Залог крови

Намиль только-только пробудился и, совершив утренний туалет, выбрал одежду, в которой собирался предстать перед командой и своим стражем — не все же голышом щеголять, хотя гун, в общем-то, не имел ничего против — и куда только подевалась былая стыдливость? Одевшись, не дожидаясь Рашида — прав был Кир, говоря, что юному принцу пора бы выучиться самому заботиться о таких вещах, — Нами раскрыл один из сундуков, тот, где в отдельной шкатулке хранились немногочисленные украшения, которые гун время от времени надевал. В обычной жизни он не носил драгоценности, и его запястья, волосы и шею украшали изысканные предметы роскоши только в особенные дни. Но сейчас гун задумчиво перебирал все эти вещицы, думая о том, какую из них лучше вручить Керамбиту. Жемчужина, что получил он сам от своего стража, касалась кожи на груди — щекотно и так приятно, - и Нами хотелось, чтобы Кир владел чем-то, что дорого самому принцу. Но все эти украшения… Они, в общем-то, не имели никакой ценности для Намиля — да, красивые, да, дорогостоящие, да, искусно выполненные, но это были всего лишь вещи, не более. Так ничего и не выбрав, Нами закрыл шкатулку, решив подумать над подарком позже, и покинул каюту: нужно было отыскать исчезнувшего Керамбита. К тому же принц чувствовал себя виноватым за то, что весь вчерашний день предавался плотским утехам вместо того, чтобы навестить Хасана, посетить уроки и… Котята, да. На палубу, где собирались янычары, гун спустился как раз к тому моменту, когда тренировка была закончена. Он сделал вид, что не замечает брошенных в него исподтишка взглядов всех этих мужчин, что подчинялись бостанджи, и, вежливо поздоровавшись, прямо подошел к Керамбиту. — Можем ли мы спуститься в трюм? — спросил Нами, подарив своему стражу озорную улыбку. — Но если ты занят, я могу сам, просто… Пожалуйста… — Да, конечно, — Кир улыбнулся в ответ. Лишь один короткий взгляд — и его подчиненные отвели глаза. — Я думаю, по пути мы сходим поесть. Он легко поклонился и сделал приглашающий жест. — Ты голоден, мой страж? — Нами покачал головой, вновь досадуя на собственную эгоистичность: он так хотел увидеть пушистых малышей, о которых рассказал ему Керамбит, что совершенно забыл о еде. И как только они оба скрылись с глаз янычар, принц, убедившись, что никто не сможет их увидеть, прильнул к бостанджи на короткое мгновение и, прижавшись губами к уху, зашептал торопливо: — Прости мне мое нетерпение, конечно, тебе нужно подкрепиться после… После всего… И он, отстранившись, с независимым видом устремился вперед, спеша как можно скорее покончить с завтраком. Они быстро перехватили немного жареного риса, и принц потащил своего стража вниз, в глубины корабля. На полпути Нами сообразил, что не знает, где именно искать, и дальше его уже повел Кир. Три котенка, всего нескольких дней от роду, спали вместе с матерью — некрупной серой кошкой — под фонарем на соломе в небольшом грубо сколоченном ящике. — Ты только посмотри! — восхищенно прошептал Нами, хватая Керамбита за руку и стискивая ее с неожиданной силой. Разумеется, Намиль хотел бы схватить в охапку эти маленькие пушистые комочки и хорошенько рассмотреть каждого, но потому-то он и вцепился в ладонь своего стража, чтобы не дать волю рукам — котят будить не хотелось, да и маме-кошке, очевидно, нужен был покой. — Посмотри на этого, черненького, — продолжал шептать Нами. — Думаешь, тут не обошлось без Мавра? Наверняка это он. Шельмец! Ах, Кир, мы должны позаботиться о малышах и не допустить, чтобы матросы избавились от них. Я слышал, котят могут просто выкидывать за борт. Их же не тронут, правда? И он с надеждой заглянул в глаза Керамбиту, как будто бы умоляя взять малышей под личную защиту. — Я не думаю, что кто-то захочет специально от них избавиться, видишь, им сделали ящик, не кошка же сама тут гнездо свила, — Кир не смог сдержать умиленной улыбки, — но если ты очень хочешь, чтобы тебе мешали спать постоянным писком... — Я мог бы взять их к себе в каюту? — темно-вишневые глаза распахнулись еще шире, и Керамбит подумал о том, что так, наверное, и выглядит самое настоящее счастье: то выражение, которое приняло лицо принца. — Нет, конечно, если ты уверен, что малышей не тронут… Но… Может быть, мы отнесем их к тебе, раз уж каюты наши рядом, а ты теперь проводишь ночи вместе со мной? Так котята будут под присмотром и не смогут