прижался щекой к ладони, а не облапил Нами за задницу, так стоит ли так сердиться? Или же это вовсе не гнев — то, что испытывает сейчас юный принц? То, о чем он мечтает — чтобы это чертово прикосновение оказалось… Откровеннее? Смелее? Всемилостивые духи, как же больно! Там, внизу, где гун касался себя крайне редко, когда томление плоти становилось невыносимым. Вот как сейчас. Тхаминец сжал руки в замок за спиной — ни за что он не станет себя трогать сейчас. Трогать, мечтая о том, чтобы рука, ласкающая плоть, была не его, не Намиля. Он подошел к туалетному столику, чтобы умыться. Стало легче… Не стоит себя обманывать — не стало. Оставалось одно средство — верное, и если оно не поможет, то тогда… Нами опустился на пол, принимая позу лотоса, и прикрыл глаза. Медитация. Вот что сейчас нужно. Кир же… О, он еще долго сидел там, наверху, после того как показал юному гуну канат с противовесом для быстрого спуска и проследил глазами через сплетение реек и снастей за тем, как тот скрылся за дверью своей каюты. Он сидел, потягивая крепкий остывающий чай, смотрел в горизонт и молчал: ни вслух не произнес ни слова, ни про себя, никаких мыслей, никакого внутреннего диалога, только тишина и созерцание того, как движется вода и медленно светлеет небо. Как часто он вот так же, как сейчас, отдавшись тишине, сидел здесь в одиночестве? Многократно за время плавания, но теперь все казалось другим. Щеку жгло прикосновение тонких пальцев, отпечаток казался живым и теплым, не остывал даже, когда лица касался ветер. И это ощущение… Но бостанжи не думал, не размышлял о причинах своих действий. Нет. Он просто ощущал и созерцал, погружаясь в момент, выпивая его до последней капли. Если это и была медитация, то диаметрально противоположная тому, что практиковал юный гун, прячась от своих страстей. Кир не прятался.

***

На следующий день гун проснулся позже обычного — сказывалось напряжение этой ночи, то, как юный принц пытался обуздать непослушную плоть и прогнать из глупой, глупой головы яркие мысли-бабочки. Медитация не помогла, и это огорчило гуна весьма. Не помогла ни капельки, пришлось, полыхая от стыда и замирая от восторга, сделать так, чтобы тело, наконец, освободилось от той тяжести, что причиняла физическую боль. Когда Намиль, устав бороться с собственным телом, развязал шнурок на широких легких штанах, те уже были мокрыми там, где ткани касался влажный от смазки член, едва коснувшись которого, Нами понял, что на этот раз все закончится слишком быстро — так велико было его желание. И правда, хватило несколько мягких плавных движений вверх-вниз вдоль твердого ствола, как гун застонал, прикусывая нижнюю губу, и в следующее мгновение его кулак сделался мокрым от пролившегося семени. Он даже не успел подумать о том, как это было бы, если бы его плоти касался сейчас другой человек. Тот, что наверняка спит, не мучимый ничем таким… Таким стыдным. Отчего-то мысль о том, что бостанджи может спокойно спать после того, как растревожил, разбередил Намиля, заставив его мучиться от таких стыдных, таких сладких желаний, была неприятной. Но принц не стал ее додумывать — рухнув на кровать, он уснул, едва только коснулся щекой подушки. И утром на палубу вышел, надеясь, что к этому позднему часу в кают-компании будет пусто — вернее, там не окажется вполне определенного человека, и Нами сможет позавтракать спокойно. Но он был там. Он и еще несколько янычар, с которыми Кир что-то подсчитывал, стоя, уперев руки в стол. Точнее, подсчетами занимался Заир, тот самый, что научил Нами играть в кости. Перед ним лежала небольшая тетрадь, в которой Заир чиркал карандашом. — Доброе утро, — светло-карие глаза лишь на секунду оторвались от ровных столбцов и обратились к заложнику; с удовольствием для себя бостанджи отметил, что тот порозовел. Уже утром, по пробуждении, Кир погонял в голове произошедшее и не стал жалеть ни о словах, ни о действии. Бостанджи рассудил, что раз он не смог, а главное не захотел сдержаться, следовательно, так было нужно. Это не значит, что Кир будет стремиться развить то, что, как ему показалось, промелькнуло между ним и юным гуном. Это не