Всё это иллюзия

      Ира медленно опустилась обратно на диван, уставившись в одну точку на ковре. В её голове звучало только эхо его слов: "Я хотел тебя. Каждый день. Каждую секунду". Это не делало боль меньше, наоборот, это делало её совершенно невыносимой. Потому что теперь её ярость не могла ни на что опереться. Не на кого было злиться - осталась только гора обломков и два трусливых идиота, которые слишком боялись друг друга, чтобы быть счастливыми.       Андрей стоял, понурившись, ожидая приговора. Он сутулился и казался меньше ростом, будто его признание физически сжало его.       Шумская медленно подняла на него взгляд. В её глазах уже не было слёз. Только усталая, горькая ясность.       - Наверное, — её голос прозвучал тихо, но чётко, — сейчас я должна предложить тебе что-то покрепче чая?..       Он вздрогнул и поднял на неё глаза, не понимая. Она не улыбнулась. Она просто констатировала факт, с лёгкой искоркой самоиронии в глазах:       - Я не знаю, Андрей. Что психологи делают в таких ситуациях? — она развела руками, беспомощно глядя на него. — Когда оба... напуганы до смерти. Когда оба хотят одного и того же, но прячутся от этого. И в итоге... вот, — она сделала жест, охватывающий всю комнату, всю их разруху. — Помоги мне. Ты же доктор.       Это была не насмешка - это была капитуляция. Ира сложила с себя оружие, признала профессионализм Андрея в той единственной области, где он всё ещё мог что-то знать, — в области человеческих душ. И вручила ему инициативу. Не как мужчине, а как специалисту, который должен найти выход из тупика.       Высоков замер, поражённый. Он ждал всего чего угодно — криков, слёз, молчаливого изгнания. Но не этого, не этого тихого, беззащитного «помоги мне разобраться в этом аде».       Он медленно подошёл к дивану, сел в углу напротив Ирины и помассировал виски, собираясь с мыслями. Профессионал в нём проснулся почти на автомате, как защитный механизм.       - Психологи.., — его голос был хриплым, но уже более собранным, — в таких ситуациях сначала стараются нормализовать чувства, - он посмотрел на неё прямо. — То, что мы чувствуем — страх, желание, растерянность — это нормально. Это не делает нас плохими или слабыми. Это делает нас людьми, которые... которые очень многое друг для друга значили и очень боялись это потерять.       Он сделал паузу, давая ей это осознать.       - Потом… потом психологи советуют разделить ответственность. Это не только твоя вина или только моя. Это наш общий паттерн. Наша общая проблема избегания. Мы оба в этом участвовали. И, наконец.., — он глубоко вздохнул, — они предлагают начать с самого начала. Но честно. Без масок, без ролей. Не как коллеги, не как «муж и жена». А как два человека, которые... которые причинили друг другу много боли, но которые, кажется... всё ещё что-то чувствуют.       Доктор замолчал, смотря на Шумскую, ожидая её реакции. Он не предлагал объятий. Не предлагал забыть всё. Он предлагал алгоритм. Протокол. То, что она, как следователь, могла понять.       Ира слушала, не отрывая взгляда. В её груди что-то болезненно сжалось и одновременно отпустило. Андрей не обещал чуда. Он не просил прощения. Он просто... описал их ситуацию как проблему, которую можно решить.       - С самого начала.., — она повторила тихо, почти про себя. — Это… страшно.       - Да, — Андрей согласился без колебаний. — Это очень страшно. Но ненавидеть друг друга тоже страшно. И жить в одиночестве тоже страшно. Выбирай, какой страх тебе ближе.       Ира медленно кивнула, долго смотрела ему в глаза, потом поднялась, подошла к буфету и достала оттуда почти полную бутылку виски и два бокала. Затем также, молча, выудила из холодильника лёд.       - Ну что, доктор, — в её голосе впервые прозвучала лёгкая, уставшая улыбка. — Приступим к "нормализации чувств"?       