Рецидив чувств

Каждый в этом мире считает себя особенным: страдальцем с самой горькой судьбой, жертвой издевательств, человеком, под которого подстраивается сама судьба. Когда-то парню даже казалось, что это всё симуляция. Мир крутится только вокруг него — особая реальность, создавшаяся специально для него. Никто не имеет ценности, люди в его жизни встречаются лишь для выполнения своих ролей, как куклы в театре. Он правда не понимал сути своего пребывания здесь: урок ли это, спасение или страдание. В чём же смысл? Кто-то ноет в подушку о несправедливости бытия и нелёгкой судьбе, с которой не в силах справиться, а другие улыбаются страданиям в лицо и уже задают себе вопрос не «за что?», а «когда?». Видеодневник, записи в заметках — лишь способы запечатлеть сокровенные, слезливые моменты, теперь полностью заполняющие каждый Божий день твоего пребывания в этом мире. Об этом не хочется молчать, но и выговориться некому. Остаётся находить иные выходы, чтобы облегчить ношу. Сначала он начал с записей: монотонных, ничем не отличающихся по содержанию от других, где переплетались животный гнев, холодная — как змеиная — зависть, скользящая медленно по телу, но способная неожиданно сдавить горло без особого сожаления; ненависть ко всему живому, подпитывающаяся снова и снова; ревность, такая мерзкая, возникающая без повода, и отчаянные попытки скрыть её, что очень глупо, ведь Моро даже не имеет права считать себя чем-то значимым. Иными словами — все тяжкие грехи поселились в его прогнившей душе, проникая в вены и окрашивая кровь своей тьмой. Для парня стало обыденностью по дороге домой показать средний палец маленькой девочке, которая искренне улыбнулась ему и случайно встретилась взглядом с высоким парнем. Он не вкладывал в этот жест особого смысла, не испытывал ненависти к ребёнку — просто она оказалась первым живым существом на пути. Однако ему становилось легче от того, что у кого-то испортилось настроение или разбились розовые очки. Он жил этими чувствами, хоть раньше и отрицал их. Они пронизывали всю его сущность. Положив лицо на согнутые в локтях руки, он мог с невинным видом наблюдать за чужой перепалкой и радоваться, когда дело наконец доходило до драки. Ему нравился момент, когда в чужих глазах появлялась влага, когда кровь сгущалась от ненависти, на лице выступали морщины, а человек не мог ничего сказать или выдавал лишь жалкие фразы, словно под прицелом. Его приводил в экстаз чужой взгляд, наполненный отчаянием, — тот самый момент, когда глаза становятся стеклянными, пелена затуманивает разум, охватывает всё сознание, заставляя отбросить здравый смысл и поверить, что это конец. Наблюдать за слабостью, когда люди чувствуют себя жалкими, беспомощными, словно кролики, загнанные в тёмный угол лесной чащи. Видеть, как они смотрят в глаза хищному волку без надежды на сожаление или спасение. Для парня это было самым сладостным. В такие моменты тело охватывала лёгкая дрожь — не от страха или эмпатии, а от наслаждения. Дофамин накапливался, и теперь уже невозможно было отрицать, что подобные ситуации доставляли ему удовольствие. С психологической точки зрения, конечно. Холодная тёмная комната, где начинало казаться, будто стены с каждой минутой сжимаются, готовые в любой момент прихлопнуть тебя, как жалкое насекомое, не имеющее в этом мире никакой ценности. Форточка распахнута настежь, оттуда доносится влажный запах сильного ливня. Ветер врывается в комнату, наполняя воздух ароматом дёгтя и сырой, гниющей листвы, уже совсем размякшей под натиском сентября. Подросток жадно вдыхает этот запах, хочет запомнить его, перебить всё остальное и чувствовать только его. Веки тяжелеют. На полу у кровати стоит недопитая бутылка виски. Тело распластано на холодной простыне, медленно вздыхает, будто это последние движения в жизни — словно следующего такого же тягучего, пустого вдоха уже не последует. Если бы... Голова будто чугунная, в глазах рябит, предметы в комнате плывут от алкоголя, согревающего желудок. Под рукой валяется раскрытый нож-бабочка, на лезвии которого алеет жидкость. Пожалуй, самыми приятными утешениями остаются алкоголь и селфхарм. Конечно, есть и другие способы облегчить существование, но Жан научился ценить именно такие моменты: одиночество в холодной темноте, звук ливня с его прекрасным запахом, холод, сковывающий тело, заставляющий мурашки бежать по коже. А ведь когда-то он ненавидел холод и кутался в тёплую одежду. Но теперь всё изменилось. Холод стал катализатором его чувств, помогал мыслям упорядочиться, заставлял ненавидеть себя ещё сильнее и убеждал сознание, что смысла уже нет — остаётся лишь смириться и наслаждаться моментом принятия. Слабая, едва заметная улыбка. Тяжёлый, слышимый вздох — единственное, что отличает его тело от трупа. Внезапно раздаётся пронзительный, дрожащий смешок, нарушающий тишину. Кажется, будто кто-то в комнате наблюдал за ним и, испугавшись, затаился. Лишь тиканье часов остаётся монотонным. — Сейчас обкончаюсь, — тихо бормочет он, и слова вылетают, как бабочка, сорвавшаяся с губ. Минуты отчаяния были сильнее радости, похороненной давным-давно. Как могильщик, закопавший её в прибольничном саду, он чувствовал лишь пустоту — понимая, что уже не вернёт того света.

