Его мать поняла, кого выпускает в этот мир, лишь когда было уже поздно. Ее крики звенели в ушах, словно ржавая гаррота, впивающаяся в шею. Кожа на ее горле растягивалась, приобретая отвратительный фиолетовый оттенок, а глаза вылезали из орбит, будто пытаясь убежать от собственного ребенка.

Его рука скользнула вниз по горлу, пальцы обвились вокруг шеи — не сдавливая, а лишь ощупывая пульс, как мясник щупает шею животного перед убоем, оценивая, где лучше сделать надрез.

О, как он ненавидел эту любовь, данную ему, как милостыня нищему у врат храма! Она горела, как фосфор на воздухе, оставляя язвы на душе. В ней было что-то от яда цианида — горького аромата миндаля, сладковатый привкус смерти. Но он уже выбрал своего шелкопряда. Того, кто будет плести эту паутину дальше — медленно, мучительно, с хрустом ломающихся хитиновых покровов. И вот он снова стоит перед выбором: отпустить — или затянуть петлю туже?

"— Вся эта вода - это бесконечно идущий дождь, что появляется тут из-за печали, сомнений в себе, неуверенности и обиды. Из-за всего этого тут все затоплено! Тут было все в небоскребах, что поднимались в небеса, тут всегда было солнце и надежда, вера в лучшее! Но потом начался дождь, что с каждый разом становился сильнее, и не останавливался. И все превратилось в это. "

Дикие звери без малейшего намека на жалость вопьются клыками в нежное мясо, отрывая куски и ломая все кости. Только они могут решить, чья эта жертва.