Из Неаполя в Антверпен

Зубила цокала когтями по гравию, отбежав к кустам, и мощно встряхнулась, разрывая лесную тишину звяканьем ошейника. Аббаккио наблюдал за ней, стоя у приоткрытой двери минивэна, закутавшись в плед, еще немного влажный и пахнущий озерной водой. Пальцы ног в сандалиях холодно поглаживала росистая трава. Над озером завис утренний туман, разбавленный светом, еще не золотым, но уже теплым. Воздух был неподвижен. Лишь дым от сигареты волнами вился вокруг. Вместо шума дороги — щебетание ранних птиц. На том берегу покачивались посаженные на якорь пустые лодки. Люди любят такую атмосферу. Любил ее, пожалуй, и Аббаккио, хотя он всю жизнь прожил в городе и никогда прежде не чувствовал наслаждения тем светлым одиночеством, когда ты единственный на всю округу проснулся ранним утром. В Неаполе в это время уже во всю трудились рабочие, соседи копались в саду, кошки воевали с птицами, школьники спешили на занятия. А сам Аббаккио обыкновенно сидел в глубине квартиры, листая газету или старый музыкальный буклет, пока жизнь неслась мимо него. К этому ощущению он привык. Он выдохнул, потер ладонью лоб и забрался обратно в белый ящик, думая полежать еще немного. Боковую дверь он оставил открытой, чтобы Зубила, нагулявшись, смогла вернуться в лежанку. Скоро ее нужно будет кормить, а значит — будить Ризотто. Но тот еще не собирался просыпаться. Лежал на спине, развалившись на половину матраса, уставший после первого дня дороги. Аббаккио тихонько уселся рядом. Приподнял одеяло, чтобы взглянуть на ногу Ризотто. Выпуклый гладкий шрам во всю щиколотку и половину стопы смотрелся пугающе, но не был воспален. Значит, Ризотто не врет, когда говорит, что пока может без проблем вести машину. Интересно, причиняют ли ему какие-нибудь неудобства и остальные шрамы? Та россыпь пулевых дыр на спине и груди или впалая полоса вокруг запястья, похожая на молнию Sticky Fingers? Ризотто не признавался. Стенд Буччеллати шрамов не оставлял, и боль после заживления длилась недолго. Gold Experience, похоже, так не умел. О чем это могло говорить? Очевидно о внутренней разнице между владельцами этих стендов. Об их приоритетах, помыслах и отношении к ближнему. Тем временем Moody Blues и вовсе не был способен лечить. А Metallica… Она начала справляться с этим лучше в последнее время. Рука Аббаккио легла на живот Ризотто, сначала скользнув по простыне, потом по коже. Тепло. Рядом с Ризотто очень тепло. А ведь когда они только познакомились, он был ледяным, как надгробие. Носил черную толстовку с капюшоном в самые жаркие дни и казался таким неприветливым, равнодушным ко всем и всему кроме музыки. Аббаккио вспомнил, что за целые сутки в дороге они ни разу не включали ее. Потому что он то спал, то был не в настроении. А Ризотто без музыки скучно. Скучно… Не должно быть скучно в дорожном приключении. Не должно быть скучно, когда рядом любимый человек. Любимый, но скучный. Унылый, ворчливый, мрачный, бесчувственный. И что остается делать в такой ситуации? Задерживаться на заданиях, развозя напарников и напарниц по домам. Покупать безвкусные эротические журналы и прятать их в бардачке. Как еще Ризотто может развлечь себя? Да как угодно. И разве Аббаккио имеет право высказывать недовольство и ревновать? Нет, он должен быть благодарен за то, что Ризотто все равно от него не уходит. Будь сам Аббаккио на его месте, он бы, пожалуй, не выдержал. Такой уж он человек. Никудышный партнер. Аббаккио прижался щекой к плечу Ризотто и обхватил его торс руками. Губы касались кожи, сознание окутывал знакомый много лет аромат застрявшего в волосах одеколона. Аббаккио повел пальцами по груди, поджал колени, пристраиваясь удобнее. Поцеловал в плечо, уткнулся лбом в шею и остался так. — Ты меня щекочешь, — сипловато произнес Ризотто, не открывая глаз. — Можешь еще поспать, — шепнул Аббаккио. Рука Ризотто легла ему на затылок, путаясь в волосах. — Хватит, пора. — Тот вздохнул и повел ладонью ниже — по спине, по талии, до бедра. Аббаккио притих. Слишком притих. Даже замер, когда Ризотто приподнялся на локте всматриваясь в его глаза. Лицо Ризотто мягкое, розоватое от сна на свежем воздухе. Он гладил Аббаккио долго, в одном ритме, пока окончательно просыпался. — Как ты сегодня? — Ризотто подтянулся ближе. Пальцы медленно пошли вниз, вдоль спины, остановившись на пояснице. — Нормально, — глухо отозвался Аббаккио и чуть двинулся, как бы укладываясь под ладонь. Ризотто потерся носом о его висок, обвел сухими губами край уха. Погладил еще ниже, под поясом