Тобирама ненавидит прикосновения

Есть довольно много всего, что Тобирама не любит. Проще перечислить то, что ему нравится — список будет намного короче. Но самое ненавистное — уступившее первенство только чужой узколобости — это прикосновения людей. Любые — абсолютно все! — прикосновения. Будь то намеренные или случайные — не имеет значения. За свою жизнь он научился избегать ситуаций, где нужно как-то физически взаимодействовать с кем-либо, но иногда приходится жертвовать собственным душевным благополучием, когда увернуться от пожатия руки или случайного касания плеча было бы верхом грубости. Во всём виновата чёртова развитая сенсорика. У всего есть побочные эффекты. И если у мокутона Хаширамы это осенняя хандра и вялость, как и у всей готовящейся к зиме флоры, то у Тобирамы — чтение мыслей при физическом контакте. Тобирама, если бы был выбор, предпочёл бы плохое сезонное настроение. А если учитывать, со слов того же Хаширамы, что у него настроение скверное круглогодично… Что же. Он бы даже и не заметил подобного побочного эффекта. Разумеется, есть и плюсы у этого «дара». Очень выгодно иметь возможность в прямом смысле заглянуть в голову тому, с кем твоя деревня собирается заключить договор. Никогда не бывает лишним узнать непосредственно у самого продавца, какая истинная цена его товара. Довольно полезно вычислять предателя Конохи с одного прикосновения. Да, удобная способность. Но Тобирама с удовольствием и чистой совестью избавился бы от неё, не задумываясь ни на мгновение ни об упущенных возможностях, ни о благополучии Конохи. Ведь насколько такая развитая сенсорика полезна в работе и управлении, настолько же она мешает в обычной жизни. А если взять процентное соотношение, то обычной жизни, оказывается, намного больше, чем деловых задач, требующих его «проницательности». Тобирама не хотел знать, как его брат провёл свою первую брачную ночь с принцессой Узумаки. Не хотел даже догадываться об ухаживаниях Изуны за его кузиной, Токой, и какие планы тот строит на их свидание. Не нуждался в знаниях, что Учиха его, оказывается, не ненавидят. Не хотел слышать, что милейшая продавщица данго его обсчитывает. И множество других мелочей он тоже не хотел знать: начиная от знаний всех видов картофеля и его полезности и заканчивая представлениями об истинной религиозности лучшего поставщика морепродуктов в Коноху. Тобирама уверен, что счастье — в неведении. Тобирама определённо ненавидит прикосновения людей, и причин для этого у него ровно столько, сколько этих прикосновений было. Он бы предпочёл обычную жизнь и незнание. И сейчас, вместо чьих-то пространственных мыслей о чужой беременной жене, он бы предпочёл тишину или монотонные, абсолютно скучные переговоры с кланами Акимичи, Нара и Яманака — какими эти переговоры и должны быть, ведь одно то, что эта встреча состоялась, громче любых слов подтверждает желание всех трёх кланов присоединиться к Конохе. По крайней мере, ему повезло, что сейчас плеча коснулся лишь один человек. Пусть это прикосновение и не было таким необходимым — на тропинке, ведущей сквозь сад к залу переговоров, было довольно много места, чтобы все пятеро человек могли свободно развернуться. Остаётся надеяться, что в самом зале они смогут сидеть на расстоянии. Тобирама привык к подобным миссиям: он присутствует буквально на всех переговорах с момента основания Конохи. В этот раз ему, можно сказать, даже повезло. Еще лет пять назад он бы не поверил собственным мыслям, но сейчас он искренне рад, что компанию ему составляет Мадара, а не тактильный Хаширама. Нет, они не стали лучшими друзьями после подписания мирного соглашения. Но день за днём, месяц за месяцем, и по истечении