Последний кадр

Пока для Кеннета и Фелиции весна — это начало чего-то нового: распускающиеся почки на деревьях и тёплое греющее солнце, для Сугилита это только грязь, которая хлюпает под колёсами автобуса, серое небо, давящее, как бетонная плита. Он сидит у окна автобуса, локоть упирается в холодное стекло, покрытое тонкой плёнкой конденсата, в ушах гудят наушники, но рваная музыка, не заглушает тех мыслей, которые заставляют думать о будущем. Пальцы сжимают потёртый рюкзак с пятнами от кофе. Так и не смог отстирать. Внутри сложенный лист образца завещания, распечатанный на соседском принтере в общаге. Первые десять минут руки то и дело лезли перепроверить текст, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Как бы долго он ни откладывал эту поездку, не спасло. Мать орала в трубку, что отец умирает, что нужны деньги на лекарства, на похороны, на долги, и что если он не приедет, то всё ляжет на него. Сугилит не знает, что чувствует от её умоляющего, дрожащего голоса. Злость? Пустоту? Или что-то ещё, чему вообще ещё не придумали названия. Дыхание оставляет следы на стекле, он вытирает их рукавом, будто может стереть этот день. Автобус тормозит у остановки. Сугилит выходит, и кроссовки тут же тонут в грязи. — Блять, — тихо, сквозь стиснутые зубы, выдыхает он, глядя на расплывающиеся в луже круги. Посёлок медленно вымирает, и Сугилит не сильно об этом волнуется. Он только рад, если тот совсем исчезнет из его жизни. Нужный дом стоит на краю, покосившийся, как декорация, которую забыли убрать после провального спектакля. Краска облупилась, обнажая серый бетон, окна мутные, покрытые слоем пыли и копоти, как если бы кто-то пытался спрятать этот дом от мира. Во дворе виден ржавый велосипед без колеса, куча пустых бутылок из-под пива, и старый диван, пропитанный сыростью, с торчащими пружинами, и оставленный гнить под дождём. Кисло-сладкий запах, как прокисшее вино, смешанный с дымом дешёвых сигарет, бьёт в нос. Сугилит морщится, желудок сжимается, а к горлу подступает тошнота. У Рока сигареты, может, и вонючие, но к ним он привык. Тот запах дарит спокойствие. А здесь только зубодробилка самая настоящая. Кожа покрывается мурашками, когда он делает шаг к крыльцу, стараясь не вслушиваться в противный скрип досок. Внутри ещё хуже: половицы стонут под каждым шагом, обои отходят от стен, обнажая пятна плесени, от которых по коже мурашки бегут. Сугилит кривится от горы грязной посуды в раковине, тарелок с засохшими остатками еды, пустых бутылок из-под водки, которые валяются чуть ли не по всему дому. Запах тяжёлый, въедается в кожу, а ещё горло от этого перехватывает, и становится неуютно дышать. Мать сидит за столом, её силуэт похож скорее на призрака из какого-нибудь фильма, где показывают страшных чудовищ тёмными размытыми пятнами. Волосы, когда-то чёрные, теперь седые и спутанные, как паутина. Глаза мутные, похожие на воду в заброшенном пруду. Пальцы, теребящие край застиранной кофты, дрожат. Отец лежит на диване в зале, гудит пузатый телевизор, который, на удивление, никто ещё не пропил. Его дыхание хриплое, почти что булькающее, а кожа выглядит, как пожелтевший перманент. Вся комната пропитана смертью. — Ты приехал, — мать подаёт голос медленно, поворачивается. От этого по коже бегут мурашки, будто бы скрежет ногтей по меловой доске, высокий и противный. — Он… он не протянет долго. Доктор сказал, неделя, может, две. Сугилит стоит в дверях, сдерживаясь от того, чтобы не начать тут драку. Вряд ли отец вступится в защиту своей жены, но до этого доводить не хочется. Из рюкзака медленно достают сложенный лист. — Я не за этим приехал. Подпишите вот это. Мать смотрит на бумагу, потом на него. Глаза пустые. — Что это? — То, что поможет мне избежать долгов после вашей смерти. Мать молчит. Пальцы сильнее сжимают кофту. — Ты серьёзно? — Её глаза впиваются в Сугилита, лицо кривится от злобы. — Отец умирает, а ты… — Да, серьёзно, — Сугилит делает шаг вперёд. — Я не хочу ваших долгов. Ни копейки. Ни коммуналки, ни кредитов, ни коллекторов у моей двери. Подпишите и я уйду. Всё. Мать отводит взгляд. Отец хрипит с дивана, не открывая глаз. — Ты всегда был неблагодарным… Мы тебя