значит, что он будет пытаться повторить, дабы посмотреть, что из этого выйдет, но и сопротивляться не станет, если судьба понесет его так же, как ветер сейчас несет их корабль. — Заир, прими мою ставку… И мне надо идти к послу, —проговорил Кир уже тише, — надо распланировать визит к владетелю, два дня осталось до прибытия в порт. — О, два дня? — оживился Камал — здоровяк с редкими для своих мест зелеными глазами, и постучал пальцами по столу. — А в этот раз у нас будет время на охоту? Сир Каспар сетовал, что не успел поохотиться по пути в дом Ко, а там хорошие угодья. — Вот и посмотрим. Если удастся, то я поставлю тебя сопровождать посла. — Благодарю, Керамбит. Нами молча слушал разговор янычар, не встревая, хотя ему и было любопытно, чем занимались эти люди прежде чем завести разговор об охоте. — Без меня играли? — как можно безмятежнее спросил гун, усаживаясь за стол и твердо встречая взгляд светлых глаз Керамбита, которые не давали ему спать на протяжении этой ночи. — Еще нет, это ставка на сегодняшний вечер, — Кир улыбнулся уголком рта, — наш друг Тео клянется, что поймает руками чайку. Я думаю, что у него не выйдет. — Он достал из кармана и поставил на стол небольшой мешочек, в котором звякнули монетки. — Там пять, пересчитай. Заир быстрым движением забрал мешок, заглянул внутрь, шевеля губами, пересчитал и спрятал ставку в карман, тут же делая отметку у себя в тетради. — Дома на такие игры не будет времени, — пояснил Камал, —а здесь это неплохое развлечение. — И часто вы ставите друг на друга? — Намиль вытянул шею, высматривая стюарда, который не торопился накрыть стол для нового посетителя кают-компании. По мнению гуна, в этом было что-то… Немного неприличное, наверное — делать ставки на живого человека, будто он… имущество какое-то. Стюарда не было видно: в эту части кают-компании, где принимала пищу стража, прислуга не заглядывала — господ обслуживали в отгороженном пространстве с более богатым убранством, а здесь же, где собрались сейчас янычары, все забирали для себя еду сами. — Частенько. Например Кир неплохо поднялся на тебе, гун, — рассмеялся зеленоглазый, — он был одним из трех, кто поверил, будто ты действительно придешь и будешь биться, а не проспишь или останешься зрителем. — Да как ты… — Нами задохнулся от гнева. Как этот наглец посмел сделать ставку на него, Йен Сен Намиля, сына вана, особу, которую бостанджи должен был охранять и… И вообще. Теперь понятно, почему Керамбит позволяет себе вольности — он же относится к Нами, как к… Как к заложнику. Трофею. Вещи — дорогой, ценной, но по сути бездушной. Настроение упало куда-то ниже ватерлинии. Есть расхотелось совершенно. — Доброго дня, господа янычары, — сдержанно кивнул Намиль, поднимаясь из-за стола и направляясь к выходу из кают-компании. Раз так, он слова не скажет более бостанджи, если только этого не потребует какое-либо важное дело.

***

На корме, на самом верхнем уровне стоял небольшой навес, под которым прятались в тени в жаркие дни матросы, отдыхая в перерывах от работы; здесь же стояли бочки, в которые стекала по специальным желобам дождевая вода. Сейчас под навесом никого не было, и Нами решил, что это самое подходящее место для медитации. Тут и нашел его Кир. Солнце уже перевалило за полдень, когда гун открыл глаза и увидел, что перед ним, скрестив ноги, сидит бостанджи. «Мало ему всего корабля, что ли?» — с раздражением подумал принц. Равновесие, наконец обретенное им после медитации, снова улетучилось, словно мотылек, которого вспугнул яркий свет масляной лампы. Некоторое время гун молча смотрел на человека, с которым он так хотел подружиться, и который поставил их дружбу на кон, оценив ее в несколько медных монет. Тот не предпринимал никаких попыток ни заговорить, ни как-то потревожить Намиля — просто сидел и смотрел. Вот что это значит, скажите, пожалуйста? Ладно. Пусть сидит тут сиднем, — решил Намиль, распрямляя скрещенные в коленях ноги, чтобы подняться. — Ставка была всего лишь шуткой, я сожалею, если она оскорбила тебя, — заговорил Кир негромко. — Я могу разделить с тобой выигрыш или отдать его, если это подойдет в качестве