***

На часах 6:51 утра. Понедельник. Утро в этот день какое-то другое, отличающееся от всех остальных, которые довелось повидать ранее. Дело даже не во времени. Дымка тумана простирается на полях, окутывая собой одинокие кучки деревьев вдалеке. Небо, еще не проснувшееся от ночного дождя, отливало приглушенным пурпуром, а воздух был насыщен влажным, чуть терпким ароматом земли и трав. Приятный запах. Жан Моро — 16-летний подросток с серым рюкзаком, лежащим на сидении чуть поодаль от него. Юноша, отправляющийся в это пасмурное утро на стареньком автобусе в здание с белокаменными стенами, которое напоминало больше неприступную крепость, а не место, где должны лечить. Там он должен пережить свое заточение сроком в 3 недели, если, конечно, не больше. Это здание, к слову, называется «педиатрической больницей». Довольно мило для того, что его ожидает там впереди. Серым очам предстаёт светло-фиолетовое небо, в котором медленно, но верно плывут комочки снежных облаков. Они будто дразнят, показывают свою далёкость и свободу от всех обитателей земли, не владевших способностью так же грациозно парить, как они. Волна тревоги парализует тело, заставляя дыхание участиться. Пальцы сжимали подлокотник сидения. В горле всё пересохло. Он понимал, что его ждет в этом месте. Больница — место, наполненное постоянным голодом из-за местной кормежки и обследований. Это деградация: валяешься целыми днями на скрипучей кровати от безысходности, начинает казаться, что нет ничего веселее, чем слушать музыку, провожая взглядом проходящих мимо людей. Частенько парень задумывался, наблюдая за этим зрелищем, будто он кого-то знает, а в ком-то вовсе видел своего старого знакомого. Как бы это странно ни было, люди похожи друг на друга. Всюду чертовы клоны. Такое удовольствие было доступно, если повезет выбрать койку около окна, не более. К тому же в больнице обитает куча людей, являющимися то ворчливыми уборщицами, то дотошными врачами, то надоедливыми соседями, относящимися к этому месту как к летнему лагерю, где все запреты нипочём, ведь «юность». Если говорить откровенно, это место сломало Жана. И без того несчастливый подросток, проживающий свою жизнь, можно сказать, в одиночестве, ищущий утешение в нанесении своему телу увечий, обмяк от жестокости этого мира после прибывания в этом месте. Сломленный подросток, без единой поддержки, которая когда-то так нужна была ему, утопает в болоте, называемой жизнью. Родителям было плевать на сына, они беспокоились только тем, чтоб тот не опозорил их семью, и тем, чтобы сделать его идеальным инструментом в их руках, обучить навыкам, которыми они не владели. В общем роде сделать идеальной версией - некими умениями, знаниями, физической подготовкой. Он не имел права на ошибку. И без того немногочисленные друзья отдалились от него, когда парень не появлялся 7 месяцев в школе из-за своего заболевания. Никаких вестей, ни одного сообщения: «Как дела?», «Как ты?», «Жив ли ты до сих пор?». Абсолютно ничего. За всё то время, пока он рвал руками свои волосы от нестерпимой адской боли, поработившей и поедавшей тягуче медленно его тело, оставалось лишь только тихо скулить. Лежать, обняв ноги руками, как ребенок, которого отругали за пакость. Но всем существам в его жизни, скрывавших