Эльфёнок

В последующие дни оказалось, что Жмынь — весьма умелый любовник. Не знаю, как, но он «высверкивал искры» из моего тела, как кремень о кремень, так что по вечерам мой организм научился сам с собой вырабатывать эрекцию, от одного ожидания, что «трудолюбивый» клирик вернётся со своей нивы душеспасительства и поманит меня на ложе. Это было омерзительно и прекрасно. Я выл и задирал зад, сжимая в кулаках солому, ощущая, как сладкий тугой поршень ходит во мне, задевая какие-то неведомые точки и извивы, от которых внутри всё плавилось и я терял ощущение нижней части тела. Мне хотелось провалиться сквозь землю от этого предательства самого себя. Мы оба замечали: я — что он провоцирует меня на отдачу ему своей воли специально, он — что я борюсь с собой и каждый раз проигрываю. Один раз я не удержался и простонал: — Зачем ты это делаешь… — А мне приятно, — прохрипел он с ухмылкой, протягивая руку и беря меня за яйца, в то время как его член продолжал массировать мои глубины, — Я вижу, что я тебе не нравлюсь, но ты всё равно мне отдаёшься. У-у-у, сладкая жопка, — он шлёпнул меня по ягодице, заставив пискнуть — то ли от возмущения, то ли от счастья. — Ты подожди, через недельку сам будешь умолять порвать тебе её. — Никогда, — я почти рыдал, ощущая, как мир отступает и его перекрывает огненная волна подступающего кайфа — ещё не свершившегося, но при таком темпе дрючки и крепком сжатии моих яичек — неминуемого. — Скажи мне, что любишь меня, сучка, попроси дать тебе кончить… — Нет… Пожалуйста, нет… — мой голос практически упал до шёпота, я вздрогнул и вскрикнул, ощущая, как фаллос вдвинулся в меня до упора. а пальцы на моей залупе больно сжались, «спустив крючок». Моё тело превратилось в «пулемёт», выдающий неторопливые, сладкие, долгие, свирепо отдающийся по всем закоулкам моего тела выплески спермы. Видимо, мой анус при этом сжимался, так что Жмынь зарычал и через некоторое время тоже затих, а затем с чавканьем вытащил свой «огурец» из моего заднего прохода. Подумав, он впился в мои губы и некоторое время жёстко, насильно целовал, заставляя ощущать остаточные судороги сладости под лобком. В моем члене — всё ещё пульсировало. — Зачем ты борешься с собой? — прошептал он мне на ухо, когда натешился через пару минут. — Ну вот скажи, зачем? У тебя прелестное тельце, вкусная тугая «анальная пизда», нежные губки и чувственная грудка. — Я мужчи-и-ина… — я выгнулся, ощущая, как он трогает мою жопу. — Ты? Мужчина?! — священник хмыкнул, как будто сама эта идея очень плохо ложилась на его картину реальности. — Наличие хуя не делает тебя мужчиной. Ты эльф. — Он только хохотнул, вытирая член и прищурившись. На этом разговор закончился. Хотя в целом у нас было много таких микро-диалогов, прояснивших до некоторой степени детали той ловушки, в которую я попал. Например, когда я не выдержал и, лежа на боку, задрав колено и пошло вывалив напряжённый болтающийся от толчков член, простонал: — Жмынь, где ты так научился… Он довольно хохотнул и ответил: — Так ты думаешь, ты один такой у меня? Много грешничков пришлось за годы службы… наущать. Что он имеет в виду — я понял позже. Дело в том, что место моего заточения соседствовало с залом для богослужений и его подсобками. Вообще, в деревне всё было сделано по-деревенски, со щелями в стенах и земляным полом, даже церквушка. Поэтому через некоторое время я не только составил представление о местной религии, но и стал свидетелем тайной жизни исповедален. Например, Жмынь на моих глазах загнул юную монашку, которую перед этим так затоксичил непонятными религиозными упреками, что она сама дала ему себя беспрепятственно облапать и задрать подол, «уповая на прощение». Сперму он слил внутрь, не заботясь о возможных детях. Да, судя по всему, он был бисексуалом, хотя это совершенно не обеляло его в моих глазах. До траха с мужчинами у меня на глазах дело пока не дошло, хотя, по тому, как Жмынь похотливо жамкал смазливых парнишек за подбородки и даже шлёпнул по попе юного блудливого косаря с простодушным лицом, я мог догадаться, что ими он тоже не пренебрегает, возможно даже пользует где-то невидимо для меня. Моя покорность по-прежнему обеспечивалась «таблетками», которые Жмынь мне давал ежедневно, «чтобы я не умер». Эта процедура, по его словам, должна была продолжаться от двух недель до полугода, пока моё «тонкое тело» не окрепнет. Иногда я ощущал приступы тех же самых мерзких ощущений, которые меня так напугали в начале — тошнота и слабость. Жмынь, судя по всему, ожидал