никому помешать своим писком. И вновь хитрющая улыбка украсила губы Намиля — ему казалось, он разработал отличный план, хотя что-то подсказывало юному принцу: его страж не найдет это предложение заманчивым. Откровенно говоря, Кир видел это иначе: например, Рашиду прибавится уборки, а кошку придется кормить, чтобы она не убегала охотиться; одно из окон придется постоянно держать открытым… Но он никак не мог себя заставить это сказать, просто смотрел в восторженно распахнутые глаза и, наконец, выдавил: — Да, мы можем их перенести. Но не нужно селить их у меня, прошу тебя. Нами задумался. Никогда раньше он не заботился ни об одном из живых существ и не представлял, сколько хлопот сразу с четырьмя. Повесить дополнительные обязанности на Рашида? С какой стати? Сможет ли сам Намиль вовремя кормить этих сорванцов, когда те подрастут, убирать за ними, следить, чтобы они не испортили вещи, когда им вздумается точить когти… Видимо, на лице гуна весьма явственно отображалась работа мысли, если Кир, наблюдая за этой самой работой, улыбнулся. — Я похож на капризную барышню, которая захотела себе новую игрушку, да? — со вздохом спросил Намиль. — Ты не похож на барышню, — Кир отрицательно покачал головой, — но если ты прибрал кого-то к руками и захотел оставить чью-то жизнь себе, то что ты будешь делать, когда поменяется твоя? Мы приплывем на Солменту, и котята, как и их мать, будут вынуждены вернуться в трюм, где их некому будет кормить, и им придется учиться жить самостоятельно. Без ласковых щедрых рук, без солнца. И одно дело, если ты всегда так жил, ты ко всему привык и считаешь, что так и должно быть, но совсем другое, когда на пару месяцев тебе показали другую жизнь - яркую, удобную, легкую, - а потом оставили одного. Слова бостанджи, хотя и расстроили юного принца, а все же заставили посмотреть на все несколько под другим углом, причем в поле его зрения сейчас оказались не только крошечные новорожденные четвероногие, но и… «Что будет, когда мы приплывем на Солменту? — в отчаянии подумал Нами. — Что будет, если сир Доган не позволит нам с Киром… Да об этом даже заикнуться страшно, не то что испросить у господина Улькера разрешения на...» На что? Доган не отец никому из них, и Намиль не благословения у него хочет попросить. Но стоило только подумать о том, что их с Киром могут разлучить, как сердце сжалось болезненно, а еще не до конца заживший шрам на спине начал немилосердно жечь. — Сир Доган не позволит мне оставить… котят? — глаза-вишни печально смотрели на Керамбита. Не о котятах хотел он спросить, но не желал расстраивать еще и Кира своими опасениями. — Котят позволят оставить точно, хотя вот за кошку капитану, вероятно, придется приплатить. Я узнаю у него, — бостанджи больно было смотреть на смятение его принца, он погладил гуна по спине и коснулся губами виска. — Я договорюсь. Он понимал, что пусть и не нарочно, но заставил Намиля размышлять о другом: о том, о чем сам сейчас задумываться не хотел вовсе. Он уже принял решение, зная о последствиях, и теперь предпочитал заниматься насущными проблемами, а ужас конца его личной сказки замаячит на горизонте только вместе с островом, к которому они направляются. — Я заплачу столько, сколько нужно, — Намиль бросился на шею Керамбиту и повис, радостно болтая ногами в воздухе. — Спасибо! Спасибо! — Расцеловал в обе щеки и еще вдобавок в нос. — Ты лучший из людей, мой страж. А котята будут жить в моей каюте. И я буду заботиться о них. И сам стану кормить. И все… Все остальное сам, ну ты понимаешь… А ещееееоооо! — от энтузиазма глаза юного принца вновь стали огромными, словно блюдца. — Можно смастерить им вольер. Да. Вольер будет в самый раз, Я заплачу плотникам… — Спокойнее, спокойнее, мой принц… — руки как будто сами обняли стройный торс, — и не называй меня лучшим, это не так. Давай ты немного подождешь здесь, а я пойду к квартирмейстеру и уточню, что и как, хорошо? Кир позволил себе поцелуй в губы, пока они были наедине, и отпустил гуна. Оставлять его одного не хотелось, но насколько Кир успел узнать своего подопечного, тот просидит здесь всё время, умиляясь на пушистое семейство. И бостанджи не ошибся — присев на корточки, Намиль наблюдал за котятами какое-то время, думая о том, как назовет каждого, и пока он так размышлял, проснулась мама-кошка, серая красавица Уна. Ее дети, разбуженные движением матери, тут же