Найдите меня, исклейте объявлениями город и область.

      — Нет, нет, все не то… — Сиплый голос уставшего парня негромко раздавался по комнате, заваленной сотнями бумажек с зачеркнутыми текстами, упаковками от еды, не требующей приготовления, одеждой. В комнате, освещенной лишь настольной лампой, словно царил хаос, но для его устранения у Лукаса не было сил.       В груди было перманентное чувство тяжести и дыры, куда проваливалось все, что только может. Под глазами пролегали большие темные синяки, свидетельствующие об отсутствии стабильного сна, а руки, измазанные пастой от ручки, тряслись постоянно. Ощущение «никудышного творца» сжирало Лукаса изнутри. Если раньше он был просто меланхоличным, то сейчас состояние гораздо больше смахивало на тяжелую депрессию: из дома он выходил лишь на репетиции и в магазин в соседнем подъезде, прогулки в его расписании дня пропали, собственно, как и само расписание. Оно сменилось фразой «лишь бы пережить этот день».       На носу концерт, народ требует новых песен, а в голову ничего не лезет. И даже если какие-нибудь строки и приходят на ум, то сразу же отметаются после строгой самокритики Радзявичуса. Ему стало противно все, что он делает, но не мог сказать ничего ребятам. Он пытается изображать себя прежнего, но у других участников группы давно уже закрадываются подозрения о состоянии их близкого друга.       Особенно переживал Аланас, что Лукас иногда замечал, но не верил в то, что кто-то может о нем беспокоиться, так что увиливал от вопросов и предложений выговориться или даже игнорировал их. Брасас отчаянно пытался достучаться до лучшего друга: постоянные вопросы, предложения сходить выпить, прогуляться по любимым местам — это все игнорировалось, словно он говорил со стеной, в ответ получая лишь краткое «я не смогу».       В груди щемило от наблюдения за тем, как Лукас разрушал себя, в его глазах все больше тух огонек. Теперь там отражалось не безоблачное летнее небо, а полотно грязно-голубого цвета, затянутое тучами; голос уже не звучал с таким энтузиазмом, при малейшей своей ошибке в нотах или словах извергал ругательства. Руки, которые бегло играли аккорды, держали микрофон, переносили чувственные текста на бумагу, вдруг начали ронять все, что держали, они принимались бить самого Лукаса по голове в качестве «наказания», если тот делал ошибку. Скулы его стали более выразительными, глаза впали, Радзявичус явно не доедал свою норму, забывая о том, что он живой человек, а не «бесполезная оболочка», коей казался в своем сознании.       Все это было слишком заметно, было наравне с криком о помощи, только от организма Лукаса. Ему нужна была помощь, но она не оказывалась, ведь в глазах певца все было нормально. «Это такой период, скоро все кончится само» — звучало из его уст при вопросах о состоянии Лукаса, что не могло не настораживать.       Сидя все в той же комнате, Радзявичус ощущал свое бессилие, никчемность, то, что он больше всего ненавидел пожирало его прямо сейчас, и от этого не отмыться, не вырвать из сердца и головы, которая тяжелеет, будто залитая свинцом. Окинув пустым взглядом свою комнату, недописанные текста, хлам и личные вещи вперемешку, он понял, что больше так не может. Он — разочарование для ребят, и им будет лучше без него. Но и умирать ему не хотелось. Лукас принял решение — просто исчезнуть, раствориться, будто его никогда и не было, будто он утонул в море, стал песком на дне, и всем будет так лучше.       Слегка пошатываясь, он поднялся. Подошел к шкафу с немногочисленными вещами, достал чемодан с верхней полки, которым так давно не пользовался. Лукас не знал, куда уедет, надолго ли. Знал лишь то, что больше не будет обузой ни для кого, камнем, что тянет коллектив на дно. С этим знанием он принялся складывать вещи, параллельно собирая мусор в пакет. Комната преобразилась, осталось только сделать уборку перед сдачей квартиры, о ней еще нужно договориться, но это можно сделать и после приготовлений.       Лукас взял швабру, набрал воды в ведро и принялся отмывать пол от пыли и пятен. Настолько давно он этого не делал, что было даже слегка непривычно: сил на уборку раньше не было, гостей не приглашал, а ему самому уже было до того все равно, что даже если бы пробегал рой тараканов Лукасу не было дела до этого. Полностью окончив с уборкой всей квартиры, Лукас достал документы на съемную квартиру, взял телефон и нашел номер хозяйки. Сидя на краю кровати, он слушал гудки, исходящие из телефона, пока не раздался голос.       — Здравствуйте, тут такое дело, я хочу съехать, квартира убрана, подготовлена. Когда я могу заехать за залогом и отдать вам документы с ключами? — Проговорил Лукас. Обсудив еще некоторые моменты, он вежливо попрощался, сбросил звонок и рухнул на кровать, на которой сидел.       Даже небольшой разговор отнял у него силы, не говоря уже о всем остальном. Взгляд упал на уже собранные чемодан и рюкзак, там были все его вещи, гитара же стояла отдельно, ее он планировал отнести в студию, пока та будет пустовать. Предупреждать Лукас, пожалуй, никого не будет. Ребята будут задавать слишком много вопросов, придется решать, кто останется на его замене. Пусть это все будет, но уже без него.