пижамных штанов, там, где кожа обычно вздрагивала первой. Ему хотелось бы, чтобы сейчас это произошло. Но Аббаккио просто смотрел. Смотрел, как, прищурившись от утреннего света, Ризотто нависает над ним, как слегка прикусывает нижнюю губу, наклоняясь, чтобы поцеловать в шею. И Ризотто вжимался в нее чуть дольше, чем требуется. Его утро пахло телом Аббаккио — той особенной плотской теплотой, что зависает в воздухе после долгого сна рядом. — Ты такой вкусный с утра. — Ты всегда это говоришь. Аббаккио едва улыбнулся краем губ. Он никогда не умел отвечать на комплименты и не умел принимать их. Особенно — столь непонятные. Его глаза были раскрыты, взгляд расплывчатый. Он тоже устроил ладонь на боку Ризотто. Одеяло сползло, и кожа покрылась мурашками. Аббаккио всегда знает, когда Ризотто хочет, чтобы тот его согрел. И сейчас, утром, в непривычном, но удобном месте, после долгого воздержания, Ризотто заводился очень быстро. Аббаккио даже спрашивать было не надо. Первая, самая скорая мысль — найти отговорку и повод отложить близость хотя бы до первого мотеля. Но почему? Потому что Аббаккио знал, что никакого возбуждения у него самого, скорее всего, не наступит. Это не значит, что он не хочет Ризотто. Хочет и очень хочет. Но так, чтобы как прежде. Чтобы прикосновения и поцелуи ощущались на коже жаром и покалыванием, а не просто давлением и влажностью дыхания. Ризотто уже дразнил металлическим шариком в языке кожу на его шее, дышал глубоко. Тело под ним — знакомое до самой мелкой вены, — принадлежало ему, но не Аббаккио, ведь почти не давало отклика, запаздывало. Как назвал это психиатр? Гипестезия. Сниженная проводимость сигналов. Аббаккио может знать, что ему должно быть приятно, но не чувствовать этого. Так человек больше не чувствует отрубленной руки, хотя знает, как острой пульсацией на пальцах когда-то ощущался ожог. И поскольку Аббаккио знал, он старался выгнуться навстречу. Задерживал дыхание, закрывая глаза. Прижимался бедром к затвердевшему паху Ризотто. Но только чужие пальцы начали сминать его собственную бескровной плоть под тканью брюк, Аббаккио сдался. Если сейчас он издаст хоть звук — Ризотто только рассмеется. Потому что Аббаккио ужасный актер. — Тебе не холодно? — спросил Ризотто, не убирая руки. Аббаккио вздохнул. Нахмурился и покачал головой. — Все хорошо. Можешь продолжать, мне только… — Не встает, — уточнил Ризотто, и это прозвучало безапелляционно, как упрек. Но на самом деле — просто факт. Он всегда делает эти беспардонные замечания. Аббаккио поджал губы. — Да. Не встает. Я этого не жду, и ты не жди. Не ждать. Всю свою жизнь Ризотто только и делал, что ждал чего-нибудь. Он привык к этому процессу тщательного поиска нужного рычажка, за который надо потянуть, чтобы получить желаемый результат. Смиряться он научился относительно недавно. Он учил этому Аббаккио, и тот, похоже, усвоил урок. Он хотел быть с Ризотто, не думая о телесном отклике. В этом было и чувство долга, и вина, и любовь, которую Аббаккио больше не выражал ни прикосновениями, ни поцелуями. Выражал тем, что у него осталось, и отныне секс для него стал прежде всего контактом душевным. Не самым близким, быть может, но по-прежнему нужным хоть иногда. А для Ризотто секс никогда не имел сакрального смысла. Ему было приятно, и это все. Он ловил ощущение, эмоцию. А душевного контакта добивался иначе — в разговоре, в совместном времени, в планах на будущее, когда это будущее может не наступить, в вере в единение двух душ в вечности после смерти. Ему до сих пор нелегко было принять, что чувствительное тело Аббаккио, внешне наполненное пурпурным светом и биением крови, которое Ризотто безошибочно считывал, сделалось прохладным и бледным, как корпус белого ящика. Сгибай его, грей руками да хоть бей по этому корпусу — металл не отзовется. И вот Ризотто старался. Освобождал их обоих от одежды, гладил, сжимал, кусал и царапал, ожидая, когда же Аббаккио закроет глаза, запрокинется и вопьется в его спину пальцами от переизбытка ощущений. Так он делал раньше. Но сейчас он продолжал неотрывно глядеть на Ризотто. Следил за его руками ясным взглядом, чтобы знать, где и как тот его касается. Видеть, не чувствовать. — Нравится смотреть на тебя, — сказал Аббаккио, уловив смятение. — Тебе хоть немного приятно? — Да. На ходу Ризотто нащупал тюбик смазки в кармане лежащего неподалеку рюкзака и выдавил немного на пальцы. Он думал о том, что Аббаккио теперь не просто холодный, но еще и тугой, и с ним надо быть осторожнее. Не получится быстро