нескольких лет оказалось, что работать сообща на общее благо вполне комфортно. И иногда ужинать вместе, если получалось засидеться допоздна за отчётами — тоже. И прикрывать друг друга на миссиях — надёжно. Но самое главное преимущество Мадары в том, что он никогда не нарушает личное пространство Тобирамы. Будто сам этого избегает по неизвестной причине. — Прошу, присаживайтесь, — приглашает глава клана Яманака, кажется, наконец, отвлёкшись от мыслей о своей жене. Тобираме не везёт. Зал для переговоров оказывается довольно небольшой комнатой, явно рассчитанной только на трёх глав кланов, но никак не на пятерых человек. Подавив тяжёлый вздох и лишь на мгновение прикрыв глаза, готовясь к неминуемому соприкосновению с кем-то из присутствующих, он первым проходит в помещение и идёт к первому же стулу, желая как можно скорее с этим покончить и приступить к скучной — желанной — части этого дня: прозрачно деловой. «…каких-то дрянных стульев, лучше бы сидел на моём лице…» Что. Отрывок мысли слишком знакомым голосом звучит так, будто его прошептали на ухо злым шёпотом. Знакомым голосом человека, мысли которого он не слышал ни разу за всю свою жизнь. И, наверное, предпочёл бы и дальше не слышать. Резко обернувшись, Тобирама встречается глазами с отстранённым взглядом Мадары, по лицу которого никогда не получилось бы даже предположить, что в его голове может быть подобное. Тем более на переговорах. Он… думает о ком-то из присутствующих? Все рассаживаются, и Тобирамы больше никто не касается. Он озвучивает официальное приглашение от Хокаге, рассказывает об условиях и правилах, установленных в Конохе, но мысленно остаётся зацикленным совершенно на другом. О ком фантазирует Мадара, чтобы тот присел ему на лицо? Себя Тобирама отметает сразу: у них слишком долгая история, чтобы вдруг Мадара начал думать о нём в таком ключе. Да и за столько лет, будь у того желание видеть Тобираму в другой роли, не просто как делового товарища, подобное стало бы очевидным намного раньше. Значит, в фантазиях кто-то из присутствующих глав кланов. Акимичи? Может, Мадара предпочитает кого-то такого? Кого-то, кто выглядит добродушно, кто своим характером смог бы сгладить резкие черты его характера? Возможно… кого-то мягкого и покладистого в постели? Или, может, Яманака? Ведь Мадаре неоткуда знать, что тот — глубоко женатый человек, беспрерывно думающий о своей жене. Да и наличие жены не может помешать фантазиям. Тобирама не знаток, но волосы у главы Яманака красивые, длинные, за такие удобно держаться. Это и ему понятно. А может, глава клана Нара? Опять же, Тобирама не ценитель мужской красоты, но на его взгляд, именно Нара обладает той неброской, сдержанной мужской внешностью, на которую приятно смотреть. Наверное, довольно интригующе представлять, как наслаждение может искажать это спокойное лицо. Так о ком же фантазии Мадары? Да, их отношения довольно неплохи, наверное, их можно назвать даже в некотором роде дружескими, но они никогда не поднимали тем о своих предпочтениях. И за время существования Конохи Мадара не был замечен ни с кем и ни в каких отношениях, выходящих за рамки деловых или приятельских. Даже многозначительных взглядов ни на кого не бросал, насколько помнит Тобирама. Свой ярый, внезапно возникший интерес Тобирама объясняет обычным любопытством, но до конца переговоров, даже отвечая на вопросы и рассказывая об уже сложившемся быте в Конохе, он не перестаёт размышлять об обрывке мысли Мадары, которую ему случайно удалось услышать. Тобирама ненавидит прикосновения к людям, потому что у него и без того достаточно, о чём думать. И сексуальные фантазии Мадары не должны были стать его навязчивой идеей.