Шумская разлила виски по бокалам, звонкий звук льда нарушил напряжённую тишину. Её вопрос повис в воздухе, острый, неизбежный. Андрей взял свой бокал, но не сделал даже глотка. Он смотрел на золотистую жидкость, как будто ища в ней ответы.       - Что ты хочешь спросить у меня, что до сих пор тебе непонятно? - спросила Ира.       - Ты помнишь, что тебе нельзя употреблять алкоголь, пока ты принимаешь лекарство? - он посмотрел на неё       - Я помню. Я не буду пить, но мне показалось, что тебе это сейчас необходимо.       Ему, и правда, нестерпимо хотелось выпить. Даже не выпить, а буквально «нажраться», чтобы уснуть крепким сном безо всяких сновидений. И проснуться на следующий день, мучаясь от головной боли, а не от угрызений совести...       Но не в этот раз. Ему хотелось быть трезвым, ведя этот путанный, но важный для них обоих диалог.       - Сначала, — он начал тихо, поднимая на неё взгляд, полный неподдельной серьёзности, — я хочу сказать кое-что. Я вёл свои записи о твоём состоянии не для науки, — он сделал паузу, выбирая слова. — Я делал это, потому что... боялся. Боялся упустить какую-нибудь мелочь, какой-нибудь намёк на возвращение памяти или, наоборот, на ухудшение. Это был мой... якорь, - Высоков отставил бокал.       Шумская лишь моргнула один раз глазами, как бы принимая это его объяснение.       - Что я хочу узнать... Тот вечер на кухне в пансионате. Когда я... остановился. Ты сказала: "Я уверена"... Но я видел твой взгляд. В нём было не только желание. Там был... ужас, — его голос дрогнул. — Этот ужас был из-за меня? Из-за того, что происходило? Или... это было что-то другое?       Шумская ожидала услышать всё, что угодно, - что он спросит у неё, когда она впервые почувствовала влечение к нему, сколько любовников у неё сменилось за это время, почему она не проявила инициативу — всё, но только не это. Она посмотрела на бокал с виски и пожалела, что не может сейчас выпить.       - Помнишь, я тебе рассказывала про свой кошмар.. Когда я бегу по коридору, попадаю в ванную комнату и там вижу утопленника? - Высоков утвердительно кивнул. - Так вот, когда мы с тобой целовались, раз за разом эти видения вспыхивали всё ярче и подробнее. А в последний раз я не смогла остановиться — ни в своём желании отдаться тебе, ни в своём страхе. Я надеялась, что желание пересилит этот страх, что я просто почувствую твои прикосновения — что-то больше поцелуев — и... Но нет.       - Я предполагал, что это посттравматический синдром…       - Да, но вовсе не из-за аварии. Чем дальше, тем больше я слышала и видела, - перебила его Ирина. - Сначала я, действительно, думала так же, но потом картинка становилась всё яснее, пока я в конце концов не вспомнила, что всё это настоящее. Вернее, что это всё было в прошлом. Как я тебя вытаскивала из ванной, как делала искусственное дыхание, как чуть с ума не сошла, думая, что не спасу тебя.., - её голос задрожал. - Ты знаешь, я тогда поняла, что не имею права тебя не спасти… Ради тебя, ради себя самой…       - Я очень жалею, что мы не говорили об этом. Я не знал, что у тебя была такая серьёзная травма из-за всей этой ситуации.., - он вновь схватился за бокал с виски, потому что ему стало нестерпимо неловко и стыдно.       - Андрей! - чуть повысив голос, прекратила она его извинения. - Эта "серьёзная травма" вернула меня к жизни. Из-за этой "серьёзной травмы" я из всех людей рядом помнила только тебя. Чёрт возьми, да я чуть не сдохла там, пока ты соизволил задышать! - её крик сорвался с губ, грубый, полный старой, запекшейся злости и... облегчения, что это наконец высказано. - Ты пришёл в сознание, а мне, кажется, его отключили нахрен, потому что у меня уже не было сил. Я уже не верила, что ты будешь жить...       