пробудились и начали пищать, требуя к себе внимания. — А ну, идите-ка сюда, — прошептал Намиль, подхватывая по очереди каждого котенка, рассматривая на предмет половых принадлежностей и возвращая на место, поближе к матери. — Тебя будут звать Чон, — назвал гун угольно-черного мальчика, — тебя Ким, — темно-серый комочек, получивший это имя, мяукнул жалобно, совсем как оставшийся дома трусоватый слуга юного принца, — а ты, девочка, — Нами погладил полосатую кошечку, — ты будешь Хаюн. Определившись с именами, Намиль более не тревожил котят, молча наблюдая за тем, как Уна вылизывает детенышей. Его отвлекли голоса — несколько человек приближались откуда-то из той части трюма, куда Нами и бостанджи не дошли. — Да подхвати ты его! — донеслось до чуткого уха принца. — Тяжелый, мать его! Нами, не желая быть увиденным, подхватил ящик с котятами и нырнул за перегородку, в тень. А через минуту мимо прошли двое — гун не знал их имен, — которые волоком тащили третьего: изувеченного, окровавленного человека, который был настолько слаб от пыток, что не мог передвигаться самостоятельно. «Должно быть, это один из напавших на нас пиратов», — решил Нами, чувствуя, как похолодели руки и ноги. Он даже испугался, что может выронить ящик, и аккуратно поставил его на пол, усаживаясь рядом и тяжело дыша. Вид изуродованного тела не просто расстроил — трудно было даже подумать о том, какую боль испытывал этот несчастный, которого протащили мимо Намиля. «Он напал на наш корабль, — напомнил себе гун, сжав зубы, — он, быть может, убил кого-то из янычар». Но это не помогло — жуткие раны пирата все еще стояли перед мысленным взором Намиля, заставляя содрогаться внутри и сильнее сжимать зубы, чтобы они не выстукивали противную дробь. Кир этого не видел, он вообще не заходил к испытуемым после того, как закончил дознание. Он просто сделал дело и закрыл ментальную дверь туда, где хранились воспоминания об этом. Бостанджи поднялся в каюту квартермейстера, но не нашел его там, вернулся на палубу и походя спросил у попавшегося по пути матроса, не видел ли тот офицера, ответственного за снабжение и размещение грузов. Ему показали, куда идти. На поиски потребовалось почти полчаса, а вот разговор с квартермейстером, который как-то странно побледнел при виде Бостанджи, занял пару минут. Кир решил, что такая странная реакция связана с тем, что он творил не так давно - не только во время допроса пиратов, но также и этим утром, когда порезал несколько человек. Потому-то, наверное, квартермейстер оказался таким сговорчивым: замахал руками, раскланялся даже и разрешил забрать и кошку, и котят, да еще и пообещал выдать для них миски и всё, что понадобится господину Керамбиту. К тому времени, как Кир спустился в трюм, Намиль все так же стоял в тени, прижимая к себе ящик с пищащими комочками. Собственно, по этому писку страж и нашел своего подопечного. Тот сделал шаг вперед, и в свете масляной лампы Керамбит мог видеть, как побледнело лицо принца, как кусает он губу нервно. Вопрос «Что случилось?» бостанджи не успел задать — его опередил сам гун вопросом: — Что будет с пленными пиратами? — С пленным. Он один остался, и его казнят, — бостанджи наклонился и поднял на руки крутившуюся у ног обеспокоенную кошку, — господин квартермейстер разрешил забрать весь выводок вместе с матерью; я сказал, что ты хочешь взять их с собой на берег, когда мы доплывем. У Мавра тут еще есть подруга, как выяснилось, так что он не будет скучать. — Казнят, — проронил Нами, будто и не расслышал, что говорил Керамбит после того, как сообщил о судьбе пирата. Перед глазами все еще стояло изувеченное тело, и гун никак не мог избавиться от мысли о страшной судьбе всех тех, кто, взяв в руки оружие, сделал разбой смыслом своей жизни. По делам ли своим получит этот несчастный? Несомненно, но что-то терзало принца, не давая принять это, что-то противилось тому, чтобы отвечать жестокостью на жестокость. Намиль знал — Кир будет недоволен, если он попытается вмешаться, если станет чинить препятствия на пути справедливого — как наверняка считал бостанджи и его люди — суда. Но… — Возможно ли… — пролепетал он совсем тихо, глядя на своего стража полными слез глазами. — Возможно ли изменить его участь? Быть может, заключение под стражу… Суд на острове Солмента… И он уронил голову на грудь в ожидании гнева бостанджи. — Намиль, я понимаю что