***

После удачных переговоров и подписанного соглашения о становлении кланов Яманака, Нара и Акимичи частью Конохи Тобирама с удовольствием соглашается на предложение Хаширамы посетить новую купальню, желая расслабить не столько тело, сколько уставший мозг от беспрерывных и ранее абсолютно чуждых размышлений. Несколько часов в релаксирующей воде под беспрерывные рассказы Хаширамы о всяких мелочах, что случились за период отсутствия Тобирамы в Конохе, и он чувствует себя почти прежним. Тем Тобирамой, у которого в голове нет места всяким глупостям. Ведь и правда: подумаешь, ну фантазирует напарник по миссии о ком-то. Ему-то какая разница? Но период спокойствия длится недолго. Стоит только облачиться в одежду, как рассказ Хаширамы о редком цветке, что цветёт раз в десятилетие, прерывает чёткий шаг, а следом и резко распахнувшаяся дверь. Им повезло, что они с братом уже успели одеться, а помимо них двоих в раздевалке больше никого нет, иначе явление Мадары могло вызвать немало возмущений. — Ты ничего не забыл, Хаширама? — окинув их обоих быстрым взглядом и вскинув бровь, спрашивает Мадара обманчиво благостным голосом. — Например, о встрече с делегацией из Узушио? Родственниками твоей жены? — О, они уже прибыли? — невинно спрашивает Хаширама, что с головой выдаёт его забывчивость. — Да. Ровно ко времени, о котором вы договаривались. И, не найдя тебя в Резиденции Хокаге, они пошли ко мне. Сдержать усмешку у Тобирамы получается с трудом. Он легко может себе представить тихий ужас Мадары, когда к тому в кабинет пожаловала толпа из шумных Узумаки, с которыми тот никогда не умел легко находить общий язык. — Тебе стоит вернуться, пока Изуна не сбежал и не оставил твоих родственников совсем без присмотра. Неловко посмеиваясь, совершенно не разделяя паники, Хаширама поправляет одежды Хокаге и направляется к выходу. Всё происходит как-то скомкано и быстро. Тобирама, идущий следом, не понимает, как складывается так, что Мадара вновь оказывается слишком близко и они почти сталкиваются в дверном проёме. Прикосновения избежать не получается. И с каких пор он стал таким беспечным? Обычно он внимательнее к тем, кто в непосредственной близости. «…нужно было раньше прийти, пока он не успел одеться. И сделать шаг шире, тогда бы мы точно столкнулись. Нет, так нельзя. Столько лет держусь, нельзя поддаваться этому. Но от него так сильно пахнет травами после купальни…» Быстрые и хаотичные мысли Мадары оглушающе наполняют голову, но, обернувшись к нему, Тобирама замечает только спокойный взгляд, направленный в сторону Хаширамы. Никакой неловкости ни в движениях, ни в лице. Будто эти мысли до боли привычны. Они, должно быть, и правда стали чем-то постоянным, Мадара же сам упомянул про себя, что «это» длится годами. И его устремлённый взгляд к… Нет. Не может быть. И как он раньше не заметил, что Мадаре уже много лет нравится Хаширама?! Ладно он не заметил, но неужели и Хаширама этого не понял? Может, Мадаре тяжело даётся общение с представителями Узушио вовсе не потому, что те слишком шумные и энергичные, а из-за того, что их красные волосы неизбежно напоминают, что своё сердце Хаширама отдал одной из Узумаки? Стоит ли ему поговорить с братом и открыть тому глаза? Или, может, Хаширама знает? Тогда почему он позволяет себе все те похлопывания по плечам и улыбки? Почему не сделает хоть что-нибудь, чтобы убить эти чувства к себе? Встречаясь с Узумаки и помогая Хашираме в их расположении, Тобирама невольно повторяет сценарий прошлых переговоров — полностью остаётся в собственных мыслях. Хаширама не может не знать. За столько лет… Это длится столько же, сколько они дружат? С детства? Конечно, он знает. На его месте Тобирама бы всё понял. И чем больше он думает об открывшихся чувствах Мадары, — о последнем, о чём он должен в этой жизни думать, — тем сильнее поднимается в груди что-то необъяснимое и давящее. Тобирама ненавидит прикосновения, потому что ему совершенно не хочется разбираться с тем, что он чувствует из-за того, чего вообще не должен был знать. И странное нежелание смотреть на брата ему тоже не нравится.