истинное нутро за прелестной лживой маской доброты, было начхать на него. Как-то раз, проснувшись утром после очередной истерики ночью, снова наблюдая за двухместной палатой, выделенной ему специально для настолько больных, как он. Рассматривая отколупанную штукатурку, окно, откуда просачивался холодный воздух, парень понял, что так продолжаться больше не может. Не стоит больше убегать от реальности, стараться наивно верить в хорошее — вдруг его кто-то заметит, и он обретет в этом человеке защищенность и утешение от суровой жизни. Он больше не старается быть добрым, удобным для других. Нужно смириться. Жан искренне верил, что он тяжеломученник и за все свои страдания судьба смилуется над ним и подарит в конечном итоге счастье. «Это такие времена, которые лишь нужно достойно пережить», -лишь старые мысли. Здешние порядки пугали каждого новобранца. Отделение специализировалось на оказании помощи детям с хроническими заболеваниями. Это означало, что как минимум раз в год приходилось госпитализироваться, чтобы наблюдать за болезнью, от которой не получится вылечиться, оставалось обследовать ее и назначать новые медикаменты для ее стимулирования. Пациенты хорошо знали друг друга. Встретить знакомого человека с прошлой госпитализации было неудивительно, в порядке вещей. У всех была разная стадия развития заболевания. Некоторые ложились раз в год, а кто-то был обречен ездить каждый месяц на дорогостоящие уколы, которые не давали по месту жительства. Здесь складывались компании, все в них держались друг за друга, а если появлялось новое лицо, с ним не планировали коннектиться. Механизм работал слаженно, в этом месте была некая иерархия: Некоторые подлизывались к медсестрам, завоевывали доверие. Были и взятки с обслуживающим персоналом. Казалось бы, подобное совсем недопустимо для центра оказания помощи детям, увы. Например, Жан хорошо помнил мужика, отвечающего за ремонт. В отделении постоянно ломались детали, его помощь уже стала терпкой обыденностью. Медсестры грустно вздыхали и звали дядю Сашу, с жалобными речами сообщали о новой поломке. Дядя Саша и был их дилером. Доставлял в своей огромной сумке, видимо, для хранения необходимых приборов для починки, целые стаки с алкоголем. Между прочим, брал в 2 раза больше, чем тот стоил, зато это был самый доверенный вариант. Моро знал об этой системе далеко не все, но честно ему было побоку, он не собирался углубляться в подробности. Данные размышления вызвали в парне отвращение, лениво склоняя голову об окно автобуса, Жан снова сосредоточился на разглядывании пейзажа. Мелькают деревья, поля, редкие дома. «О, кажется, снова пошел дождик». Слегка морося, он постепенно оставлял маленькие лужицы, а одна деревня сменяла другую. В этой атмосфере было что-то гипнотизирующее, она определенно притягивала Жана. Почти пустой автобус, увозящий в неизвестность. Влажный ветер, врывающийся в приоткрытую форточку, туман, из-за которого ничерта не видно. И музыка — "Arctic Monkeys" в наушниках, с помощью которой парень пытался скрыться от реальности. Эскапизм! На мгновение ему даже показалось, что так может длиться вечно. Но увы. Стоило лишь задуматься о таком, как из окна предстала уже знакомая картина, где изображалось нелюбимое здание с белокаменными стенами.