кормили… — Кормили? — Сугилит почти шипит. — Вы кормили свои бутылки. Я сам себя вытащил. Работал, учился, жил, несмотря на вас. А теперь вы хотите, чтобы я за вас разгребал? Он кладёт лист на стол, рядом с пустой бутылкой. Ручку достаёт следом из рюкзака. — Подпишите. Прямо сейчас. Мать смотрит на бумагу, потом на него. Слёзы текут по щекам, но она не вытирает их. — Мы старались, Сугилит… Ты не понимаешь… — Я понимаю, — он наклоняется ближе, голос падает до шёпота. — Я понимаю, что если вы умрёте, то всё ляжет на меня. И я не хочу. Не хочу даже видеть ваши имена в бумагах. Подпишите, и я свободен. Отец кашляет, лениво вертится на диване в жалких попытках подняться, но, видимо, сил у него совсем не остаётся. — Пошёл ты… щенок… Сугилит даже не смотрит в его сторону. Только на мать. — Подпиши. Мать берёт ручку, медлит с тем, чтобы поставить свою подпись, но Сугилит стоит над ней, как грозовая туча. Чернила скользят по нужной строке, и выходит кривая подпись. Он резко забирает листок из её рук, в глазах матери читается ненависть, никакого сожаления. Горло неприятно сжимается, но слёз нет. Только пустота и облегчение, смешанное с тошнотой. — Всё. Больше не звоните. Сугилит резко подхватывает рюкзак с пола, поднимая клубы пыли. Нужно выходить отсюда, в груди от одного присутствия в этом доме появляется ощущение, словно его вот-вот засосёт обратно. Этого допускать не хочется. Он идёт быстро, почти переходит в бег, успевая сесть в подъезжающий автобус. В общагу он не поедет. Там Фелиция и Кеннет будут спрашивать его обо всём. Хочется к Року. Где пахнет кофе и сигаретами. Где, может, он наконец сможет дышать. Пальцы сами включают телефон, заходя в чат с Роком. Сугилит некоторое время смотрит на бегущую строку с именем, где в скобках написано ещё и название пары, которую когда-то вел у них Линдберг. Всё тело дрожит, глаза болят, в ушах звон и ощущается это, как нарастающая паника. Сугилит печатает не глядя, поднимает глаза и пытается зацепиться в автобусе хоть за что-то, пока сердце предательски начинает болеть. Он считает людей на улице, но это не помогает избавиться от гула в голове, вынуждающим жмуриться, ведь боль давит на виски. Сугилит старается дышать ровно, но лёгким вдруг тесно и неуютно. Страшно. Ему просто страшно от той ситуации, в которую он попал. Телефон вибрирует и Сугилит чуть ли не роняет его на пол. «Валяй, только купи чего-нибудь попить, не хочу выходить на улицу». Эти несколько слов заставляют Сугилита до боли зажмуриться и раствориться в своих мыслях под гул мотора автобуса. «Купи чего-нибудь попить» звучит настолько по домашнему и обыденно, что он даже не замечает, как действительно покупает пачку сока по дороге, пока ноги сами несу к нужному дому. Время не сильно позднее, но Кеннет коротко интересуется, как он там, отчего приходится совсем немного снова им соврать. Он обязательно скажет им в чем проблема, просто не сейчас. Квартира Рока кардинально отличается от дома, где остались самые ужасные воспоминания. Здесь пахнет древесиной из-за висящего у самого входа ароматизатора, его одеколоном и табаком. Этот аромат Рок активно старается уничтожать. Свет падает через большие чистые окна, и ложится на пол, ровными линиями. Сугилит стоит на пороге, рюкзак падает на пол с глухим стуком, и он смотрит на Рока, который отталкивается от рабочего стола, чтобы проехаться на кресле и выглянуть из проема двери. Его волосы растрёпаны, а глаза похожи на зимнее небо: холодные, но с проблесками тепла, которое он пытается скрыть. — Ты чего? — Рок приподнимает бровь, когда с интересом разглядывает Сугилита, который развязывает шнурки на кроссовках. Те промокли насквозь и неприятно хлюпают теперь. — Выглядишь, как будто тебя грузовик переехал. Или два. Сугилит поднимает взгляд не сразу, долго смотрит вниз, но потом всё же встречается глазами с Роком. Горло тут же сжимается, слезы начинают жечь глаза, пальцы сжимаются в кулаки, а сам он отворачивается в сторону, чтобы не сорваться. — Можно я останусь? Не на ночь. На… дольше. Может, на неделю. Я не хочу в общагу. — Рок встаёт с кресла, проходит расстояние от кабинета до прихожей и облокачивается на дверной косяк. Наконец-то можно вблизи