***

Знания — не сила. Знания — это проклятие. Тобирама в этом убеждается окончательно на фестивале цветения сакуры — ровно через три дня после прибытия делегации из Узушио. Все эти дни он уже вёл себя не так, как стоит взрослому человеку, а, скорее, больше уподобившись подростку, который узнал постыдную тайну, из-за которой утратил сон. Ещё не было ни разу, чтобы чужие мысли не давали Тобираме уснуть, чтобы он раз за разом прокручивал их в голове, пытаясь понять, а что же ещё думает Мадара о его брате? А об одном из Акимичи-Нара-Яманака? Он мыслями о другом пытался отвлечься от несбыточного? Почему Учиха не может, как он сам сказал, за столько лет переключиться на кого-то другого? Кого-то… хотя бы не обременённого узами брака? Кого-то, кто не брат Тобирамы? Всё становится ещё хуже на фестивале. Улицы Конохи, усеянные цветами и праздничными фонарями, могли бы порадовать глаз, если бы Тобирама удосужился на них посмотреть. Не потому, что он, как обычно, присматривает за братом, а потому, что не получается не посматривать и в сторону Мадары. Словно ему хочется что-то найти у того в лице, в позе, убедиться, насколько часто тот смотрит на Хашираму. Хотя точно знает: если найдёт — настроение неминуемо скатится ещё ниже. — Очень приятно видеть столько людей в традиционных одеждах, — удовлетворённо говорит самый старший из Узумаки, немного пьяно и задумчиво посматривая на проходящих мимо куноичи в кимоно. — Молодёжь нынче всё чаще отдаёт предпочтение этим непонятным открытым нарядам, ссылаясь, что в тех удобнее выполнять миссии. Но плохому шиноби, как говорится, и яй… — Мы вас поняли! — восклицает Мито, пытаясь спасти собственного соклановца от мук стыда наутро, когда хмель освободит его разум. Хмель, наверное, одолел и Тобираму: он так следил, чтобы брат не сделал ни глотка, что не заметил, как сам опрокинул несколько чарок, отобранных у того. Иначе объяснить свой поступок он не может. Просто внезапно ему нужно услышать больше… «…согласен, это кимоно действительно красиво оттеняет кожу, она будто светится изнутри. Но снимать его было бы приятнее, чем любоваться…» Услышав лишь обрывок мысли, Тобирама второпях отшатывается и скрещивает руки на груди, делая вид, что коснулся локтем Мадары абсолютно случайно в середине движения. Пусть и немного затянувшегося движения. По скромному мнению Тобирамы, кимоно Хаширамы не оттеняет ничью кожу и уж точно не «подсвечивает» её. Оно… просто нормальное. Песочного сдержанного цвета. Скосив взгляд, чтобы убедиться, Тобирама каменеет. Кимоно Хаширамы не оттеняет, а вот у той девушки, на которую Мадара, не мигая, смотрит, кожа светлая и кимоно тёмное. И, главное, смотрит так, будто боится глаза отвести! И губы сжимает. Вон, кажется, даже дышит тяжело. Очевидно, думает он о ней! Тобирама разрывается от желания то ли расплакаться, то ли рассмеяться. Облегчение от того, что брат больше не фигурирует в фантазиях Мадары, не наступает. Потому что там каждый раз кто-то новый! Все, кроме… Прикрыв глаза, Тобирама делает долгий вдох и медленный выдох. Это всё ещё его не касается. И зачем он это сделал? Когда он в личных целях вообще кого-то касался, чтобы прочесть мысли? Он же ненавидит прикосновения! А теперь ещё и потому, что… — В Резиденции сейчас, должно быть, тихо и никого нет. Не хочешь уйти? Кажется, Узумаки и без нас отлично проводят вечер, — прерывает поток мыслей голос Мадары. Он, оказывается, смотрит на Тобираму и наверняка видел его попытки успокоиться с помощью дыхательных практик. «Не нужно на меня смотреть. Не нужно на меня смотреть, продолжай смотреть на других», — зло — наверняка это хмель — думает Тобирама. — Предложи кому-нибудь другому. Выбор большой. Слова выходят сухими и резкими. Такими, как они могли бы звучать лет пять назад. Но не сейчас. Не после всего, что сделало их кем-то близким. Кем-то вроде друзей. Мадара реагирует странно: сначала он просто молчит и смотрит с нечитаемым выражением на лице, а после — уходит. Один и, кажется, в сторону квартала Учиха. Во рту растекается горечь. Хочется накричать то ли на Мадару, то ли на себя самого. Но Тобирама никогда не позволяет себе крика. Он не может себя так вести.