извинений. Спор был лучшим способом убедить их воспринять тебя серьезно, а так же придать веса твоим появлениям на общих занятиях. — Не помню, чтобы я требовал от тебя оправданий, — холодно ответил Намиль, но движение вверх замедлилось, и гун остался сидеть, подтянув колени к груди и устроив на них подбородок. — И не понимаю, зачем ты пытаешься оскорбить меня еще сильнее, предлагая деньги? Я понимаю, ты… Вы все на этом судне, должно быть, считаете меня игрушкой, предназначенной экзарху в качестве залога, но… Там, в «вороньем гнезде»… Я думал, ты… Я тебе… Намиль как-то по-детски шмыгнул носом, пряча глаза. До чего же неудобно выходит! Не признаваться же этому ужасному человеку, который поставил на него медяки, в том, что Нами рассчитывал на его дружбу. — Никто не считает тебя игрушкой, а такие ставки для нас — дело привычное. Точно так же как ругань. Помнишь, как янычары поносили друг друга на тренировке? И никто не был оскорбленным. Кир сменил позу: он сел на колени и придвинулся ближе. — Я думал, что смог тебе это объяснить, но да, про ставки даже не подумал рассказать… Прости меня за это. Я бы хотел, чтобы ты здесь чувствовал себя гостем, а не заложником. Я бы хотел стать твоим другом. Два мертвеца принадлежат одному господину, помнишь? Таким, как мы с тобой, нужно держаться вместе. — Ты правда так думаешь? Нами почувствовал неимоверное облегчение после того, что бостанджи так просто и спокойно объяснил ему: не из-за чего дуться. Может быть, гун слишком уж много думает о своей невообразимо важной персоне, если любое слово или действие воспринимает настолько в штыки? Следовало поразмыслить о том, что, возможно, надо бы вести себя попроще — кажется, в кругах, в которых вращается Керамбит, и где предстоит вскоре поселиться Намилю, так и принято. — Ты прощен, — немного чопорно произнес гун, но тут же одернул себя и поспешил улыбнуться и протянуть Киру раскрытую вверх ладонь. — Мир? — Я с тобой не ссорился, — Кир взял его за руку и снова на секунду прижал острые костяшки к щеке, но только на секунду. Он снова переменил позу и теперь сел рядом, плечом к плечу с Нами, поджав ногу. В голове крутились странные мысли: сир Доган просил сделать все, что потребуется, чтобы заложник чувствовал себя хорошо, постараться завоевать доверие и, при хорошем раскладе, сделать так, чтобы тот, кого бостанджи привезет на Солменту, к моменту прибытия склонил чашу верности на сторону принимающей стороны. Держать врага во дворце было бы глупо, и Керамбит правда старался, чтобы этот юноша, что сидит сейчас рядом, смог думать о поместье экзарха как о доме. Но сказанное гуном о них, как о двух мертвецах, принадлежащих оному хозяину… Кир поймал себя на мысли, что в Нами он узнает себя самого и начинает испытывать незнакомую ранее симпатию к этому чужеземцу. Не потому, что должен о нем заботиться, а потому что так велит сердце. Судьба несет его так же, как ветер несет корабль, и бури на горизонте пока не видно… Кир оперся плечом о плечо, будто бы случайно, и протянул принцу маленький сверток из сухих бамбуковых листьев, который принес собой. В свертке оказались три треугольных рисовых пирожка. — Ты ведь еще не ел сегодня, да? Намиль замотал головой и тут же цапнул пирожок, впиваясь зубами в рисовую мякоть. — Спасибо, — поблагодарил он после того, как тщательно прожевал первый кусок, и вновь заговорил только после того, как пирожок был съеден. Гун повернулся лицом к бостанджи, доверительно устроив руку у него на плече и заглядывая в глаза цвета гречишного меда, надеясь найти там понимание. — Для меня все это, — Нами очертил полукруг подбородком, — не просто в новинку — в диковинку. Если хочешь знать, — он подался еще вперед, почти что встречаясь лицом к лицу с Киром и переходя на заговорщический шепот, — дома меня вообще наказали бы, узнай отец, что я играю в кости. Это как вырваться на свободу ненадолго и знать, что вскоре вновь окажешься в заточении. Я не ропщу, нет… Просто хочу взять от нашего путешествия максимум, чтобы потом, когда меня закроют в доме экзарха, перебирать это в памяти… Знаешь, как бусины на нитке — все эти моменты… — В доме