рассмотреть лицо Сугилита, а ещё взвесить все его сказанные ранее слова. — Что случилось? — голос становится на пару тонов тише, серьезность в его интонации заставляет вздрогнуть. Есть ощущение, что за него тут драться пойдут, и на губах появляется глупая улыбка. — Ты весь на нервах. И… — Рок останавливается, внимательно смотря на Сугилита, — ты плакал. Тот отводит взгляд, щёки начинают гореть, и он идёт на кухню, как будто это единственное место, где он может держать себя в руках. Продукты ровной линией появляются на столе, движения быстрые и дерганные. Сугилит явно пытается не останавливаться ни на секунду, чтобы не дать мыслям атаковать его голову. Запах заполняет кухню, тёплый, как объятия, которых он никогда не получал. На спине чувствуется взгляд Рока, который стоит позади. — Мой отец умирает, а я просто приехал, чтобы они подписали нужные для меня бумаги. Просто не пойму на что именно злюсь: на них двоих или на свою жизнь. Я спал на полу, потому что кровати не было, жрал хлеб с водой, потому что нормальной еды в доме не водилось. — Сугилит резко замолкает, нож зависает над луковицей, и на щеках ощущаются горячие слезы, которые не удаётся остановить. — Я ненавижу их. Но… я устал. Просто устал, наверное. Рок поджимает губы и рассматривает резной узор на арке, вслушиваясь в каждое слово Сугилита. Ему нужно подойти обнять его? Что-то сказать? Прикоснуться? Рок выбирает последний вариант и легонько касается плеча Сугилита. — Это объясняет, почему ты не пьёшь, — Рок лениво оглядывает пустую столешницу. Сугилит кивает и слегка ведёт плечом, сбрасывая с себя руку, чтобы продолжить готовить. Тот смотрит на него, как изголодавшийся волк, будто бы вот-вот слюна потечёт по подбородку. Он тихо кашляет в кулак, слова застревают в горле, и Сугилит окидывает его влажным взглядом. — Я не понимаю, почему ты плачешь, — в голосе Рока действительно слышен неподдельный интерес и непонимание. — Ты их ненавидишь. Ты сам сказал. Они тебе детство испортили. Почему ты плачешь? Сугилит коротко смеётся, вытягивая губы в подобие улыбки, и вытирает слёзы рукавом, как будто это хоть как-то поможет скрыть накатывающую истерику. — Я не знаю, — он откидывает нож в сторону, опирается на столешницу и выдыхает весь кислород из лёгких, давая себе передышку. — Просто неприятно: эта поездка вернула в воспоминания из детства. — Сугилит смотрит на Рока, у которого в глазах странный шальной блеск. — А вы?.. Просто я вижу, как вы каждый раз реагирует на мои слезы, зажимаетесь, будто бы… не знаю, заводит. — Это… сложно, — тихо произносит Рок, не зная точно продолжать ли этот диалог, и имеет ли он смысл. Сугилит всё ещё имеет все шансы сбежать отсюда. — Мои родители были не такие, как твои. Не пили. Отец был адвокатом, мать — учительницей. Золотая ложка в жопе, как ты любишь говорить. Но отец… он был строгим. Если я плакал, он бил. Говорил, что мужчины не плачут. Что это слабость. — Пальцы скользят по шее, а с губ срывается вздох усталости, Рок рассматривает шкворчащее на сковороде мясо, лишь бы не смотреть в глаза Сугилиту. — И когда кто-то плакал при мне… это было как будто они показывают что-то, что я не мог позволить себе. Что-то сокровенное, интимное. Рок замолкает, щёки тут же краснеют, а взгляд не перестает бегать от одного предмета к другому. Он чувствует, что за ним внимательно наблюдают, но ему просто не удастся сдержаться при виде заплаканного лица Сугилита. Не хочется рушить то, что в данный момент между ними собирается. — И да, это меня трогает. Не слёзы в кино у актрис или у кого-то из незнакомцев на улице. Слёзы партнёра. Как будто ты отдаёшь мне что-то, что никто не должен видеть, как будто ты нуждаешься во мне, и я могу помочь. И это… возбуждает. Так вот оно что. Сугилит смотрит на него, вытирая наспех слёзы, вряд ли на него сейчас набросятся, но подстраховаться стоит. Теперь можно понять, откуда нарциссизм Рока берёт начало. Всё из этого: из желания быть нужным, из потребности утешить, из необходимости занимать не последнее место в жизни Сугилита. С губ срывается рваный смешок, Рок возвращает ему свое внимание и тяжело выдыхает. — Вы больной, — спокойно произносит Сугилит, констатируя