твоя душа противится жестокости, ты чистое, светлое создание, — Кир подошел ближе и аккуратно коснулся подбородка гуна, совсем так, как сам принц делал, когда его страж прятал глаза. — Но не в этот раз. Этот человек заслуживает того, что его ждет, поверь мне. Это не бедняк, который взялся за нож от безысходности, — он заглянул Нами в глаза, поглаживая большим пальцем по щеке. — И не думай, что все так просто: его будут судить, но я знаю законы и знаю, что решит суд. Некоторым людям лучше исчезнуть, чтобы наш мир стал более безопасным. Понимаешь? — Я не хочу этого понимать, мой страж, — признался Намиль, зная, что несмотря на разногласия, Кир сможет его понять. — Я знаю также и то, что наш мир не совершенен и никогда таким не станет. Да и кто я такой, чтобы кого-то осуждать или мешать тебе творить правосудие… Прости, — он шмыгнул носом, — я знаю, твои люди, что погибли в схватке, должны быть отомщены… Пойдем… Он поудобнее перехватил ящик и двинулся к лестнице — нужно было устроить котят как следует. Бостанджи пошел следом за ним молча, как тень. Он не знал, что ответить своему принцу, не знал, как поддержать, как объяснить. Он видел, что гун скорбит по чужой жизни и, пусть и не разделял его скорби, но действительно мог ее понять. Кошка забеспокоилась у него на руках, но бостанджи удержал ее как мог аккуратно и отпустил только, когда за ними закрылась дверь каюты гуна. — Думаю, здесь им будет удобно, — Нами показал в угол, где стоял один из сундуков с платьем. — Если ты мне поможешь, мы немного передвинем этого великана, и поставим сюда ящик. Они так и сделали: сундук сместился чуть в сторону и теперь между ним и стеной образовался небольшой закуток, куда вполне поместился ящик. — Позже я придумаю, где сделать вольер, — Нами оглядел каюту, довольно просторную. Несмотря на нехватку помещений на корабле — простым матросам приходилось спать на двухъярусных нарах в тесных душных отсеках — место пребывания гуна было вполне комфортным. — Может быть, вообще убрать отсюда сундук? Мне не нужно так много вещей, право… Гун присел на корточки, подхватывая пушистиков на руки. — Давая я познакомлю тебя с малышами. Нами улыбнулся — здесь, в привычной уютной обстановке его боль, вызванная чужими ранами, чуть притупилась, и в следующие несколько минут он тараторил без остановки, рассказывая Керамбиту о том, почему дал котятам именно такие имена. — Положи их и не тискай больше, — Кир показал на кошку, которая обнюхивала новое место обитания, — и следи, чтобы она не унесла котят обратно. Но не вздумай отнимать. Пока кошка не начнет тебе доверять, ты для нее чужой, она будет прятать котят, а если ты слишком сильно их затискаешь, она может их и вовсе бросить... Если ты сам их не придушишь конечно. Это было сказано спокойно, хотя, быть может, чуть более резко, чем стоило бы… Но сейчас Кир понимал, что без этого никак, иначе его прекрасный принц натворит дел и сам же потом будет из-за этого лить слезы. — Да, да, хорошо, — Нами бережно положил обратно в ящик пищащие комочки, с облегчением наблюдая за тем, как Уна, вытянувшись, подпустила котят себе под бок. Он на цыпочках отошел от нового места обитания питомцев и потянул за собой своего стража. — Не будем им мешать… И все-таки гун не удержался от того, чтобы, вытянув шею, бросить еще один полный любопытства и восхищения взгляд туда, где устроилось кошачье семейство. — Как думаешь, если я принесу из камбуза немного рыбы… Или молока… Уна привыкла охотиться, и если я стану кормить ее… Оказалось, что заботиться о ком-то — занятие трудное, а ведь Нами еще только начал. Что же будет дальше, когда котята подрастут и начнут бегать по каюте? Но гун не собирался отказываться от своей затеи — мысль о том, чтобы пообещать живому существу заботу, а потом отказаться от обещания, казалась ему недостойной. — Я ничего не умею, это правда, — пожал плечами Намиль, хватая своего стража за руку и увлекая на топчан, откуда можно было наблюдать за успокоившимися, притихшими животными. — И я втянул тебя в это… То есть… Мне бы очень хотелось, чтобы ты помог мне с малышами, ведь ты знаешь и умеешь больше моего… Ты же мне поможешь? — Тут будет гораздо больше толку от Рашида, — бостанджи взял Нами за руки, — вот если бы ты жеребенка притащил, тогда от меня было бы больше… — он прервался на полуслове, — только не нужно, прошу тебя, даже не думай об этом… Но зерно было брошено на благодатную почву — заслышав о жеребенке, Нами приободрился, взглянул на Керамбита с хитрецой, а после сделал вид, что глубоко задумался. — Жеребенок… Мы могли бы прогуливать его по палубе… Да и я в лошадях понимаю больше, чем в кошках. Спасибо за отличную идею, мой страж! И Нами, прыснув, кинулся на шею Керамбиту, звонко целуя в щеку. — Тут нет беременных кобыл и ни одного жеребца, так что обойдемся без жеребят, — Кир только вздохнул бессильно, пытаясь подавить улыбку.