экзарха другие порядки, — бостанджи тихо рассмеялся, — никто станет тебя запирать… Тебе готовят один из гостевых домов внутри дворцовой ограды, у тебя будут слуги, возможность выходить… Твою свободу никто не ограничит… ну, в рамках разумного. Возможно даже, обязанности для тебя найдутся. Правда, и за проступки, если таковые случатся, господин станет наказывать тебя, а не твоих слуг. — Кир сунул Нами еще пирожок: — Будет тебе еще бусин… — Что, и выпороть меня сможет? — темные глаза-вишни увеличились от ужаса едва ли не в два раза. — Ты, верно, пугаешь меня и дразнишься, плут. — Рука у сира Догана тяжелая, мне пару раз доставалось по нескольку плетей, — Кир только головой покачал. То, как у Нами менялось настроение — буквально по щелчку, — немного сбивало с толку, однако от этого было даже интереснее. Кир смахнул с подбородка гуна маленькую рисинку и отклонился назад, опираясь на руки. Слишком близкое горячее дыхание, слишком сильно ощущается кожей прикосновение всего лишь ткани свободных штанов одного к чуть более плотному материалу, из которого были пошиты шаровары другого. Нами безотчетно коснулся пальцами того места, где только что порхали пальцы Кира — было тепло и немного щекотно. Так хорошо… Несмотря на то, о чем рассказал только что бостанджи. — Ты не похож на человека, который может сделать что-то неправильно, — подумав, высказал свою мысль Намиль, — все эти люди на корабле слушаются тебя беспрекословно… Ты кажешься таким… правильным. Разве что твой дерзкий язык разозлил господина? Признайся! — Это… Однажды я пытался сбежать, — бостанджи поджал губы, — мне было шестнадцать тогда. И я не хотел покинуть насовсем господина экзарха, я просто надеялся улизнуть ночью и вернуться утром, так, чтобы никто не заметил. Я узнал, что моя мать при смерти, а она была единственной, кто… — Керамбит замолк, и было видно, как на щеках его играют желваки. — В общем, это не важно теперь. Меня поймала стража отца и выдворила обратно к господину Улькеру. Он вздохнул и посмотрел перед собой, но на лице не было сожаления. — Второй раз мне досталось, когда я украл вино и напился до скотского состояния, и третий тоже за выпивку, но тогда нас было уже трое, а вино не было краденым. Заслушавшись, Нами и не заметил, как вцепился пальцами в ладонь бостанджи, да так крепко, будто это его мучают воспоминания о пережитой боли, будто это ему нужно сейчас… не сочувствие, нет, а просто чтобы кто-то выслушал, держа за руку. — Ты очень храбрый, — тихо произнес гун, — я-то, когда убегал посмотреть на корабль, ничем не рисковал почти что. Ну, запер бы меня отец, и что с того? Он помолчал немного, думая о том, какая разная у них с Киром жизнь. Будто они с разных планет, честное слово. — Мне жаль, что твоя мать… — Нами не закончил фразу. Хотел было спросить о том, есть ли у Керамбита еще братья и сестры, но не стал — что-то ему подсказывало, что воспоминания о том, какой была его жизнь до того, как он поступил на службу к экзарху Улькеру, не приносят радости. — Ты очень добр, принц, — светлоглазый страж сжал его руку в ответ, и их взгляды снова встретились, — но я не такой уж и храбрый, я такой же, как остальные. Уверен, у тебя еще будут истории, которые ты сможешь рассказать, краснея за то, какие глупости делал, будучи юнцом. Принц опустился на пятки и, уперев руки в бока, с улыбкой взглянул на своего собеседника. — Посмотрите-ка на этого убеленного сединами разумного мужа. Ха! Уверен, тебе есть за что краснеть, бостанджи. Уж наверняка та девица в портовом кабаке и та кружка пива были не самыми стыдными твоими воспоминаниями. Он умолк резко, чуть было не прикрыв ладонью рот. Вот что он только что ляпнул? Разве можно так вот в лоб выспрашивать о подобных вещах? Стыд какой! — Та девица и то пиво вообще не считаются чем-то постыдным, — Кир чуть сощурился, глядя лукаво. — А ты почему… — он вскинул брови, — о, я понял… — улыбка стала хищной, и Кир провел языком по нижней губе и чуть прижал его губами, рассматривая Нами уж совсем откровенно. — Что ты понял? — прошелестел Намиль, чувствуя себя под взглядом светлоглазого демона так, будто забыл одеться. — Что