вполне реальный факт. — Но знаете… я тоже. Потому что мне нравится, когда вы смотрите на меня так, как будто я для вас что-то значу. — Ты значил бы меньше, если бы не готовил, — Рок облокачивается бедрами о раковину, пока Сугилит снимает с плиты мясо и перекладывает на отдельную тарелку. — Оставайся на сколько хочешь, только не пытайся наводить свои порядки дальше кухни. — Вы правда думаете, что я останусь навсегда? — Сугилит говорит, не оборачиваясь. — Я же не ваш парень. Или ваш… что там у нас? Рок подходит ближе, руки касаются спины Сугилита, и от этого внутри всё загорается, как листок от одной искры. — Не знаю, — Рок говорит вкрадчиво, тихо, а вместе с тем обжигает дыханием кожу Сугилита. — Но ты здесь. И я… не против. — Пальцы сжимают плечо Сугилита, и он добавляет, почти шёпотом: — Просто не плачь слишком часто. Я не железный. Сугилит хмыкает, растекаясь в ленивой улыбке. Наклоняется ближе и ощущает дыхание Рока, отчего по щеке расползается волна жара. Их губы встречаются в мягком поцелуе, осторожном, словно оба боятся спугнуть этот момент. Рок отвечает ему, зарываясь пальцами в волосы Сугилита, и он не отстраняется, как это было раньше, а тянет его ближе, стараясь удержать. Поцелуй ощущается ярким солнечным лучом, пробивающимся сквозь тучи. Теплый и настоящий, вызывающий тонну мурашек по коже. Сугилит с придыханием отвечает, пытаясь не наткнуться на горячие заготовки руками поблизости, пока Рок сжимает его бедро. Они отстраняются друг от друга, и Сугилит ехидно улыбается отталкивая Рока от себя. Ему нужно ещё закончить с ужином. «…» Дни текут один за другим, и Сугилит живёт у Рока, уезжая только на пары, где Фелиция и Кеннет стараются всеми силами помочь в решении проблем с родителями, о которых Сугилит врёт и не краснеет. Он впервые готовит настолько много. Рок без лишних вопросов покупает продукты, и Сугилит каждый раз идёт дальше, пробует новое и с восторгом старается запоминать каждым миг. Изучает рацион Рока, следит за тем, чтобы в квартире не было слишком грязно. Пары можно пропустить, а подработка у него всего на пару часов в день, чтобы просто лишняя копейка была в кармане. Рок и не вспомнит, когда последний раз так вкусно ел дома. То сладкое, то солёное, то острое, изобилие вкусов изо дня в день. Такими темпами разбалуют его, и тогда он потеряет форму. Они говорят о фильмах, о театре, о прошлом, которое оставило на них шрамы. Никаких обязанностей не появляется друг перед другом. Секс яркий, запоминающийся, и Сугилит ощущает себя пубертатным подростком, который первый раз попробовал подрочить, стараясь не вспоминать, что таковым он и является. Они не говорят о том, что происходит между ними, предпочитая тишину. Потому что громкие слова могут всё разрушить. Рок рассказывает о своём отце, о том, как он запрещал ему рисовать, играть в театре, мечтать о кино, потому что «это не для мужчин». Сугилит слушает и хочет сказать что-то, но вместо этого затягивается сигаретой, стоя на балконе уже в одной кофте. Наконец-то не нужны какие-то куртки и ещё сто слоёв одежды. — Вы когда-нибудь плакали при ком-то? — Сугилит спрашивает осторожно, разглядывая Рока, развалившегося в вытащенном сюда кресле. Выглядит, как мужик под сорок, который решил устроить себе новое местечко, где можно спрятаться от семьи. Рок отрывается от телефона, поднимает взгляд и тихо хмыкает, покачивая отрицательно головой. — Нет, — он отвечает намного резче, отчего Сугилит удивлённо поднимает одну бровь. Рок тут же смягчается и продолжает более спокойно: — Это слишком. Слишком личное. Сугилит слепо кивает пустоте, вслушиваясь в быстрый ритм стучащего сердца, чувствуя, как внутри что-то открывается, похоже на то, как ржавый замок наконец-то поддаётся. Он не знает, что будет дальше, и, кажется, не хочет знать. Каждый вечер, когда он готовит, а Рок сидит за столом, их взгляды встречаются, и мир за окном перестаёт существовать. На дворе почти конец апреля, намного теплее, чем в марте, но погода всё ещё не может уняться. А здесь, в квартире Рока, пахнет им и теплом. Сугилит думает, что, может, это и есть дом. Не стены, не мебель, а человек, который смотрит на тебя, как будто ты для него что-то значишь.