***

День пролетел в привычных хлопотах: устроив питомцев, Нами, подхватив свою любимую книгу, поспешил проведать Хасана. Кир подтрунивал над принцем, уверяя того, что он успел надоесть янычару, и что воину больше были бы по душе сальные анекдоты, нежели заумные изречения древнего ученого мужа, но гун был непреклонен. — Хасану нравится то, что я читаю, — с уверенность возражал он каждый раз, — иногда мы подолгу обсуждаем какую-либо цитату, и поверь, Хасан был бы тем еще философом, не выбери он путь воина. Впрочем, часто эти дороги идут параллельно. Юный принц был прав — Хасан ждал своего необычного посетителя, и не только потому, что пребывание его в лазарете было тоскливым и утомительным. Просто каждый раз Нами приносил с собой нечто большее, нежели чужие изречения — та доброта и неискушенность, которую янычар принял сначала за неискренность и желание выгородить бостанджи, постепенно подкупала, и чем дольше длилось знакомство Хасана и Нами, тем более крепкой становилась эта их дружба, которой, казалось, не могло было случиться вовсе. Вот так, благодаря простому участию и старой книге, Нами приобрел не просто друга, а еще и защитника, потому что Хасан, проникнувшись молодым тхаминцем, пообещал себе, что не даст этого мальчишку в обиду, если вдруг рядом с ним не окажется Керамбита. О том, что эти двое стали близки, янычару было известно — слухи на корабле разлетались молниеносно, и нет, Хасана не удивило сообщение о том, что «Жемчужинка лег под заложника", — именно этими словами обрисовал ему положение вещей пришедший как-то утром навестить его Тео. Хасану не было дело до чужих пристрастий, а то, что Кир повелся на красавца-принца… Да и на здоровье, может, помягче станет с ними, с янычарами. И когда рядом с его койкой возник юный принц, держа подмышкой уже знакомый Хасану томик, воин ни словом, ни жестом не дал понять, что его интересует, чем Нами и Кир заняты в то время, пока их не видит никто из команды. Побыв рядом с выздоравливающим чуть более часа, гун поспешил на занятия — старпом в этот раз был суров и гонял своих учеников, спрашивая пройденный материал, с особым рвением. Потому-то и на ужин Намиль явился взлохмаченный и даже немного запыхавшийся, словно не за столом просидел, разглядывая карты, а палубу драил. Быстро закинув в себя порцию риса и съев пару кусочков курицы, Намиль, попросив у стюарда немного свежей рыбы, поспешил вернуться в каюту — Уну тоже нужно было покормить. В каюте гуна встретил старый слуга. Перед кошачьим ящиком появился коврик, на котором стояла миска с водой и вторая, из которой, урча, кошка ела вареный рис с нарубленным куриным мясом. Рашид почтительно поклонился хозяину и продолжил не спеша наводить порядок. Делал он это, казалось, очень размеренно, но при этом комната преображалась на глазах. Намиль, не желая мешать слуге выполнять его работу, решил, что он прогуляется немного по палубе в ожидании своего бостанджи. Но прежде протянул миску с рыбой Рашиду: — Вот. Я принес это, чтобы покормить Уну. Но я вижу, ты уже позаботился обо всем, Рашид. Я был бы признателен, если бы ты научил меня обращаться с малышами, а то знаешь… Они такие маленькие и кажутся беспомощными, так что я боюсь навредить им. Рашид объяснил, как мог подробно, про то, как растут кошки, как и чем их обычно кормят, что могут и будут вытворять маленькие проказники и их мама-кошка, и с чем можно пытаться бороться, а с чем придется смириться. Это заняло достаточно много времени, тем более что Намиль, под впечатлением от того, на что могут быть способны такие милые животные, решил попрятать некоторые вещи и кое-что переставить. Хотя особо тут не размахнешься — большая часть мебели была прикручена к полу. Кир вернулся значительно позже, но застал конец этой кипучей деятельности. Он зашел в свою каюту, думая о том, что сейчас самое время поймать немного душевного