ты не познал еще многих удовольствий, — это была самая мягкая формулировка, которая пришла Керамбиту в голову. Обижать гуна он не хотел ни при каких условиях, но понимание того, что этот стройный, статный, по своему очень красивый юноша еще не тронут, стало откровением. Может, потому Нами так и спрашивал про Догана? Может, он думает, что окажется в наложниках у экзарха? Стоит заметить, что несмотря на некоторое разнообразие предпочтений господина, бостанджи в его постели не был ни разу. Интересно, что себе там Намиль уже напридумывал? А может, ему сказали? Внушили, живописуя, что с ним будет творить новый хозяин? — Ты о… — Намиль совсем стушевался. Там, где он вырос, тема плотских удовольствий была табуирована настолько, что его познания ограничивались лишь трактатом «О том, как должно жить мужу с женою» и редкими шуточками старших братьев. — Ты о том, что я никогда не проводил время с женщинами подобного сорта? — осмелился задать вопрос гун. — Что ж, ты угадал. Нас, детей вана, не часто встретишь в портовых кабаках. Он хохотнул немного нервно. — Так что я никак не мог проводить время в компании непорядочных женщин. А порядочных со мной не знакомили — отец как знал, что мне грозит судьба заложника. Так что… Кому нужен такой муж, как я? — Ну, теперь, если ты хотел бы попробовать, мы можем заглянуть в какое-нибудь интересное место, — Кир скользнул ладонью по плечу Намиля и дальше, погладив шею, потрепал легко затылку. — Ты можешь позволить себе… Пусть это будет нашей тайной, если хочешь. Никто больше не узнает и не опорочит твоего доброго имени… — страж наклонился ближе, заговорщицки шепча: — Поверь, ты много потерял… О, как много, друг мой… И не только ведь женщины… — Чтоооо? — темно-вишневые глаза, казалось, готовы вылезти из орбит, настолько поражен был юный принц тем, что предлагал этот в высшей степени испорченный наглец. Да что такое он делает с ним, Намилем? Как будто мало было прошлой ночи, как вот прямо сейчас… Гун поерзал, стараясь унять возбуждение — они с бостанджи и так затронули щекотливую тему, а теперь этот демон во плоти намекает на то, что Нами способен… Ох… Вообще, Нами не мог не признать, что предложение посетить… Кхм… Заведение определенного толка… Предложение казалось заманчивым — раз уж решил Намиль брать от этого путешествия все, то отказаться от того, чтобы познать плотское удовольствие, было бы глупо. — А ты будешь там со мной? — ляпнул гун очередную двусмысленность, вновь потянувшись к бостанджи и переходя на шепот. — Конечно буду, не Тео же с тобой отправлять: он разболтает всему кораблю, — они сидели так близко, лицом к лицу, что Кир чувствовал на своем лице сбившееся дыхание этого наивного кареглазого юноши. Бостанджи на секунду опустил взгляд на приоткрытые губы… Интересно, а какие они на вкус? Но страж тут же одернул себя и сощурился, снова заглядывая в распахнутые темные глаза. — До определенного момента, сам понимаешь: некоторые вещи люди должны делать только вдвоем. Намиль фыркнул, представляя, как они вместе с Тео заходят в дом терпимости — картинка отчего-то рассмешила. Мысль о янычаре плавно повлекла за собой следующую, и гун вскочил так резко, будто его кто плетью подгонял. — Вот я балда! — принц схватился за голову. — Меня же старпом ждет, я обещал после полудня быть на занятиях по картографии. Прости… Прости-прости-прости, — затараторил Намиль, — я должен бежать, а иначе старпом вообще откажется со мной заниматься. Он пожал плечами и скорчил умилительную физиономию. — Променял картографию на разговоры о непристойностях… Ох, если рассказать Киму, он от смеху помрет. Все, я побежал. Гун поднялся с палубы и несколько раз повел корпусом из стороны в стороны, гибко потягиваясь и разминая затекшие мышцы. — О, смотри, какие тучи! — он указал на восток. — Побегу, пока дождь не начался. — Действительно тучи, — кивнул Кир, бросив взгляд на горизонт. Он проводил глазами поспешно ретировавшегося Нами и сунул в рот не тронутый третий рисовый пирожок. И снова с ним осталось ощущение прикосновения, на сей раз на ладони, той, что касалась затылка принца. Что-то ощущалось… Что-то едва осязаемое.