от меня большего, поэтому я специально имитировал для него периодически, что мне плохо — он оставался доволен результатом. За время моего плена я выяснил, что религия, главенствующая в стране Ячлан, где я оказался, это не христианство, хотя нечто местами очень отдалённо и болезненно похожее. Здесь верили в мессию по имени Забуба («Лабуба?» — не расслышал я, не без труда припомнив земной фетиш десятилетней давности — «Забуба», — озлоблено повторил священник, оскорблённый в лучших религиозных чувствах). Забуба более тысячи лет назад приходил в мир и «сел в шпагат» ради его спасения. Теперь, когда надо усовестить неверующих и язычников, им говорят: «Забуба же ради вас сел в шпагат!» Религиозный символ похож на букву Г. Точно так же, как и в средневековом христианстве, вера строится вокруг священной Книги (так и тянет сказать — Забубиблии), состоящей из канонического жизнеописания пророка и неофициальных народных притч о его похождениях. Большая часть этих сюжетов вращается вокруг невероятной драчливости Забубы — он очень любил устраивать неправедным силам разнос, что-то вроде изгнания торговцев из храма, только возведённое в принцип, хотя по боевым характеристикам не сильно отличался от среднего человека. Например, одна из самых знаменитых легенд — о пироге, которым Забуба дрался и одновременно его ел, что считается чудом. Благодаря репутации, Забубу боялись и он был настоящей костью в горле у властей — пока один из лордов не решил убить одним выстрелом двух зайцев, поставив Забубу участвовать в чём-то вроде Мортал Комбата. Типа, если он действительно такой непобедимый боец, пусть пользу приносит. Забуба отказался драться — мотивируя это тем, что он сражается с настоящим Злом, а не с теми совершенно обыденными и простительными душегубами, насильниками, ворами, которых против него выставляют. В результате жизнь Забубы пресёк один из местных «скорпионов», но перед этим пророк сел в шпагат и спас мир. Одно из страшнейших богохульств в религии Забубы — утверждение, что он сел в шпагат не добровольно, а от удара-фаталити… Кстати, Забубе драться и садиться в шпагат можно, а вот обычным людям — запрещено, ибо это пародия на Бога. Слушая всю эту дичь, я порой едва удерживался от хохота, но удерживался, надеясь, что мне удастся узнать больше. Однако Жмынь странно реагировал на мои попытки расспросить о чём-то кроме веры — мне так и не удалось выяснить, например, как зовут короля страны и где находится столица. Даже географию Жмынь описывал очень обобщённо, локально, местами противоречиво. Возможно, он сам не знал ответов на все эти вопросы. Мой интерес к религии вообще удивлял его до «больших глаз» — священник не мог понять, зачем эльфу выяснять, в чём состоит учение Забубы и лезть к священным книгам, сама близость к которым должны быть для таких антибожественных существ равгносильна попытке взять в руки горсть углей. Иногда он просто предлагал мне пососать, чтобы как-то заткнуть мой рот. Вы можете спросить, как я мог — жить с этим ублюдком. Ну… у меня был план. Помирать от «отсроченного касания» не хотелось, не хотелось также, чтобы на мой след встала вся деревня. Сильно мешала инерция гуманизма — не приучен я «шлёпать» даже полную тварь, если он кормит меня и говорит со мной ласково. Повод нужен. Честно говоря, иногда я подходил к нужной грани бешенства, когда видел через щели, как Жмынь «увещевает» плетью тех, кого определил в грешники. У него для этой цели была подсобка с разнообразным инструментом лёгких пыток, побольше — для взрослых, поменьше — для детей. Клирика спасало то, что прибегал к таким наказаниям он редко, и каждый раз я слишком офигевал, чтобы прийти к каким-то моральным выводам. Может, у них так принято? Может, это нормально? Селяне не перечили и терпеливо подставляли спины, и в одиночку, и семейными группами… Развязка наступила неожиданно и раньше, чем я успел подготовиться. Однажды Жмынь вломился в моё обиталище, ведя за собой пацана, лет десяти, и попутно читая ему нотации. Парнишка сразу оцепенел при моём виде, как парализованный — судя по всему, «рыбозубого эльфа» в деревне продолжали бояться до усрачки. Как если бы этого не было достаточно, священник, плотно закрыв входную дверь, присел перед своим подопечным и очень важным, увещевающим голосом сообщил, что грехи его страшны и неизмеримы, и для полной очистки души ему потребуется такое же позорное, самое глубочайшее искупление — сейчас его познает эльф. У меня опять возникло ощущение, что я что-то неправильно расслышал. Мальчишка