равновесия, и взялся за свои запасы заварки. Гун как раз запирал замок на одном из сундуков, куда он сложил всю бумагу, которая была на этот момент в каюте: черновики писем, что писал он родным, книги и свитки, которых взял с собой куда в большем количестве, нежели драгоценностей, некоторые наброски — принц не был хорош в рисовании, зато преуспел в каллиграфии и упражнялся, как только выдавалась свободная минутка. Туда же, в сундук перекочевали все хрупкие предметы: статуэтки, чернильницы, зеркальца, скляночки с душистым маслом и прочие мелочи. Утомившись, Нами сел на кровать, расстегнув пару лишних пуговиц просторного чогори и обмахиваясь веером. Кир зажег горелку и поставил греться воду, аккуратно расставил чашечки, ополоснул чайник, размышляя, хочет ли он провести вечер тут или все же стоит выбраться наружу, где гуляет вовсю холодный ветер. Нами, расслышав характерный звук, с которым бостанджи колдовал над чаем, отбросил веер и потянул было руки к вороту, чтобы привести одежду в порядок, но, улыбнувшись мыслям о том, что бостанджи может понравиться то, как выгодно подчеркивает глубокий вырез острые ключицы, решил не трогать чогори и, подойдя к разделяющей их каюты весьма условной перегородке, громко спросил: — Мне позволено будет присоединиться к чайной церемонии? — Конечно, — Кир подошел и отдернул занавесь, — только запри дверь в каюту изнутри, не хочу, чтобы нас беспокоили. Бостанджи впустил гуна на свою половину, а после, впервые на памяти Нами, раздвинул шторы и распахнул небольшое окно, которое выходило на корму и из которого открывался завораживающий вид прямо на море. — Ты только посмотри! — Нами высунулся в окно, обозревая морскую гладь и предзакатное небо, что раскрашено было всеми оттенками розового. — Такая красота, Кир! Почему ты не показал мне этого раньше? Иди ко мне, — он протянул руку, желая насладиться чудесными видами вместе со своим стражем. — У тебя в каюте есть точно такое же окно, — Кир обнял своего подопечного со спины, положив голову на плечо, — почему ты его не открывал? — Потому что… Нами призадумался. Действительно, за все время плавания он не удосужился отдернуть штору и посмотреть, что там, за плотной тканью? Предоставив кому-то другому — в его случае Рашиду, — заботиться о собственном комфорте, гун тем самым ограничил самого себя в возможности любоваться такой вот красотой: ведь если слуга не распахнет для него окно, сам принц не удосужится этого сделать самостоятельно. — Всю мою жизнь кто-то другой решал, где мне жить, что надевать, — голос Намиля звучал глухо, немного печально, — с кем водить дружбу, как себя вести… Даже куда мне смотреть. Оказывается, там, за всеми этими условностями — целый мир. Ты понимаешь, о чем я, мой страж? — Да, но не очень понимаю, почему ты это принял, — Кир держал его крепко, обнимая поперек живота, — неужели тебя так здорово связали и заставили слушаться? — Не буквально, но… — Намиль откинулся на плечо бостанджи, чуть потерся затылком, ласкаясь, — мы, дети вана, воспитывались в строгости, и ты можешь справедливо предположить, что если за мои проступки пороли моего слугу, то я никак не чувствовал плеть на своей шкуре... Да, мне было больно видеть страдания Кима, может быть, это в какой-то мере даже хуже, чем самому быть выпоротым… Ох, Кир… Гун помолчал немного, собирая мысли в кучу. Никто никогда не спрашивал его о том, как живется юному принцу. Никто до Керамбита. Потому-то Намиль сам с собой подобные вопросы не обсуждал, и теперь не мог ясно сформулировать ответ. — Ты можешь посмеяться над нашей изнеженностью и привычкой к комфорту… Ты можешь даже сказать, что мы собственную свободу на комфорт променяли, но это не так, Кир! Не совсем так… Я сейчас думаю, что меня с раннего детства готовили к тому, что я… Я просто некая фигура, которой в определенный момент можно сыграть. Допустим, отдать в залог твоему господину, тем самым обеспечив спокойствие и мир на моей земле. Я слишком много говорю о себе, да? И он развернулся вполоборота, касаясь губами четкой линии челюсти бостанджи. — Говори еще, — рысьи глаза смотрели ласково, — мне нравится тебя слушать, и я вижу, что тебе нужно, наконец, рассказать обо всем, о чем ты молчал столько времени. Бостанджи только тихо выдохнул и улыбнулся мягко, не желая разнимать объятий, коснулся губами лба над изогнутой бровью Нами и замер ненадолго, будто давая