***

Ливень… Он начался как-то сразу, резко и без предупреждения, как будто кто-то с неба вылил на землю ушат воды. Лило стеной — отвесной, плотной. Нами промок до нитки, едва только нос высунул из кают-компании, где он сам и еще трое мальчишек палубных, вызвавшихся постигать азы морской науки, изучали карты под строгим надзором старшего помощника. Но несмотря на то, что на его теле не было ни одного сухого местечка, гун не торопился к себе в каюту. Когда еще он увидит, как готовятся матросы к удару стихии? Как они ловко убирают паруса и закрепляют груз на палубах, как весь этот сложный корабельный механизм живет своей — отлаженной до мелочей — жизнью. Так что Намиль, стараясь не мешаться под ногами матросов, держался за канат, которым была закреплена какая-то бочка, и, стуча зубами, во все глаза смотрел, как работает команда. Волны тем временем становились все выше, и обычно едва-едва покачивающееся судно кренилось, преодолевая один вал за другим. Нос высоко задирался, и тогда казалось, что корабль готов встать вертикально, а потом опускался, заглядывая куда-то в темно-синюю бездну. Первым к Нами подбежал Рашид. Старик с большим трудом держал равновесие и хватался за перила. — Господин, нам следует уйти, волны нарастают, тут скоро станет опасно, прошу вас! — Иди в каюту, Рашид! — крикнул гун, стараясь переорать бурю. — Я спущусь следом. Но он не спешил покидать свой наблюдательный пост, чувствуя себя настоящим морским волком, которого не страшит разгул стихии. Буря усиливалась, ветер начинал бить порывами: все сильнее и сильнее, и волны уже захлестывали высокий борт исполинского корабля. В очередной раз взлетев на гребень, «Девятый вал» нырнул носом, и его накрыл сверху поток соленой ледяной воды. Море прокатилось по всей палубе, принеся с собой несколько несчастных рыб, оставляя их биться на палубных досках. Рашид нашел Керамбита в его каюте и в тихой панике затараторил о том, что молодой господин никак не хочет покидать палубу, а слуга боится спускаться к волнам, в ужасе от бушующей стихии. Бостанджи сразу подорвался с места. Он схватил старика над локоть и провел его по лестнице вниз, туда, где находился вход в кают-компанию и где бы слуга мог спрятаться. Оставил его, указав на дверь, а сам побежал в другую сторону искать непутевого гуна в пелене дождя. Хвала небесам — он нашел своего подопечного достаточно быстро: вцепившись в канаты, тот стоял именно там, где в последний раз видел его Рашид. — Намиль! Никакой реакции: слишком громко гремели волны и выл ветер, Кир себя-то слышал с трудом. Он резко выдохнул и подобрался, поймал такт движения корабля и побежал. Просто схватил принца, взвалил на плечо и бросился обратно. Подальше от борта, туда, где было хотя бы относительно безопасно. — Ты что?! — закричал Намиль, не ожидая такой бесцеремонности со стороны бостанджи. Оказавшись закинутым на плечо, будто куль с рисом, он принялся колотить кулаками по крепкой спине Кира, понимая, что такие удары ему — что слону комариный укус. А вот то, что Нами, похоже, стал причиной беспокойства Керамбита, почему-то грело сердце в этот адский холод. — Поставь меня на место! — потребовал гун, крича в самое ухо тому, кто, кажется, и не собирался повиноваться его приказам. Сейчас Кир жалел о том, что впопыхах не накинул свой длинный стеганый жилет — изящные кулачки Намиля обладали очень и очень ощутимой силой удара, и у светлоглазого стража появилась уверенность, что спать на спине он сможет очень и очень не скоро. Тонкая шелковая рубашка давно намокла и прилипла к телу, холодные плети дождя били по лицу, и он был зол, о как он был зол! Будь Нами кем-то из янычар — бостанджи бы его высек, но нет. Этот дурак заложник неприкосновенен. Керамбит слышал сквозь бурю крики гуна, но слов не разбирал, да и не хотел. Он просто дотащил довольно тяжелую, как оказалось, ношу до своей каюты, швырнул, как куклу, на тахту и запер за ними дверь на засов. Нами тотчас же вскочил, не желая валяться перед бостанджи лицом в подушки — это казалось гуну чем-то унизительным. Подошел, качаясь вместе с каютой, ближе, дернул за локоть. — По какому праву ты позволяешь себе подобные выходки? — широкие ровные брови сошлись у переносицы, темные глаза смотрели гневно, желваки играли на щеках — Йен Сен Намиль как будто бы стал сейчас лет на десять старше, а его голос, осипший от попытки перекричать непогоду, лишь усиливал это впечатление. В каюте было темно — все ставни наглухо закрыты, и только несколько масляных ламп качались на подвесах, рассеивая тьму. — Молчать! — рыкнул в ответ светлоглазый страж, лицо его исказилось, а поперек носа пролегла