Fragments of Progress| Осколки прогресса

Ночью лаборатория напоминала палату интенсивной терапии. Свет кристаллов был слишком холодным, почти хирургическим. Он ложился на металлические поверхности ровно и беспристрастно, не оставляя места иллюзиям. Джейс поймал себя на мысли, что если бы здесь сейчас раздался звук аппарата искусственного дыхания, он бы не удивился. Он снова и снова прокручивал в голове разговор с Виктором. Отказ. Его резкие слова, его уход. Его ложь. Он заметил блокнот почти случайно — тот лежал неаккуратно, чуть в стороне от основного рабочего стола, будто его отложили в спешке или в слабости. Обложка была мягкой, тканевой, когда-то плотной, но теперь истончённой, пропитанной чем-то неуловимым: пылью, химикатами, лекарствами. В углу — тёмное пятно, похожее на старое засохшее кровяное пятнышко. Джейс знал этот блокнот. Виктор часто делал в нём записи во время их споров или простых бесед, порой перераставших в жаркие дискуссии. Джейс открыл его. Первые страницы почти успокоили — знакомый ад. Расчёты хекстека. Теории стабилизации. Схемы, которые они обсуждали неделями. А потом — будто кто-то начал вскрывать тело прямо посреди формул. Hb — критически низкий. Анемия не компенсируется. Переливание даёт временный эффект. Джейс сглотнул. Гемоглобин. Он знал цифры. Знал, что значит «критически». Следующая страница. Лейкемия подтверждена повторно. Костный мозг истощён. Пролиферация атипичных клеток ускоряется. Тело больше не справляется. Он почувствовал, как холод медленно поднимается от позвоночника к затылку. Слабость усиливается. Иногда руки не слушаются. Мелкая моторика ухудшается. Опасно работать с реактивами — но работа важнее. Почерк стал мельче. Сдавленнее. Туберкулёз: хронический, фиброзно-кавернозный. Лёгочная ткань разрушается. Каверны не закрываются. Фиброз прогрессирует быстрее, чем ожидалось. На полях — сухая приписка: Кашель с кровью — не переодический эпизод, а норма. У Джейса задрожали пальцы. Он листал дальше, уже не в силах остановиться. Ночная гипоксия. Просыпаюсь от ощущения, что кто-то сдавливает грудную клетку. Считаю вдохи, чтобы не паниковать. Боль в спине постоянная. Сколиоз деформирует грудную клетку, усугубляя дыхательную недостаточность. Обезболивающие теряют эффективность. Между строк — почти незаметно: Трость больше не помогает в плохие дни. Иногда думаю, сколько ещё смогу ходить. Джейс закрыл глаза. Открыл. Продолжил читать — потому что не читать было хуже. Последние записи были написаны неровно, будто рука дрожала от боли или истощения. Иммунная система практически отсутствует. Любая инфекция — потенциально смертельна. Температура держится субфебрильная неделями. Тело сгорает медленно. Он почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не вытирал её. А потом — последние страницы. Там почти не было формул. Только текст. Сегодня потерял сознание дома. Очнулся на полу. Считал трещины на потолке, пока приходил в себя. Если бы Джейс был здесь — он бы понял. Поэтому хорошо, что его не было. Джейс всхлипнул — коротко, почти болезненно. И наконец — самая последняя запись, сделанная другим почерком. Тем же, но будто прошедшим через мясорубку. Прогноз пересчитан. При текущем состоянии: дыхательная недостаточность + онкогематология + деформация опорно-двигательного аппарата. Отказ лёгких — вопрос времени, не вероятности. Последняя строка была подчёркнута. Неаккуратно. С нажимом. Если не произойдёт чуда — меньше года. Возможно, значительно меньше. Под ней — почти незаметная, выцветшая приписка, словно Виктор долго не решался её оставить: Я не боюсь смерти. Я боюсь не оставить после себя ничего. Надо работать усерднее. Блокнот выскользнул из рук Джейса и с глухим стуком упал на стол. Он закрыл