понять, что он тут, никуда не уйдет и примет все, что принц захочет ему дать. Намиль взглянул на своего стража с благодарностью, понимая, что ему выпал редкий шанс быть не просто услышанным, но и принятым другим человеком. То, что происходило сейчас между ним и Киром, казалось юному принцу даже более важным, нежели физическая близость. То, что можно стать кому-то близким по духу, волновало не меньше, чем наслаждение, что дарили ему руки и губы бостанджи. Он так и заявил, ничуть не стесняясь: — Ты просишь меня обнажить душу. Это почти что как лежать перед тобой безо всякой одежды и ждать твоих прикосновений и ласк. И я ценю это, поверь. — Ну, я не то чтобы прошу, я просто говорю, что если захочешь, то можешь это сделать. Фраза Нами смутила. Смутила гораздо больше, чем ожидал от себя Кир, хотя предательская краска так и не проступила на его лице. Закипела вода, и пришлось разомкнуть объятия, чтобы вернуться к столику и выключить горелку. Без этих теплых рук, что укутывали, согревали, держали нежно, Намилю стало неуютно, но он остался стоять возле окна, думая о том, что его страж не сможет быть с ним каждую минуту, и что не стоит проявлять свой эгоизм каждый раз, когда захочется почувствовать прикосновения Керамбита. — Мне, право, не так уж много есть о чем рассказать, — признался гун. — Моя жизнь не была яркой и насыщенной. Наверняка не такой, как твоя. Просто… Я лишь сейчас, рядом с тобой начал задумываться о том, что мне позволено что-то изменить. Например, я могу сам заботиться о ком-то. Да, пусть это всего лишь котята, пусть Рашид рассказал мне, что нужно делать, но мне так хочется думать, что жизнь, которую я проживу, не будет пустой. Что я нужен кому-то не просто как залог безопасности и благополучия. — Это уже случилось, — Кир сполоснул чайничек кипятком и только потом засыпал чай. Заваривал он его не совсем правильно, но не особенно по этому поводу сокрушался. — Ты важен. И я уверен, что как минимум Хасан будет тебя помнить, — он улыбнулся чуть лукаво. — Мне льстит, что я останусь в памяти Хасана, — отразил его улыбку гун, — но не его воспоминания меня волнуют. А одного грозного, опасного, но такого нежного бостанджи. И, оторвавшись от созерцания пейзажа за окном, Нами приблизился к колдующему над чаем Керамбиту, думая о том, какие красивые руки у его стража, как они сильны и ласковы, как он сам вскоре станет трепетать под этими руками, ожидая, когда Кир наполнит его собой. — Мои воспоминания тебя не должны волновать, я старше и умру раньше, — Кир взглянул снизу вверх, чуть приподняв брови, — это тебе придется вспоминать обо мне. Наблюдать за реакцией принца было более чем любопытно, тот не сразу сообразил, что именно могут значить слова его стража. — Не смей! — воскликнул Нами, ударяя себя кулаком по бедру. — Я не желаю слышать о твоей смерти. Молчи, не кликай Лукавую. Не гневи судьбу, прошу тебя, — проговорил Намиль уже куда более ласково. Намиль даже помыслить не мог, что с таким, как бостанджи, может случиться самое страшное — ведь он храбрый воин, закаленный в боях, тот, кто поставлен командовать грозными янычарами. Лукавая старуха сама должна бежать прочь от такого, как Кир. Но лишь успокоившись немного, Нами в полной мере осознал то, о чем говорил Керамбит. — А вот о том, что мы состаримся вместе, я готов слушать хоть всю ночь напролет, — улыбка вновь заиграла на губах принца. На самом деле, Кир все еще думал, что скоро наскучит своему принцу. Не здесь, не на корабле, а на Солменте, когда Намиль распробует букет жизни при дворе наместника, познакомится с людьми гораздо более красивыми и, что немаловажно, гораздо более свободными. Но он держал эти мысли при себе и даже не думал их озвучивать, прекрасно зная, как его принц отреагирует. Нами был слишком добр, слишком не искушен, чтобы размышлять о таких вещах. Это придет со временем. Так что Кир молча протянул своему подопечному пиалу, наполненную чаем, и тот принял с благодарностью, принюхиваясь к терпкому запаху. Намиль любил эти тихие мгновения, когда они вдвоем с бостанджи наслаждались чаепитием, при этом совсем не обязательно было при этом что-то еще говорить. Молчать рядом с Киром было легко и уютно. А когда чай был выпит, Нами отставил свою пиалу и потянулся за поцелуем, чувствуя, что совсем скоро он и часа не сможет прожить, чтобы не почувствовать на своих губах вкус гречишного