***

Два следующих дня Тобирама с чистой совестью прячется в архиве, ссылаясь на необходимость систематизировать свитки вот именно сейчас, даже несмотря на то, что гости ещё не покинули Коноху. В конце концов, Хаширама — Хокаге, и должен быть способен справиться с ними сам. Видеть никого не хочется, но больше всего — Мадару. Потому что Тобирама не может доверять самому себе и быть уверенным, что ему не придёт в голову вновь прикоснуться к тому и услышать мысли. Ещё одну фантазию. Не важно, о ком. О Хашираме, об Акимичи-Яманака-Нара или о незнакомке. Не хочет знать ни одной мысли обо всех этих — других — людях. До первого касания Тобираму не волновало, что, возможно, просто упоминая или смотря на кого-то, Мадара представляет того в горизонтальном положении и без одежды. Он и подумать не мог, что в голове у того всё время играет только один мотив. Тобирама думал, что когда они проводили совместно время, не было никого третьего, пусть и просто в голове у Мадары. А теперь… Что-то подобное он чувствовал лишь однажды: в далёком детстве, когда Хаширама вдруг начал уходить гулять без него, отдалялся, предпочитая дружбу с кем-то другим. Тобирама не представляет, как вернуть всё обратно, ведь изменения произошли лишь для него — это он узнал то, чего не стоило. Как общаться с Мадарой? Как ужинать с ним в пустой Резиденции, когда у остальных уже закончился рабочий день? А ведь они не оставались наедине с той миссии о присоединении трёх кланов к Конохе… Он тоскует. Ему не хватает этих ужинов, не хватает обсуждений заданий и планов. Не хватает тишины на двоих. Всего Мадары очень сильно не хватает. Но заканчивать их общение из-за того, что он сам влез во что-то не предназначенное для других — совсем не вариант. Ему просто нужно немного времени, чтобы выкинуть всё лишнее из головы, чтобы не подозревать каждого в том, что тот может быть предметом мечтаний Мадары, и тогда Тобирама сможет вернуться к их дружбе. Он вернётся и больше никогда и ни при каких обстоятельствах не прикоснётся к Мадаре. Но судьба — сука. Простую истину, что ничто и никогда не идёт по плану, стоило уже давно усвоить. В последний вечер перед отъездом делегации из Узушио Хаширама со всем гостеприимством устраивает праздник, будто ему снова нужно завоевать их расположение и получить согласие взять в жены Мито. Выйдя из своего укрытия, сдавшись печальным глазам и слёзным уговорам брата, Тобирама весь вечер ведёт себя осторожно, словно на миссии, где его главная задача — не попасться. Его успешные попытки быть как можно дальше от Мадары в небольшом доме Хаширамы на удивление успешны, но, кажется, также и откровенны. Когда все, испробовав закуски, идут смотреть разрекламированный сад Хаширамы, путь Тобираме преграждает Изуна. — Это не моё дело, но у тебя всё в порядке? — пристально заглядывая в глаза, тихо спрашивает Изуна, чтобы точно никто не услышал его слов. — Брат каждый день ужинает дома, и я подумал, может, что-то случилось? Не хочу лезть, но мне, на самом деле, нравится всё, как есть — нравится Коноха и даже жизнь с Сенджу. И я надеюсь, что что бы между вами ни произошло, оно не повлияет на мир между нашими кланами. От прозвучавших слов Тобирама чувствует такое удивление, что даже не удерживает брови на месте и те подлетают вверх. Неужели его зацикленность на мыслях Мадары кому-то может показаться началом новой войны между кланами? Как Изуна вообще пришёл к такому заключению? Тобирама, что, должен так разобидеться, что пойдёт всю Коноху настраивать против Мадары и всего клана Учиха заодно? И что на такой бред говорить? Затянув с ответом, Тобирама упускает самое главное — то, чего избегал весь вечер. «…ты говоришь с ним? Почему так близко стоишь? Если я не могу быть ближе, то никто не может!..» Нет. Как он оказался так близко и так незаметно?! Тобирама отшатывается, и взгляд Мадары перемещается с Изуны на него. Услышав это, Тобирама с трудом сохраняет холодное