складка. Керамбит был сейчас удивительно похож на демона, такого, каких изображали на традиционных масках: еще немного, и из глаз полыхнет огнем. — Раздевайся, тебе надо сменить платье. И не надейся, что я пойду рыться в твоих сундуках и принесу нужное. Он все еще тяжело дышал, все еще дрожал там, где-то глубоко внутри, под этой маской злости, что испугала сейчас гуна, притаился страх: Кир безумно боялся бури, этой всепоглощающей силы, перед которой человек ничтожен. Он боялся, что их корабль не выдержит и на очередной волне расколется пополам, боялся, что его самого смоет волна, и он умрет там, одинокий, запертый в ледяном темном аду. А теперь он еще и испугался потерять этого мальчишку. И даже не страх пред господином сейчас душил бостанджи, а что-то свое… что-то еще не до конца понятное. Он отлепился от двери и обошел гуна, едва не толкнув его плечом. Сам Кир тоже последовал своему совету — стал раздеваться прямо на ходу, шагая к своей спальне: стянул рубашку и бросил на пол, а следом стал расстегивать штаны. — Мало экзарх тебя сек! — рассердился в ответ заложник. — Если ты позволяешь себе говорить в таком тоне с сыном вана. Я не звал тебя на палубу, и вообще! Мне ничто не угрожало там, я держался крепко и уже собирался идти в каюту. А если ты… Нами прикусил язык, уставившись вслед удаляющемуся в сторону спальни бостанджи. Его спина, исполосованная шрамами — какие-то потолще, какие-то совсем тонкие, будто нити: настоящая карта боли, которую вынужден был носить, не снимая, этот человек, который рисковал собой, унося гуна подальше от опасного сейчас моря. Он отвернулся, устыдившись — и того, что увидел, и того, что подверг Кира риску. — Если я что? — донесся голос из-за открытой двери, однако самого стража видно не было. Да и голос уже не был похож на хриплый рык, просто резкий? Таким тоном бостанджи командовал янычарами. Кир скинул мокрые шаровары, повесил их стекать на ширму, что стояла сейчас просто потому, что была приколочена к полу. Он достал пару халатов из мягкого теплого хлопка, накинул один на себя и взял другой для Нами вместе с полотенцем и шароварами: что-то подсказывало, что демонстрировать обнаженные голени этот упрямец не пожелает. Гун и бостанджи были примерно одного роста, отличались только шириной плеч и обхватом грудной клетки, но не настолько, чтоб это стало проблемой, а в остальном… Кир только вздохнул, пытаясь справиться с накатившими эмоциями, и когда покинул спальню, нос к носу столкнулся с промокшим, озябшим заложником — тот, мысленно отвесив самому себе хороших тумаков, спешил извиниться за свою заносчивость. — Я не один из твоих янычар, — прямо глядя в почти что желтые, рысьи глаза, произнес Намиль. — И ты не будешь кричать на меня и отчитывать так же, как Тео или Заира. И швырять меня на кровать не будешь тоже — это унизительно в конце концов, а я ничем не заслужил такое обращение. Он помолчал немного, наблюдая за реакцией бостанджи, но, увы, не смог прочитать его глаза. Потому продолжил. — Я поступил опрометчиво, заставив тебя рисковать. Этого больше не повторится. — Если бы ты был одним из моих янычар, ты бы одним криком не отделался, Намиль, сын вана, — Керамбит сунул в руки заложника сухую одежду, — переоденься, нет ничего хуже, чем болеть на корабле, легко может начаться эпидемия. А что касается того, кого ты заставил рисковать… Давай, когда закончится шторм, я отведу тебя к капитану, и он скажет, скольких его людей, опытных и подготовленных, тех, кто не просто держался за веревки, а привязывался к страховочных крюкам, буря унесла или покалечила. И тогда ты скажешь мне, был ли ты там в безопасности. Бостанджи обошел своего подопечного, направляясь к столику, на котором стояла небольшая закрытая жаровня: он хотел прогреть каюту сильнее, от его мокрых волос по спине халата расходилось влажное пятно. — Я не считаю, что сделал что-то не так. Если ты другого мнения, то по прибытии попроси сира Догана меня высечь. Слова бостанджи заставили гуна устыдиться — он и впрямь вел себя, как избалованный мальчишка, жестокий и капризный, и теперь не знал, как загладить вину. Пролепетать извинения? Вряд ли они возымеют хоть какое-то действие. Сказать, что он так больше не будет? Всемилостивые духи, тогда Кир точно уверится в том, что перед ним сущий младенец. Что если… Нами быстро скинул мокрую одежду — отринув всякий стыд. Да он вообще и не думал стесняться того, что Кир увидит его обнаженным — гун столько раз переодевался в присутствии слуг и даже принимал ванну, что теперь… Теперь особенно, ведь он и впрямь мог подхватить лихорадку, так что стыду в его сердце не было места. — Позволь мне помочь