меда. — Пойдем в постель, — прошептал он в поцелуй, — пойдем, я весь день мечтал о том, как ты возьмешь меня ночью. — Давай я сначала разомну тебе спину, раз уж у тебя больше ничего не болит, а после… Бесстыдные руки легли на ягодицы принца поверх одежды и сжали, массируя. Всего пара прикосновений, и все естество светлоглазого демона было готово, однако то, что они не спали толком этой ночью, все же давало о себе знать. — Спина чуть выше… Вид у юного принца был такой деланно-серьезный, что Кир не мог не улыбнуться. — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы «после» наступило прямо сейчас. Гун возбудился, стоило только почувствовать ладони бостанджи, как они накрыли ягодицы, крепко сжимая. Но он не был против обычной заботы, тем более спешить им с Киром было совершенно некуда. — Иди в постель, я сейчас уберу все и присоединюсь, ты как раз успеешь раздеться, — бостанджи выпустил его из объятий, только легонько шлепнул по попке и отстранился. Рядом с гуном он чувствовал себя беспечно, поймал себя на этом и постарался распробовать как следует состояние, которого не знал с самого детства. Однако, было еще кое-что, что нужно было сделать сегодня, то, что он и так слишком долго откладывал. Он достал письмо сира Улькера и пробежал глазами: Это послание, в отличие от предыдущего, было куда длиннее и, если Кир правильно понял его тон, куда более спокойнее. Возникло ощущение, что сир Доган с того дня, когда он отправил первое письмо бостанджи, успел свыкнуться с мыслью о том, что в его владениях зреет заговор. Но это вовсе не значило, что экзарх острова Солмента покорился и теперь просто ожидал любого исхода. О, нет. Зная своего господина, Керамбит мог бы предположить, что тот, зная о намерениях — пусть и не совсем ясных — своих неведомых пока что недоброжелателей, решил хорошо все взвесить, продумать и, когда придет время, дать врагам достойный отпор. Улькер писал Киру, что теперь совершенно уверен в том, что против него замышляют недоброе, о том, что сожалеет об отсутствии подле него верного бостанджи и надеется на то, что человек, которого Кир оставил вместо себя следить за безопасностью экзарха и его гарема, знает свое дело, и семья, случись самое худшее, не пострадает. Причина, по которой сир Доган обрел такую уверенность, оказалась до банального проста — люди наместника поймали шпиона, и пусть они пока еще не вытрясли из негодяя всю душу вместе с потрохами, тот уже кое-чем успел поделиться. В частности, он рассказал господину экзарху о том, что заложник, которого ждут на Солменте, не так прост, как может показаться. Что ван Западного Тхамина воспитывал своих детей — в том числе рожденных от наложниц — таким образом, чтобы в случае чего каждый из его сыновей умел за себя постоять. И принести пользу государству, разумеется. Что Йен Сен Намиль — вовсе не изнеженное существо, привыкшее к праздности, изящным искусствам и красивым нарядам. Что мальчишка везет в своих многочисленных сундуках много такого, что может навредить экзарху и его семейству. Рассказал об опасном яде, что не оставляет следов, и смерть от которого выглядит совершенно естественным образом. В связи с этим сир Доган просил своего бостанджи не просто доставить заложника в целости и сохранности, не просто втереться в доверие и стать другом, а проникнуть едва ли не под кожу, заставить мальчишку есть с рук и слушаться каждого кивка головы. «Я верю, мой верный Керамбит, — писал Улькер, — что твоих умений, твоего знания людей, и конечно же твоей дьявольской привлекательности вполне хватит для того, чтобы навязанный нам гость проникся к тебе не просто симпатией. Ублажай его и убеди в том, что во дворце экзарха ему будет лучше, чем дома. Но сам знай — если же выяснится, что мальчишка и впрямь послан шпионить, я не смогу гарантировать его безопасность.» Далее шли указания о том, что Кир должен обучить Намиля правилам поведения, принятым при дворе господина экзарха, рассказать об обычаях тех земель, о том, как живет сир Доган и его двор, и о месте заложника, которое тот займет, явившись на Солменту. В конце же письма Улькер передавал Керамбиту привет от наследника и девочек, упоминая о том, что дети ждут возвращения своего старшего друга с нетерпением. Кир сжал челюсть, хмурясь: новости давили на плечи невыносимым грузом. Он скрутил письмо в трубочку и сжег в горелке, на которой кипятил воду.