выражение лица, хотя внутри у него настоящая катастрофа: «О. Ками. Мадара смотрел на Изуну. И думал о нём. Он, что, испытывает… не совсем братские чувства к Изуне?!» Да он же… совершенно ненормальный! Все четыре раза, что Тобирама касался его, — всегда его мысли были о сплошных сексуальных фантазиях! И каждый раз о разных людях! Не то чтобы Тобирама очень уж многих трогал, но он не помнит никого, у кого бы в голове были лишь пошлости! А ведь так и не скажешь! Такой серьезный, самый опасный шиноби современности — а в голове лишь секс. Он фантазирует абсолютно обо всех?! У него нет вообще никаких стопов?! А о нём, о Тобираме, думал? Сама мысль, что он может быть одним из множества — из всех! — поднимает волну плохо сдерживаемого, обжигающего холодом гнева. Тишина между ними троими — единственными, кто не вышел в сад — становится неприлично долгой, но Тобирама ни за что не откроет рот. Его нынешний максимум, чтобы удержать лицо, — это молча сжать зубы. Пытаясь разбавить обстановку, Изуна неловко улыбается и что-то говорит о выпивке, но Тобирама может только смотреть на непонимающее выражение глаз из-под нахмуренных бровей Мадары. — Нам нужно поговорить, — безапелляционно говорит Мадара, хватает Тобираму за руку выше локтя и тянет в соседнюю комнату. «Если в твоей голове столько чужих, не смей прикасаться ко мне!» — хочется рыкнуть Тобираме, и не важно, что так он выдаст свою способность. Но ворох почти несвязных чужих мыслей в одночасье наполняет его и оставляет безоружным. «…наши отношения раньше улучшались. Я что-то не так сделал? Какие длинные и красивые белые ресницы. Я его обидел? Хочу к ним прикоснуться — они такие же пушистые и мягкие на ощупь, как его волосы? Надеюсь, Тобирама тогда не просто сделал вид, а действительно не заметил, что я трогал его волосы…» — Что-то не так? — уже вслух спрашивает Мадара. Он, закрыв за ними дверь и всё так же держа Тобираму за локоть, не давая сбежать, внимательно вглядывается в его лицо. — Мы… всё ещё друзья? «…да какие нахер друзья? Что я несу? Никогда не хотел дружить. Хочу его поцеловать. Обнять. Взять. Боги. Разложить его прямо здесь. Нет. Лучше дома. Чтобы никто не смел увидеть его. Только для меня! Такой красивый. Но… пожалуйста, почему ты молчишь? Пожалуйста, я сделаю всё, что угодно. Только… Останься хотя бы другом. Хотя бы не забирай то немногое, что было…» Тобирама не может удержать удивление — оно проступает на его лице горячими пятнами. Чужие мысли сносят цунами. Как Мадара может думать все эти смущающие откровенные вещи с таким непроницаемым лицом? Думать… о Тобираме и смотреть ему в глаза. Что он вообще спросил? Тобираме нужно что-то ответить? Но он не успевает выдавить из себя и звука, как их окликает Изуна, просунувший голову в дверь, надумав себе лишнего и явно проверяя, не начали ли они вдруг решать свои проблемы посредством кулаков. — Тобирама, может, ты забыл, но у Хаширамы скоро начнётся стадия любви ко всем окружающим и нужно, чтобы ты был рядом, если он начнёт лезть к Узумаки с объятиями. Мито уже ушла спать и наверняка не хотела бы, чтобы наш Хокаге позорился и лез ко всем подряд. Внятные и чёткие слова Изуны до Тобирамы доходят словно сквозь воду: их перекрикивают мысли Мадары, так и не отпустившего его руки. «… Я убью его. Мне уже приходилось терять братьев. Ничего. И в этот раз переживу. Зачем ты пришёл? Не смотри на него! И Хаширама… Лучший друг мне тоже не нужен. А Конохе не помешает новый Хокаге. Почему они все забирают его у меня?! Почему я не могу применить мангёке на всех, чтобы они наконец отвязались от Тобирамы и не вставали между мной и ним? Неужели я так много прошу?!» Тобирама так ошеломлён, что моментально забывает об ожидающем его ответа Изуне. Забывает, кто такой Хаширама и почему тому вдруг нужно кого-то обнять. Все мысли Мадары были о нём? Он не всегда смотрел на него, но думал о нём? Хотел, чтобы это Тобирама сел на его лицо, а не на