тебе, — спокойно попросил Намиль, видя, как Кир колдует возле жаровни. — Я могу вскипятить воду и сделать нам чай. А если у тебя найдется капелька меда… Я слышал, мед — первое средство от всех болезней. Кир поднял взгляд и несколько секунд рассматривал желтоватое в свете ламп лицо. Он окончательно перестал понимать, что творится у принца в голове, но решил списать это на то, что сам слишком мало спал и слишком взинчен, чтобы хорошо соображать. — У тебя за спиной шкафчик, в нем все, что нужно, — проговорил, наконец, бостанджи. — Займись, если уверен, что справишься, все же качка мешает. Качка и впрямь была такая, что Намилю приходилось ловить равновесие для того, чтобы сделать хотя бы пару шагов, но он был ловок от природы, к тому же не ленился каждый день выходить на тренировки, поэтому, пусть и не без труда, но все же достал из шкафчика все необходимое для того, чтобы приготовить чай. Там же в шкафу — к великой радости юного гуна — обнаружилась баночка гречишного меда, и Намиль, беря ее в руки, не мог не улыбнуться — слишком уж похож был цветом мед на глаза рассерженного сейчас бостанджи. — Все готово, — объявил он, водружая чайник на жаровню, — если он не свалится, я напою тебя чаем. — А если свалится? Кир забрался с ногами на топчан, поправил полу халата, чтобы соблюсти приличия, и просто наблюдал за происходящим. Он чувствовал, как подрагивает нижнее веко на левом глазу, по какой-то причине успокоиться никак не получалось. — Спорим? — обернувшись, подмигнул ему Намиль. — Если свалится, получишь от меня серебряный дукат. Если нет… Дай-ка подумать! Нами и впрямь призадумался, то и дело подхватывая угрожающий упасть чайник сложенным в несколько раз полотенцем. — Ай! — он все-таки умудрился обжечь большой палец, и, сунув его в рот рот, заговорил прямо так, — ешли не швалитша — пшавешешь жавтра Тео за шакорках по палубше. — Я ни слова не понял, — негромко проговорил Кир, — кроме того, что ты упомянул Тео. — Он поерзал, поудобнее устраиваясь на подушках, и сложил руки на груди. — К твоему сведению, о ставках он знает, и если ты хочешь, чтобы Тео что-то сделал, то стоит уточнить, готов ли он к чему-то такому. — Уверяю тебя, он только рад будет! Обожженный палец покинул рот юного вана, а он сам, вновь убедившись, что чайнику ничего пока не угрожает, поспешил пояснить суть пари: — Если ты проиграешь, должен будешь завтра, когда буря закончится, провезти Тео на закорках через всю палубу. И думай быстрее — чайник скоро закипит. — Я не буду этого делать, — отрезал Кир. Какими бы ни были его отношения с янычарами, какими бы они ни казались открытыми, существовали жесткие границы, которые бостанджи не собирался нарушать. — Что ж… Ты упустил шанс подзаработать, — ничуть не расстроился из-за несостоявшегося спора Намиль и снял с огня закипевший чайник. — Зато ты будешь первым в мире человеком, которому подавал чай лично сын вана. Ну, что ты? — замечая, что хозяин комнаты никак не реагирует на его веселые провокации, гун не понимал, что еще он может сделать. Отставив горячий чайник подальше на стол, Нами подошел к топчану, на котором возлежал Керамбит, и присел на самый краешек, обнимая напряженные плечи бостанджи и заглядывая в глаза, выражение которых он никак не мог разгадать. — Почему ты такой? — прямо спросил гун. — Так сильно злишься на меня? Все же хорошо, Кир. Все уже хорошо — буря там, снаружи, а мы здесь, в тепле и сухости. Да, нас качает, как на горбу верблюда, когда тот встает на ноги, но… Все же хорошо? — Все будет хорошо, когда море успокоится, — буркнул Кир и поджал губы, — и когда один темноглазый юноша перестанет дважды за день менять гнев на милость и обратно. Бостанджи прикрыл глаза на секунду, выдыхая, но спина и плечи так и остались каменно-напряженными. — Я ценю твою заботу, гун, ценю безмерно, но я не умею переключаться так быстро, как ты. — Какой такой юноша? — улыбнулся Нами, шутливо вертя головой. — Здесь нет никого кроме нас двоих. Ладно… Он покачал головой, понимая, что так и не смог победить тревогу Керамбита. Может, лучше оставить его в покое и дать тревоге самой покинуть эту вечно занятую красивую голову? Он поднялся с топчана и, почти что подстроившись к ходившему ходуном полу под ногами, вернулся к столу. Наполнив пиалу до половины — больше бы только расплескалось, — и добавив к чаю ложечку меда, Нами вернулся и протянул угощение бостанджи. — Вот, — он фактически впихнул пиалу в ладони Кира, чувствуя, какие холодные у него пальцы. Поэтому и задержал свои ладони поверх — чтобы согреть. — Пей. И не бойся больше бури — я не уйду из твоей каюты, пока она не закончится. Буду тебя охранять.