***

Маленькая комната с белоснежными стенами, на одной из которых висит телевизор, безучастно транслирующий яркие мультфильмы, не приносит ни уюта, ни спокойствия. Все будто *как вчера*. Это место обладает странным свойством — даже если ты был здесь год назад, стоит переступить порог, и время сжимается в плотный комок. Кажется, будто ты не покидал эти стены ни на день. Коридоры, запах антисептика, мерцающие лампы дневного света — всё знакомо до мурашек. Но это нетеплое узнавание, не то чувство, когда возвращаешься в родной дом. Нет. Скорее — как будто тебя *вернули*. Насильно. Улыбки персонала слишком натянуты, ворчание вахтерши звучит как заезженная пластинка, а толпа людей — вечно куда-то спешащих, вечно чем-то недовольных — лишь усиливает ощущение дежавю. В руках — привычный набор бумаг, те же самые направления, те же самые печати. Как будто кто-то просто перемотал плёнку назад и запустил всё по новой. Жан потрогал лямку рюкзака на плече, в необдуманной попытке почувствовать что-то знакомое в этом помещении. В другой руке — спортивная сумка, оттягивающая ладонь своим весом. Лицо искривилось в гримасе, отвращение подступило вверх по клогте, а желудок предательски сжался. На пару секунд его лицо озарилось в хищной улыбке, зрачки расширились от предвкушения нового потока мыслей, не дающим ему когда-то покоя: пройтись по тем коридорам, окутанных смехом, увидеть знакомые лица медсестер. О, как же он всё это признает, но в этом и суть. Жан уже давно ничего не искал, привык к течению, которое несет его дальше, не зацикливая внимание ни на чем, а лишь глупо от всего отстраняясь. Никто не сможет понять его, всем начхать — это реальность, от которой он сначала откланялся, пытался казаться добрым к миру, но после принял ее. Потому что так всё и есть. Люди-существа, не способные понять всю глубину чувств друг друга, они зациклены только на себе, а все возможные разновидности взаимодействий в социуме — это лишь попытки скрасить собственное бытие. Он уже сделал шаг в сторону приемного покоя, как вдруг его внимание привлек один силуэт. Среди серой толпы, сливающейся в однородную массу, выделялся невысокий парень с блондинистыми волосами — явно покрашенными. Он оживлённо разговаривал с девушкой за административным столом, широко жестикулируя. Даже стоя спиной к Моро, тот мог почувствовать, что лицо парня излучается в улыбке — по тому, как вздымались его плечи, по ритму движений. Парень был невысок ростом. На худощавое загорелое тело была надета красная футболка с номером на спине. Как у спортсменов или их фанатов. Широкие серые штаны и черные суперстары на ногах — довольно легкая одежда для сентябрьской погоды, но, похоже, того это не смущало. Так же как у Жана на плечо была надета спортивная сумка кислотно-зеленого цвета, оо которой начинало рябить в глазах. Моро сам и не понял, что привлекло его внимание в парне. Не знал, сколько прошло времени, пока его взгляд блуждал на разглядывании другого человека. Девушка за столом, судя по всему, не спешила прекращать диалог. Может, у парня и правда было много вопросов. А может, ей просто надоела скучная работа, и этот болтун стал хоть каким-то развлечением в унылом больничном дне. Логичнее казался явно второй вариант. В нерешительности Жан остановился на некоторое время. Что-то в этом блондинчике привлекло внимание, хоть такого рода люди обычно бесили парня. Выскочки, ничерта не повидавшие и не понимающие эту жизнь, искренне тратящие свою энергию на других, невероятно выбешивали. Неожиданно тот повернул голову в направление Жана, точно интуитивно ощутил чужой неотрывный взгляд, блуждавший по себе. Острые черты лица, веснушки, придававшие лицу особую молодость, он как ребёнок. Улыбка не переставала покидать лицо, а внимательные карие глаза смотрели прямиком на того, изучающе. Будто пытались прочесть саму суть, уловить в серых очах мысли и раздумья. Все с тем же заинтересованным взглядом и лучезарной улыбкой, наверняка заставляющей течь каждую представительницу женского пола, если она не дура, конечно. Хоть парень и выглядел дружелюбно, но очаровательная улыбка не касалась его глаз, выдавая того в неискренности. — Че уставился, придурок? (проскрежетал он, повысив грубый хриплый голос, чтоб с другого конца до коротышки донеслась его фраза.) На секунду улыбка слегка поблекла, но парень совсем не выглядел так, словно его послали. Моро только и мечтал, чтоб его оставили в покое. Неискреннему, бесхребетному блондинчику он точно был не рад. Пусть только попробует подойти отвратная челядь общества. Разукрасил бы ему таблетки уже кто-то поскорей, а то выглядит, будто каждый день в рекламе снимается. — мысль не ускользала из желаний Жана. Не дождавшись ответа, Моро двинулся дальше, стараясь отогнать лишние мысли и забыть эту нелепую ситуацию. Надеясь, что тот болван не додумается подойти к нему.