Квантовая запутанность

Мир трещал, как переохлаждённая жидкость в момент кристаллизации — одно неосторожное движение, и реальность рассыпалась бы на осколки, каждый отражающий свою собственную истину. Он стоял на этом тонком льду между бытием и небытием, чувствуя, как пространство-время искривляется под тяжестью невысказанных слов, образуя гравитационные колодцы, куда проваливались все его "почему". Кто-то увидел бы здесь ослепительное солнце — термоядерный реактор, подвешенный в вакууме, и небо, синее, как раствор медного купороса. Кто-то — лишь удушающий зной, липкий, как сиропы в колбах алхимика, и свинцовые тучи, нависшие, как дамоклов меч. Но он видел квантовую суперпозицию, где всё существовало одновременно — и свет, и тьма, и любовь, и ненависть — пока чей-то взгляд не заставлял волновую функцию схлопнуться в одну конкретную реальность, жестокую и неумолимую. О, как он ненавидел эту любовь, данную ему, как милостыня нищему у врат храма! Она горела, как фосфор на воздухе, оставляя язвы на душе. В ней было что-то от яда цианида — горького аромата миндаля, сладковатый привкус смерти. Он хотел вырвать её с корнем, как сорняк, но она пустила побеги глубже, чем древо познания в райском саду. Его зависть размножалась делением, как бактерии в питательной среде — экспоненциально, неудержимо. Каждая мысль о том, что другой достоин большего, была как удар молотка по пирофорному железу — высекала искры ярости, готовые воспламенить весь мир. "Почему он? Почему именно он?" — вопрос горел в его мозгу, как раскалённая проволока. Он готов был разорвать того мальчишку на молекулы, разобрать его на атомы, лишь бы понять — в чём его превосходство? В этих белых, как трупная плоть, волосах? В этих красных, как смесь фенолфталеина в щелочи, глазах? Он носил эту ненависть в себе, как гремучую смесь в запаянной ампуле — стабильную, пока не встряхнёшь. Между ними существовала странная связь — как между двумя электронами на одной орбитали: нельзя было сказать, который из них где находится, но стоило одному измениться, как другой моментально реагировал, даже если их разделяли световые годы. Они были связаны — не нитями, а ржавыми гвоздями, вбитыми прямо в плоть. Каждое воспоминание вонзалось в него, как новый шип, приковывая к кресту прошлого. Они были как два реагента в пробирке судьбы — вроде бы должны дать бурную реакцию, но почему-то застыли в мутном равновесии. Иногда ему казалось, что они — это жидкий азот и кипящая вода: вроде бы оба из одной стихии, но при контакте — взрыв, пар, ничего не остаётся. Он бы умер. Он бы воскрес. Он бы повторил это снова и снова — лишь бы смотреть в эти глаза. Не Её — никогда больше не Её — а его, этого пустынного червя, который был так похож, будто её вытащили из могилы и перекроили, словно тряпичную куклу. Его мысли расползались, как мицелий гриба — невидимо, но неудержимо, опутывая всё вокруг. Каждое воспоминание было как прион — маленький, казалось бы, безобидный белок, но способный перестроить всю систему, превратить мозг в губку, изъеденную дырами прошлого. Он ловил себя на том, что снова и снова прокручивает в голове одни и те же моменты, как заевшую пластинку. Эти воспоминания были похожи на циклические реакции Белоусова-Жаботинского — то бурлящие, то затихающие, но никогда не прекращающиеся полностью. Иногда ему казалось, что он — как Иов, поставленный на эксперимент высшими силами: "А что, если отнять у него всё? Выдержит ли? Сломается ли?" Но в отличие от библейского страдальца, он не ждал ответа из бури — он сам стал бурей, циклоном, чей глаз спокойствия всегда был направлен на того, другого. Он стал похож на лебедя с переломанными крыльями — прекрасного, но не способного взлететь. Готов был утопить того мальчишку в луже грязи, задушить его собственными руками — лишь бы тот не ушёл. Пусть страдает. Пусть задыхается. Но — здесь. Но — с ним. Их судьбы сплелись, как две спирали ДНК — иногда гармонично, иногда мучительно. Сколько пар оснований в этой молекуле? Сколько "аденин-тимин" ненависти и "гуанин-цитозин" странной привязанности? Их жизни переплелись, как нити кокона, но вместо шёлка — паутина, липкая и ядовитая. Сколько ещё куколок должно было умереть, чтобы соткать эту историю? Сколько душ так и не раскрыли крылья, задохнувшись в собственных иллюзиях? Он стал похож на бабочку, приколотую булавкой к коллекционному стенду — вроде бы прекрасен, но уже не живой. Готов был, как паук-сенокосец, оторвать себе ноги, лишь бы вырваться из этой паутины отношений, но не мог — потому что тогда исчезнет смысл. Но он уже выбрал своего шелкопряда. Того, кто будет плести эту паутину дальше — медленно, мучительно, с хрустом ломающихся хитиновых покровов. И вот он снова стоит перед выбором: отпустить — или затянуть петлю туже? Как кот Шредингера, он одновременно и жив, и мёртв, пока не откроет ящик. Но страшно не то, что там может быть, а то, что там может ничего не быть. В конце концов, разве не об этом вся жизнь? Ожидание, неопределённость, квантовые колебания между "да" и "нет". И только одно ясно: они обречены быть вместе. Как протон и электрон в атоме водорода. Как две половинки расщеплённого атома. Как грешник и его искупление. Нежность, что рвёт на части. Любовь, что отравляет. Ненависть, что связывает крепче любых цепей. Зато здесь. Зато с ним. "Ты не уйдёшь. Я не отпущу. Мы сгнием вместе — как две половинки одного трупа." В этом квантовом танце притяжения-отталкивания не было победителей — только два изуродованных существа, навеки прикованных друг к другу ржавыми гвоздями памяти, шелковыми нитями ненависти и квантовой запутанностью душ, которые никогда не смогут ни соединиться полностью, ни разорваться окончательно. Навеки.