же как-то даже и не испугался особо сильнее — по-моему, ему было совершенно всё равно, съем я его или использую для удоовлетворения, куда важнее, что я эльф, богопротивное существо, приближаться к которому — само по себе хуже смерти. Пацан лишь мелко трясся, сверля меня глазами, пока священник ходил в подсобку… Я попытался «наладить контакт» с ребёнышем, подмигнув ему и сделав знак бегства, но он меня не понял, лишь сглотнул. Видимо, решил, что я предложил ему прогуляться в ад. Когда Жмынь вернулся, оказалось, что он принёс не только плеть, но и верёвки. — Обнажайся, — велел он парню. — Жмынь, ты совсем ебанулся, не буду я никого «познавать», — вырвалось у меня. В ответ я получил по лбу так, что искры полетели. — Ты, наверное, забыл, что твоя жизнь — в моих руках, — Жмынь навис надо мной со злым выражением, стиснув кулаки, чтобы показать, насколько он крепко держит меня — вот так крепко, вот так! — Делай то, что я сказал, если не хочешь сдохнуть в агонии, как собака. — Ага, ага, — закивал я панически, чуть отползая, затем приподнялся, потирая набухающий синяк. Священник, видимо, решил, что я под надёжным контролем, потому что снова обратился к увещеваниям младшего. Я же постепенно смещался к двери подсобки — которую хозяин оставил открытой. Моим планам мешало то, что Жмынь всё же не забывал обо мне окончательно, то и дело порываясь покоситься… Неожиданно светлая мысль пришла в мою голову. Я скорчил страшную рожу пацану и безмолвно сказал: «бу!» — выкидывая в его сторону «козу». Этого оказалось достаточно, чтобы беднягу как ветром сдуло — верней, чтобы через миг он уже метался вдоль стены и окон в районе двери. Пока Жмынь ловил беглеца, ругаясь, проклиная его и грозя всеми святыми карами, я шмыгнул в подсобку. Бичи… бичом можно попытаться придушить… неожиданно мой взгляд упал на куда более удобный предмет. Топор. Грубый, тяжёлый, пригодный скорее чтобы раскалывать, чем рубить — он, тем не менее, мог помочь мне в моём деле. Аккуратно приблизившись к Жмыню, который, стоя на коленях, связывал пацана, я долбанул насильника — сначала по основанию черепа, потом по самому черепу, но вскользь, а когда он упал, продолжил бить по шее. — Ты… сдохнешь… — священник проявлял на удивление большую жизнеспособность, хотя только дёргался на земле, неестественно вывернув голову. — Не думаю, — я обрушил топор снова, вернее… Жмынь не знал, что я уже несколько дней не глотаю его «пилюли», а тайком выплёвываю их, чтобы проверить, действительно ли мне поплохеет, или это блеф. До того я осторожничал, сокращая дозу — сначала до половины, потом до четверти. Но сейчас было откровенно ясно: лекарство ни от чего меня не спасало. Возможно, оно даже делало хуже, вызывая ту-самую тошноту. Пацан продолжал смотреть на меня тупым паникующим взором, оскалившись от ужаса и глядя на окровавленного клирика. — Ты свободен, изнасилование отменяется, — сообщил я, помахав ему топором. Вместо ответа парень заголосил и заметался, поскольку так и не был толком связан: — Эльф! Здесь эльф! Помогите, ой-й-й! Он убил отца Жмыня-я-я! — Дурак, я же тебя спас, — я сам заметался, не зная, что мне предпринять. За окнами уже слышались голоса, пока я искал альтернативные выходы — отпущенное мне время на побег истекло, окно выбили и в нём показалась озверелая рожа селянина. В общем, опуская подробности: били они меня не сильно, вероятно потому, что боялись прикоснуться. До вечера я провёл в подвале. Насколько я понял, утром меня ждёт что-то очень неприятное, задержка была вызвана только необходимостью подготовки — то ли костёр собрать, то ли инквизицию вызвать… Эх, какой же дебил этот малолетка… Так меня подставить… Я крутился в мальстреме обиды на мир и людей, когда неожиданно свет факела дрогнул и в дверях показался тот самый матёрый мужичина, похожий на волка. Я взглянул на него почти равнодушно. Моя нервная система была уже слишком перегружена адреналином, чтобы реагировать на новые опасности… На удивление, незванный «мимокрокодил» не стал ни убивать, ни пытать меня. Воровато озираясь, он быстро меня развязал, потом прорычал в ухо: — Мой сынишка Калекс рассказал мне всё. Иди. И считай, что тебе сильно повезло, демон. Вытолкнув меня наружу, он вручил мне мешок с пожитками и спровадил до ближайших кустов, после чего его кредит доброжелательности, видимо, исчерпался и он исчез. Не желая, чтобы этот вклад пропал втуне, я в эту ночь постарался — уже вполне честно — оказаться как можно дальше от этой деревни и от места нового убийства…