лицо ладонями. Плечи задрожали. Дыхание сбилось. В пустой лаборатории не было никого, кто мог бы услышать, как ломается один из самых сильных людей Пилтовера — потому что он только что понял: его гений, его партнёр, его Виктор умирает медленно, мучительно и в полном одиночестве. И он ничего не замечал. Он видел только хоромоту, ведь та была очевидна и только слепой бы не заметил её, замечал переодический, но довольно редкий кашель с кровью, замечал слабость, но она ведь бывает у всех, верно? Но Джейс даже не думал насколько все плохо. Его напарник, его партнёр, его Виктор умирает. Блокнот лежал на столе, как улика. Как приговор. Джейс попытался вдохнуть — и не смог. Воздух будто стал слишком густым, тяжёлым, застрявшим в горле. Грудную клетку сжало резко, болезненно, так, что он инстинктивно схватился за рубашку, будто мог разорвать ткань и освободить лёгкие. — Нет… нет-нет-нет… — сорвалось с губ, бессмысленно, на выдохе, которого почти не было. Сердце ударило слишком сильно. Потом ещё раз. И ещё. Слишком быстро. Неровно. Опасно. Он почувствовал, как немеют пальцы. Сначала кончики, потом ладони, потом — будто током прошило предплечья. Джейс попытался опереться на стол, но колени подкосились, и он тяжело опустился на пол, спиной к холодному металлу. Дыши. Он знал, что надо дышать. Он знал теорию. Знал симптомы. Но тело не слушалось. Каждый вдох был коротким, рваным, словно лёгкие отказывались сотрудничать. Перед глазами поплыли тёмные пятна, свет хекстека распался на острые, режущие осколки. Меньше года. Отказ лёгких — вопрос времени. — Я не знал… — прошептал он, и голос сорвался в жалкий, почти детский звук. — Я правда не знал… Слёзы пошли резко, без предупреждения. Он зажал рот ладонью, но это не помогло — грудь дёрнулась, и из него вырвался сдавленный всхлип, почти животный. Он представил Виктора — кашляющего, задыхающегося, считающего вдохи в темноте. Представил, как тот падает в лаборатории, как лежит на холодном полу и думает, что хорошо, что Джейса нет рядом. Эта мысль ударила сильнее всего. — Прости… — слова сыпались бессвязно. — Прости, прости, прости… Мир сузился до стука сердца в ушах и боли в груди. На секунду Джейсу показалось, что он сейчас умрёт — здесь, на полу, среди их работы, их мечты. И, возможно, это было бы легче, чем жить с тем, что он опоздал. Постепенно — мучительно медленно — дыхание начало выравниваться. Сердце всё ещё билось как сумасшедшее, тело дрожало, но сознание возвращалось. Он остался сидеть на полу, опустошённый, с красными глазами и болью в висках. Рядом, на столе, лежал блокнот Виктора. И Джейс понял: он больше не имеет права молчать. *** Виктор проснулся от кашля. Сухого. Глубокого. Разрывающего грудь изнутри. Он успел наклониться вперёд, прижав платок к губам, прежде чем в лёгких вспыхнула знакомая, тянущая боль. Дыхание сбилось, каждый вдох отдавался жжением, будто внутри лёгких была не ткань, а стекло. Когда приступ закончился, он разжал пальцы. На белой ткани — тёмное пятно. Чуть больше, чем в прошлый раз. Виктор долго смотрел на него, не моргая. Потом аккуратно сложил платок и убрал на прикроватную тумбочку— как делал всегда. Как будто порядок мог удержать распад. Он медленно сел на край кровати. Спина ныла, позвоночник отзывался тупой, постоянной болью. Он переждал головокружение, считая удары сердца. Жив. Пока. Мысль о Джейсе всплыла сама собой — тёплая, опасная. Виктор нахмурился и почти сразу оттолкнул её. Нельзя. Не сейчас. Не так. Он медленно выдохнул и прошептал в пустоту комнаты: — Прости. Он не уточнил, за что именно. Причин было слишком много. За окном начинало светать. Новый день наступал, как всегда, равнодушно и безжалостно. А тело Виктора — шаг за шагом — продолжало сдавать.