Пробач, мой милый. Прости...

«Прости, мне милая, прости.

Вот мы у самой пропасти…»

Кирилл с хлопком закрывает дверь машины и ярко улыбается. Улыбается наконец не натянуто, а искренне. Каждый приезд в Белгород ощущается как глоток чистого воздуха, свежего и без всяких примесей. Как настоящая свобода. Как полная честность и откровенность, даже с собой, ну а про Славу и говорить нечего. Тут таких слов не найдëтся. Со Славой дышится легче, чем со всеми остальными. Со Славой можно говорить всë, что только приходит в голову. Со Славой можно практически всë. Потому что лучший друг. Самый лучший, как бы их ни отдаляли друг от друга. Напротив, Харьков стал ещë больше самим собой с ним. Вдвоëм они вновь сидят в том кофе. Вокруг один уют и спокойствие. Везде, кроме лица Белгорода. — У меня плохое предчувствие, — он поворачивает к нему лицо. — Помнишь, как в тот раз? У Харькова сразу становится сухо во рту, не смотря на выпитое кофе. В груди что-то снова колошится, заставляя нервничать. — Ты думаешь, что они правда смогут зайти ещë дальше? — Кирилл осторожно спрашивает его, глядя прямо в лицо, — Что такое возможно? У Славы взгляд нервный. И глаза явно посерее, чем до этих вопросов. Обсуждать такое — страшно и больно. И совсем не похоже на реальность. Им до сих пор сложно верить в настоящее. — Я не знаю, — честно отвечает он, складывая руки и вздыхая. Ужасное ощущение никуда не уходит. Харьков помнит, что было в прошлый раз, когда Слава мучился от плохого предчувствия. Но сейчас же такое точно не должно повториться. Когда Кириллу слишком беспокойно на счëт их общего будущего, он смотрит на Славин браслет. А после хватает его за руку и вместе сцепляет в замóк. Чтобы было видно, что браслеты у них парные. А раньше были колечки. Красивые-прекрасивые. Там была целая интересная и шутливая история, которая привела их к этому. Харьковская и Белгородская область, радостные после всего увиденного на церемонии побратимства, потом без умолку болтали всей Украине и России о том, что они чуть ли не женаты. Да и сам Харьков гордо носил своë кольцо на пальце, ни разу не снимая, ещë больше заставляя всех верить в эти слухи. А потом был 2014 год, колечки пришлось снять. Но Слава сплëл им обоим браслеты из бисера. Кирилл каждый раз на собраниях бережно прятал свой под рукав одежды. И лишь рядом со своей областью, мог не беспокоиться. Они ведь и так про всë всегда знают об их долголетней дружбе, не рушащейся не смотря ни на что. Сами ведь сколько связей имеют с соседями. — Кирилл, если будет что-то похожее на прошлый раз… — Белгород говорит тихо, тоже цепляясь рукой за его браслет, как и он несколько минут назад, — пожалуйста, сними браслет… Харьков где-то минуту хлопает глазами, осознавая слова. Зачем ему снимать свой браслет? Чтобы ни происходило, их дружбы это касаться не должно. — Слава, нет, — твëрдо отвечает он, скрепляя их руки ещë сильнее — С чего мне это делать? — Я тебе потом новый сделаю, — Слава слабо улыбается, настороженно продолжая, — Но мало ли что… Глоток кофе не помогает. Кажется, это единственный раз, когда Харьков уедет из Белгорода с не очень спокойным настроением. — А помнишь, як тоді? — Кирилл громко тараторит и мешает украинский с русским и наоборот, как только может. Не задумывается о сказанном, звонко смеëтся и улыбается во весь рот. Белгород делает также. Вот их та самая искренность. Самая искренняя, какая только есть. Он обнимает его напоследок. На Славе пальто красивого светлого цвета, а на нëм чëрная куртка. Это запоминается больше всего. И ещë снежинка, прилипшая к белой пряди волос. Кирилл аккуратно убирает еë рукой. — Давай всë-таки в следующий раз я к тебе приеду, — заявляет он, прощаясь с ним. — Если сможешь, — чуть не шëпотом лепечет Харьков, поглядывая с надеждой. Границы, конечно, сильно усилили, и попасть друг к другу не так легко, как раньше, но возможно. Но Славе всë-таки потяжелее. Он по-детски машет рукой, сидя в машине. Нервозно. 17 февраля, 2022 год. Щëлк.