стул? Хотел Тобираму застать не одевшимся в раздевалке после купальни, и с ним хотел столкнуться в дверях? С Тобирамы хотел снять кимоно? И ревновал, что Тобирама избегал его, но не Изуну? Всё время его мысли были только о нём? — Мне тоже нравятся твои ресницы. Тобирама понимает, что сказал именно это, когда вдруг в мыслях Мадары наступает тяжёлая тишина. Такая же тишина давит и со стороны икнувшего Изуны. Ну, по крайней мере, теперь Изуна не будет беспокоиться, что их кланы возобновят вражду. И не будет ждать от Тобирамы какого-то ответа. Конечно, не будет, ведь теперь ему очевидно, что Тобирама сошёл с ума, раз говорит его брату что-то о ресницах. — Пойду, пожалуй, сам обниму Хашираму… «… Что он имеет в виду? Я что-то сказал вслух? Он меня избегал, потому что я был слишком очевидным? Я ему отвратителен? Боги. Это жалость? Он пытается меня утешить этой фразой?..» — И друзьями я тоже никогда не хотел быть, — стараясь не терять лица, опять невпопад говорит Тобирама, и под ошеломлённый взгляд Мадары поднимает руку и пропускает между пальцев длинную черную прядь его волос. — Совсем не мягкие. «… У любого терпения есть предел…» — проносится в голове Мадары, а дальше Тобирама почему-то ничего не слышит. Мадара резко дёргает его за локоть на себя, второй рукой зарываясь в волосы на затылке, и приникает губами к губам. Целует сразу жадно, почти впиваясь Тобираме в рот, будто желая слиться с ним в одно целое и больше никогда не отпускать. Тобирама не сразу понимает, что нетерпеливый стон, разнёсшийся по пустой комнате, — его. За эти бесконечно долгие дни, что он избегал Мадару, он, оказывается, соскучился настолько сильно, что сейчас, дорвавшись до запретного, готов залезть тому под кожу. Готов зайти так далеко в прикосновениях, насколько возможно. Ему, наверное, никогда не было достаточно одного лишь присутствия. Одного лишь подобия дружбы. Ведь иначе он, пытаясь снять, не рвал бы второпях одежду на Мадаре, чтобы как можно скорее прикоснуться к телу. Ощутить его жар. «Нетерпеливый. Нетерпеливый со мной», — звучит расплывчатая мысль Мадары, лишь сильнее подстёгивая Тобираму. Под оглушительный треск он наконец стягивает с Мадары рубаху и, поддавшись немой просьбе, отстраняется на требовавшееся мгновение, чтобы с него сняли водолазку. Продолжить Мадара не даёт. Он мягко толкает Тобираму назад, пока тот не касается спиной стены, медленно, почти неверяще кладёт руку ему на шею и, следуя взглядом за собственными пальцами, плавно ведёт вниз, очерчивая ключицы, сосок, мышцы пресса и останавливаясь у самой кромки штанов. «Такой красивый. Мне… правда можно?..» Мысль, полная неуверенности, о которой никто, и Тобирама в частности, никогда бы не догадался, почти злит. Мадара не умеет читать мысли, а значит, Тобираме придётся ему наглядно показать, чего он хочет. Резко откинув от себя руку Мадары и словив взгляд, полный горечи и непонимания, Тобирама, усмехнувшись, порывисто меняет их местами, прижимая Мадару к стене. Сомневаться он не собирается ни секунды. Опустив руки на бёдра Мадары и сжав их, он возвращается к прерванному поцелую. Неспешно проводит языком по кромке зубов, посасывая, немного втягивает в себя язык Мадары, будто намекая, что ещё он мог бы взять в рот. И без колебаний пропихивает бедро между ног Мадары, сквозь одежду притираясь к его определённо уже полностью твёрдому члену. «Ками… Лучше, чем я представлял… Я долго не продержусь…» Так быстро заканчивать у Тобирамы в планах не было, хоть чужая чувствительность к его прикосновениям безмерно льстит. Он с силой проводит руками по твёрдым бокам вверх к рёбрам, чувствуя, как кожа отзывается мурашками, и снова ведёт вниз, но уже по животу, царапая кубики ногтями. Мадара в его руках тяжело выдыхает, забывает отвечать на поцелуй, но позволяет и дальше делать с собой всё, что Тобирама задумал. И Тобирама не останавливается. Чуть отстранившись, он дёргает завязки штанов, нетерпеливо