Высоков слышал это впервые от неё, тем более, в таких выражениях. Шумская всегда была сдержана в проявлении чувств и даже тогда – он помнил – они лежали рядом, дыша буквально в унисон: она от перенапряжения, он потому, что начал наконец дышать благодаря ей, - лежали ещё некоторое время. Может быть, пять минут, может быть, десять… Может быть, целую вечность. Но потом, когда Ирина восстановила дыхание, то крепко его обняла и поцеловала куда-то около виска, встала, помогла подняться ему, велела переодеться в сухое, сделала чай и, пока он пил этот чай, звонила кому-то и параллельно собирала его вещи. Когда же приехали оперативники, она запихала его в свою машину, сказала им пару слов и увезла к себе домой. И ещё около недели они жили у неё, спали то вместе на диване, засмотревшись фильмом, то в спальне, потому что он долго фантазировал, как они полетят на дельтаплане, а она дремала на его плече, то засыпали почему-то порознь, но просыпались всегда вместе. И даже её кот уступил тогда им все свои излюбленные места и спал на коврике рядом.       Всё это время Ирина не обмолвилась о случившемся, лишь единожды привела Высокова к врачу, чтобы убедиться, что он абсолютно здоров. Что она пережила в те минуты, спасая его, что чувствовала во время и после, никто никогда не обсуждал. Андрея даже на суд Шлимовица не вызвали. Всё решилось без него. Просто в какой-то момент он переехал от Шумской и стал вести обычную жизнь, пожав ей руку в благодарность за приют.       И сейчас он впервые слышал о случившемся от неё. Она была немногословна, но точна в определениях.       Тишина после её слов была оглушительной. Андрей сидел, словно парализованный, его лицо побледнело. Бокал с виски застыл в его руке. Высоков смотрел на Шумскую не как психолог на пациента, а как человек, который только что увидел пропасть, в которую они оба чуть не рухнули, и осознал её истинную глубину. Он искал слова, но их не было. Все его теории, все его анализы рассыпались в прах перед этой простой, ужасающей правдой. Его мозг, привыкший всё анализировать, на мгновение отказался работать. А потом включился, выдавая ошеломляющую, парадоксальную правду: её память, выбравшая его якорем, её амнезия, сохранившая его как единственную константу, её кошмары, которые были не об аварии, а о нём-жертве, о котором она отчаянно заботилась...       Высоков встал, просто потому, что больше не мог сидеть, отвернулся, упёрся руками в подоконник и опустил голову. Но потом резко вернулся обратно к дивану и, подсев чуть ближе к Ире, взял её ладони в свои.       - Прости, — выдохнул он, и это было не просто слово. Это был звук, вырванный из самой глубины. — Прости меня за всё. За то, что заставил тебя через это пройти. За то, что не понял этого раньше. Спасибо, — прошептал он, и голос его снова сорвался. — Спасибо, что не дала мне умереть. Спасибо, что... что даже в самом худшем кошмаре твой мозг цеплялся за меня. Это... это самая страшная и самая прекрасная вещь, которую я о себе узнал.       Его слова повисли в воздухе — тяжёлые, сырые, как камни, вытащенные со дна.       Ира не ответила сразу.       - Знаешь, когда я поняла суть своего кошмара, то даже удивилась, почему ты его сразу не разгадал… А потом мне стало ясно: ты же не видел той ситуации со стороны, ты был без сознания. И потом.., - она слегка усмехнулась, - как говорит наш любимый Фрейд, твоя память вытеснила все неприятные воспоминания. У тебя это получилось лучше, чем у меня, наверное, потому, что ты более натренирован в силу своей профессии.       Высоков переплёл пальцы их рук и легонько сжал. Он заглянул ей в глаза, чтобы убедиться в том, что эти воспоминания больше не причиняют боли. Ира посмотрела на него, и в её взгляде было безжалостное понимание.       - Ты боялся, что я возненавижу тебя, если ты перейдёшь черту в пансионате. А я боялась, что ты умрёшь в той чёртовой ванной, — она даже чуть улыбнулась: — Похоже, у нас обоих богатая фантазия на тему кошмаров.