***

Он аккуратно привстаëт с дивана. На окне — давно наклеены стеклопакеты, но ему кажется, что оно вот-вот разобьëтся, осыпая всю квартиру осколками. Кириллу больно. Больно от обстрелов, от тревог, от горящих домов. От всего, что происходит вокруг. И физически, и морально. Когда он помогает военным и выносит людей из-под завалов, больно меньше. Он даже не успевает думать о таком. Все эмоции консервируются до других времëн, чтобы не мешали. Сейчас такого нет. Сейчас он стоит в своей квартире, в которой не был уже около суток и, в одиночестве мучается от боли. Думать не получается. Думать и не нужно. Иначе ему будет во многие разы хуже. Очень во многие. Харькову мерещится, что снаряд всë-таки попадает в его дом. Осколки, почерневший шкаф, и всë рушится. Боль. Кирилл не сильно верит, что она будет очень страшной. И ещë в то, что смерть будет мучительной. Щëлк. Противно щëлкает зажигалкой, но не закуривает. Смотрит на горящий огонь в тëмной комнате, балуется, нажимая на кнопку. Просто чтобы отвлечься. Он помнит первые дни войны. На эмоции сил не было, на раздумывания тоже. Только на помощь своим людям. И, видимо, он так и не испытает те чувства никогда. Хотя, с другой стороны, это даже лучше. Он помнит, как в последний раз обнимал Белгорода. В феврале, за неделю до этого. «Славу» — мысленно поправляет Кирилл у себя в голове. Кирилл, а не Харьков. Щëлк. Он убирает раздражающую зажигалку подальше. Создать хоть какую-нибудь иллюзию хоть чего-то не получается. Света в квартире нет. И неизвестно, будет ли он вообще. Но глаза уже успели привыкнуть к темноте, поэтому двигается по комнате он уверенно. Жаль, что в его мыслях промелькнул Белгород. Но от этого всë равно долго не побегаешь. Хотя сейчас ему кажется, что он собирается только увеличить свои страдания. Лязг. Звук ножа, вытащенного из кухонной подставки, раздражает пуще щëлканья зажигалки. Он помнит взволнованную Волчанск, которая говорила что-то про едущую рядом технику. Помнит нервную Валки, беспокоящуюся за свою любимую, находящуюся прямо на стыке с Сумской границей. Помнит Купянска, пересказывающего новости от луганских. И он на всю свою жизнь запомнит тот проклятый день. Харьков всегда думал, что если что-то похожее всë-таки случится, те его эмоции и чувства, забытые с Евромайдана, наконец заколышутся. Нет. Он сразу похоронил их куда поглубже. И он полностью считает, что это самое лучшее решение в этой ситуации. Скрежет молнии отдаëтся в ушах ещë сильнее, чем другие звуки. Или нет, но из-за стоящей тишины слух сильно обостряется. Кирилл быстро снимает кофту, рядом кладя нож. И на секунду замирает. Снова тыкает на надоевшую зажигалку, поднося еë к браслету. Красиво перелевающимуся. С белыми ромашками. Белыми, прямо как его волосы. Гул. Свет включается. Приборы гудят различными звуками, снова работая. Он не отвлекается от намеренного, лишь в голове помечая, что нужно поставить телефон на зарядку. Харьков сжимает губы. Скрежещет зубами и готовит себя. Сидит на коленях, прямо на полу, поднося к своей руке нож. Звонк. Одно единственное движение и десятки бусинок прыгают, отскакивая от пола. Кириллу на минуту становится страшно, что он не сможет найти ту одну из них. Но он быстро находит нужную бусинку, хватая и зажимая в кулак. Харьков аккуратным движением ставит еë в середине ладони, любуется красивой белой ромашкой. Так, что даже кажется, что его тëмные зелëные глаза на несколько секунд засверкали и улыбнулись. С трепетом прижимает еë прямо к сердцу. И ему кажется, что своими же действиями он сейчас просто доведëт себя до слëз. — Пробач, Слава… — почти беззвучно шепчет Кирилл, чувствуя, как из его глаза что-то начинает скатываться. — Прости, что так поздно… Слëзы продолжают литься. Но слëзы не такие, от которых глаза краснеют, а голос срывается на рыдания. Слëзы текут, как обычная вода, просто облегчая боль. Он сидит так несколько минут. До неприятного покалывания в ногах. Встаëт, шатаясь и идя к нужному ящику шкафа. Достаëт то колечко. Также любуется, осматривая со всех сторон, но не меряет, как обычно надевая на палец. Бережно кладëт на место. А за ним и бусинку.

***

Дождь слабо моросит, уже заканчиваясь. На улице ни души, только недавно перестала звенеть тревога, а плохая погода ещë больше отталкивала всех жителей выходить на улицу. Белгород ходит по улицам, радуясь, что звон в ушах перестаëт отдаваться слабой болью в висках. Он заходит в тихую аллею, выискивая взглядом тот кованый листок. Зрение до сих пор не вернулось обратно, хотя центр города обстреляли очень давно. Но он и не пытается сейчас вспомнить, насколько же его восстановили, стоя напротив надписи с золотистыми буквами «Харьков». Слава садится аккуратно, хоть так и хочется сесть поудобнее, касаясь коленками грязной плитки. Испачкать пальто не кажется таким страшным. Белые тюльпаны он кладëт рядышком. Прямо внизу у этого листочка. И опускает свою голову. Раньше слов, которых хотелось сказать, было много. Они вертелись на языке и всячески мешали жить. Теперь их нет. Может, Белгород всë высказал, а может, просто исчезли. Сначала это был какой-то лепетущий бред и извинения. Потом пересказывание повседневной жизни. Сейчас осталось только глухое молчание, неприятно отдающее в груди. Он сидит с опущенной головой, не обращая внимания на холодный ветер и грязь вокруг. Сидит, молясь на лучшее.

«Ту біль, що я в тобі лишив,

Усі слова і всі вірші.

Пробач…»