их развязывая, и без предварительного предупреждения ныряет рукой внутрь, сразу сжимает член у основания, предотвращая возможный скорый финал. «Ками всемогущий…» — проносится у Мадары в голове, и он словно теряется окончательно. Вспомнив, что он тоже имеет право прикасаться, он сжимает в одной руке короткие волосы на затылке Тобирамы и, прикусив губу, с силой забирает инициативу в поцелуе. Второй рукой, мешая Тобираме медленно оглаживать своё достоинство, он тянет штаны того вниз, даже не озаботившись их развязать. И на удивление это у него даже получается: ткань нехотя поддаётся и скользит вниз, выпуская на волю подпрыгнувший розовый член Тобирамы. «Хочу попробовать его на вкус», — выпустив губу Тобирамы из плена своего рта, думает Мадара, опустив глаза вниз и облизнувшись. Не давая возможности выполнить угрозу, — ибо в таком случае уже сам Тобирама быстро закончит, — Тобирама подаётся бедрами ближе и обхватывает рукой уже оба их члена. Его несдержанный стон тонет во рту Мадары. Он пытается водить рукой вверх-вниз, но из-за приличного объема оба ствола не помещаются у него в руке, пока на помощь не приходит рука Мадары. Руки легко скользят из-за натёкшей смазки, и они сразу берут жёсткий и быстрый, на грани боли, темп. Не пытаясь бороться с поплывшим рассудком, чувствуя, как по всему телу волнами расплывается удовольствие, концентрируясь в паху, Тобирама, глуша собственные стоны, попеременно то прикусывает, то зализывает плечо Мадары. Свободной рукой он хватается то за плечо, то за шею, то спускается к рёбрам, царапая те, но ничто не способно вернуть его обратно на землю. «Да, вот так, мой хороший, мой вкусный, мой нетерпеливый, самый любимый. Не сдерживайся, хочу слышать, как ты стонешь для меня. Из-за меня. Хочу, чтобы ты кончил в моих руках». Мысли Мадары, торопливые и горячие, сильнее подогревают возбуждение, заставляют щеки гореть — Тобираме кажется, что он весь скоро воспламенится. Его шею самозабвенно вылизывает требовательный язык, а губы оставляют ощутимые метки, добавляющие в наслаждение острую, но желанную боль. И он сдаётся молчаливой просьбе. — Мадара, — хрипло зовёт он и, дождавшись, когда ему в глаза посмотрят диким и почти безумным взглядом, не просит, а приказывает: — Сейчас. Поцелуй меня. — Всё, что пожелаешь. Мадара целует со всей самоотдачей, совестно выполняя пожелание, и Тобирама, наслаждаясь поглаживаниями языка, больше не имеет сил сдерживаться. Он кончает, чувствуя, что сразу за ним следует и Мадара. Разъединяться нет никакого желания. Они, тяжело дыша, так и остаются стоять, привалившись к стене, полуголые и со спущенными штанами в объятьях друг друга. Тобираме кажется, что вместо мыслей он впервые слышит чувства. Тёплые и обволакивающие, как лучи весеннего солнца. Как поглаживания руки Мадары по его спине. Внезапно, нарушая всю атмосферу, о дверь что-то ударяется, отдалённо напоминая одиночный стук, и та приоткрывается, являя окосевшее, явно на веселе, лицо Хаширамы. — Вы ещё не ушли? А что вы тут делаете? Изуна куда-то убежал, Мито спит, все Узумаки разошлись… Не зная, как лучше поступить, учитывая, что только крепкие объятия с Мадарой спасают их от постыдного обнажения перед Хокаге, Тобирама не успевает что-либо ответить, как Мадара, недовольно цыкнув, просто материализует руку сусаноо и захлопывает дверь, тем самым полностью вытолкнув Хашираму из комнаты. — Очень удобно, — оценивает Тобирама. Но, немного подумав, добавляет: — На самом деле, мы в его доме. — Ещё минутку, — Мадару явно ничего не смущает, и он, усмехнувшись, просто зарывается лицом в белые волосы над ухом. Тобирама не против провести так намного дольше жалкой минуты. Но, действительно, удобнее уйти к нему домой. Там точно не будет никаких надоедливых родственников. Прикрыв глаза и прислушавшись к тишине, Тобирама впервые позволяет себе другую мысль: ладно, возможно, прикосновения одного конкретного человека ему нравятся.