Всё это иллюзия

      Высоков посмотрел с нескрываемой нежностью на Иру. На эту удивительную женщину - сломанную, но не сломленную, - умеющую в любой дикой ситуации увидеть юмор, ставящую всегда на первое место не свою обиду, а чужую, даже потенциальную боль.       - Я не психолог, Андрей, - тихо продолжила Ира. - Я следователь. А следователи сначала собирают все улики. Всю правду, какой бы уродливой она ни была, - Шумская поправила ворот его рубашки. — Улики собраны. Признания получены, - её взгляд вернулся к нему, стал твёрдым и ясным. — Теперь вопрос не в том, кто прав и кто виноват. Вопрос в том, что мы будем делать с этой правдой.       Андрей слушал её профессиональный анализ, и в его глазах вспыхнуло нечто новое — не боль, не вина, а узнавание. Узнавание того, как Ира, как и он, ищет спасения в структуре, в процедуре, в протоколе. Но сейчас не хотелось прятаться ни за какие маски, потому что единственно верной тактикой в их ситуации могла быть только искренность.       Он медленно покачал головой, и на его губах появилась улыбка.       - Дело в том, Ир, что нам попалось очень запутанное дело. Мы оба в нем и следователи, и главные свидетели, и основные подозреваемые одновременно. Мы оба пострадали от рук друг друга и оба же друг друга спасли. И есть только один вопрос, ответ на который может всё расставить по местам, — он придвинулся ещё ближе к Шумской и аккуратно взял её лицо правой рукой.       Ира прикрыла глаза, тихо выдохнула и прислонилась холодной щекой к тёплой мужской ладони, словно давая знак, что вновь готова доверять, и ответит на вопрос, что бы доктор сейчас ни спросил.       - Скажи мне, - продолжил Высоков, сходя с ума от такой покорности, - что тебя больше всего вывело из себя, когда ты всё вспомнила и поняла, что произошло на самом деле? Твоя беспомощность?       Ира замерла, открыла глаза, но его руку не убрала. Высоков просил её не о решении, а о свидетельских показаниях. О самой себе.       - Моя беспомощность, осознание того, что из-за меня погибли совершенно случайные люди.., - потупила взгляд Шумская. - Непонимание, что делать дальше..       - И всё? - они смотрели друг другу в глаза и, кажется, не нужно было ничего спрашивать, он всё понимал и так. Но всё же спросил. Спросил, боясь опять ошибиться.       - Мне было так хорошо этот месяц с тобой, спокойно и.. как будто правильно, - она не смотрела на него, говоря это, она признавалась в этом самой себе. - Когда я поняла, что всё это ложь, что нет никакого замужества, что ты просто был со мной, потому что так надо было для расследования… Я взбесилась. Не только на тебя. На себя. За то, что позволила себе... это "правильно". Поверила в него.       Шумская не злилась на него в этот миг. Она делилась с ним источником своей боли, который был гораздо глубже и сложнее, чем просто гнев на обман. Это была боль от потери чего-то ценного, чего-то, что чувствовалось как истинное, даже будучи построенным на лжи.       Андрей слушал, затаив дыхание. Он видел теперь не следователя, не жертву, а женщину, которая потеряла что-то важное и была в раздрае от этой потери. Его сердце сжалось. Он понимал, что его ложь отняла у Иры не только прошлое, но и ощущение той самой "правильности", кусок того счастья, которое она почувствовала, пусть и в безпамятстве.       - И поэтому спряталась у Миши. Сбежала, да? - помог ей Андрей.       -Да, - подтвердила Ира. - Я спряталась, но не от тебя, а от себя. Потому что за этот месяц я жила только чувствами, мне не нужно было думать головой. Ты решал всё за меня. Мы жили в этом пансионате, где всё готово, - хочешь, заказал ужин, хочешь, лежи и смотри на звёзды… И у нас не было проблем, по крайней мере, мне так казалось. А потом я поняла, что проблем нет, потому что вы, вся команда, оберегали меня от всего. И потому что я не включала голову, всё было интуитивно ясно: ты - муж, я — жена.       - И когда ты всё вспомнила, ты испугалась?       - Я поняла, что обманывать тебя, прибывать и дальше в “несознанке” я не смогу. И ты меня быстро вычислишь, и я долго не продержусь. И мне стало страшно, что я стала такой беззащитной и зависимой от тебя. Что я расслабилась, начала получать удовольствие просто от того, что я женщина. Не следователь, а женщина, понимаешь? - она заглянула ему в глаза. Он утвердительно кивнул. - И потом я подумала, что вот сейчас этого Гущина поймают, а мы с тобой… А мы с тобой разъедемся по разным домам, и я, как ты говоришь, буду мучиться ночными кошмарами не потому, что меня кто-то хочет убить, а потому.., - она запнулась, осознавая, что и сейчас говоря о “мозге”, что мешал ей чувствовать, поддаётся эмоциям. - Потому что я буду вспоминать, как хорошо мне было с тобой. Но это всё было враньё, конспирация, фантазии… Иллюзии.       Высоков не перебивал, позволяя ей выговориться, излить эту боль и растерянность. Каждое её слово било точно в цель, потому что было чистой, незащищённой правдой. Он видел, как она сама удивляется своим собственным словам, как она осознаёт всё, в чём не могла признаться себе всё это время.       - Это не было враньём, — сказал он наконец, тихо, но очень чётко. — Конспирация — да. Иллюзия — нет, - Андрей погладил большим пальцем по её щеке. —Ты думаешь, я мог притвориться таким? Целый месяц на протяжении двадцати четырёх часов в сутки? Смотреть на тебя каждое утро, целовать тебя, помогать преодолевать боль…       Он покачал головой, его глаза стали тёмными и серьёзными.       - Легенда была ложной. А чувства — нет. И это был мой единственный, идиотский, неправильный шанс быть рядом. Самый трусливый и самый искренний поступок в моей жизни.       Он выдохнул, смотря на её широко раскрытые глаза.       - Тебе было хорошо, потому что мне было хорошо. Потому что я наконец-то перестал бороться с собой и позволил себе просто... быть с тобой. Да, в вымышленных обстоятельствах. Но всё, что я делал тогда, было для меня не игрой, а жизнью. Нет, Ира. Ты не наслаждалась фантазией. Ты наслаждалась нами. Искажёнными, изуродованными ложью, но — нами. И я тоже. И именно поэтому сейчас нам так больно. Потому что мы потеряли не иллюзию. Мы потеряли нечто реальное, что успели построить на хрупком, гнилом фундаменте этого ненастоящего брака.       Андрей смотрел на Ирину открыто, и его собственные слова ещё висели в воздухе, обжигая и его самого. Он видел, как она переваривает их, как в её глазах мечутся шок, недоверие и — да — проблеск той самой надежды, которую он сам же и пытался убить всё их время общения. Он видел, как её губы чуть приоткрылись от изумления. И да, ему дико захотелось сейчас сократить расстояние и поцеловать эти губы. Но он в очередной раз сдержал себя, не желая спугнуть этот ломкий и болезненный момент истины.       - Ты знаешь, что самое ужасное? - вдруг спросила Шумская. - Когда я раздевалась перед Гущиным сегодня... Я думала о тебе, что ты это видишь. И мне было... стыдно. Не перед ним, перед тобой. Я ненавидела тебя, но... мне нужно было знать, что ты там есть. Что ты видишь. И это единственное, что мне не дало сойти с ума от страха… Андрей! - позвала его Ира, наконец осознав всё сказанное ими.       Он посмотрел в её зелёные глаза, которые вновь заблестели слезами. Но это уже не были слёзы боли или недоверия. Это были очищающие слёзы облегчения.       - Андрей, - уже прошептала она, придвигаясь ближе, оставляя какие-то жалкие миллиметры между их лицами. Но давая Высокову возможность сократить оставшееся расстояние.       На этот раз сомнений не было — он отреагировал быстрее, чем Шумская успела буквально простонать в его губы:       - Андрей..., - вместо поцелуя она накрыла его губы своей ладонью, скользя большим пальцем по его нижней губе, будто вспоминая, затем медленно приблизилась и ухватила своими губами его верхнюю. - Андрей. «Иллюзия — это не то же самое, что заблуждение; она не обязательно должна быть ложной. Иллюзия становится опасной, когда начинает подменять собой реальность и требовать жертв». Зигмунд Фрейд