и грязно, как хочется, когда наконец дорвался. Но после долгой паузы нужно время на подготовку. И это еще один шанс выпросить, выдавить, вырвать реакцию. Аббаккио не издавал ни звука, ощущая пальцы внутри. Его взгляд скользил по потолку, временами цеплялся за лицо Ризотто. Один раз он задумчиво прикусил губу. Свободная рука легла Аббаккио на живот, немного надавила и двинулась к члену, чтобы не обойти и его вниманием. В какой-то момент Ризотто почувствовал: плоть в его ладони едва уловимо дернулась и приподнялась. Заметил ли это сам Аббаккио? Похоже. Он дышал глубоко и размеренно, но тут немного сглотнул. Дрогнули светлые ресницы. — Спасибо, — прошептал Ризотто, склоняясь к уху, — за то, что не играешь. Лучше уж вот так. — «Вот так» — это как? — Не реагируй, если не хочется. Я могу видеть, что на самом деле с тобой происходит. Аббаккио закрыл глаза впервые. На пару секунд. Только чтобы не вспыхнуть от стыда из-за накатившей на него вины. — Это даже горячо, — сказал Ризотто. — Горячо? — Аббаккио выдохнул и усмехнулся, но прозвучало это почти горько. — Серьезно? Ризотто смотрел на то, как его пальцы двигаются, как тянется кожа вокруг, как слабо поджимаются босые ступни Аббаккио. И от этого вида у него перехватывало в паху. Он приник губами к острому колену, потом к твердой мышце на голени — ко всему, до чего мог дотянуться, забросив ногу Аббаккио себе на плечо. Он гладил заостренную дугу таза большим пальцем, оставил еще несколько поцелуев на переплетении вен вдоль пресса, а потом — выпрямился, вытащил пальцы, вытер руки салфеткой, не глядя. Его уже влажный и тяжелый член лег Аббаккио на низ живота, оставляя след, словно масляная кисть на бумаге, и тот протянул руку, чтобы потрогать его. Острые ногти уперлись в кожу, подушечки пальцев ощупали ствол, плотно обхватили, заскользили туда и обратно вдоль закаменевшей, горячей плоти. Распределяя липкую влагу и охлаждая, отчего электрическая искра, поднявшись по позвоночнику, ударила Ризотто в голову. Он замер, позволяя Аббаккио трогать себя, и на миг ему показалось, что все остальное — его собственный ритм, желание, едва сдерживаемое тело — отступило на второй план, оставляя время этому невинному прикосновению. А в жесте Аббаккио не было ни напора, ни озорной игры. — Что ты делаешь? — Ризотто качнул бедрами, чтобы потереться о член Аббаккио, хотя кровь оттуда снова отливала. — Можем поменяться местами, и я займусь тобой, — предложил Аббаккио, влажно облизнув губы. Ризотто покачал головой. Он не хотел сейчас видеть Аббаккио склонившимся над ним — потому что слишком много в этом будет попытки угодить. Он не искал услужливости, он искал отклик. И потому только чуть подался вперед, скользя чувствительной кожей по коже, прижимаясь так, чтобы их члены соприкоснулись всей длиной. — В другой раз. Каждое скольжение — перелив температур: жар против еле ощутимого тепла, напряжение против уступающей мягкости. Ризотто провел ладонями по бокам Аббаккио, сжал бедра, притянул ближе, не давая отодвинуться. Он вошел, и с первым глубоким движением почувствовал, как все его возбуждение, сжатое в тугой ком, начинает медленно расплетаться. Он закинул ноги Аббаккио себе на плечи, вбиваясь в него до конца. И на этом движении Аббаккио вздрогнул. Ахнул вдруг — резко, хрипло. Спина изогнулась. Ризотто почувствовал, как мышцы внутри сомкнулись. Слишком сильно. Он застыл. — Прости, — выдохнул он, касаясь губами шеи, — прости, не хотел. — Не вынимай, — цедил Аббаккио сквозь зубы. Его голос не гневный — он даже боль не успел ощутить в полной мере. — Просто помягче. Он не отталкивал. Наоборот — плавно качнулся, прижимаясь бедрами немного плотнее. Лицо его было напряжено, и в этом лице Ризотто наконец нашел что-то немыслимо эротичное — то, как поджаты губы в попытке промолчать, как дрожат полупрозрачные веки, как гуляют жилы на шее от неровного дыхания. Ризотто медленно подался назад и так же медленно снова вошел, стараясь быть аккуратнее, однако не смог полностью сдержаться. Его толчок все равно был чуть резче, чем нужно, и Аббаккио вцепился в его плечо. — Мягче… — Тебе больно? — Да. Ризотто шумно выдохнул. Его глаза — темные, круглые, с расширенными зрачками — не отрывались от воскового лица Аббаккио. Он зацепился за эту реакцию. Первая — яркая, настоящая. Не притворная, не выстраданная усилием воли, а вырвавшаяся сама. Реакция на боль. Ризотто сдерживался настолько, насколько позволяло уважение, но остальное было чистой тягой. И ему было тяжело. Тело само двигалось вглубь и двигалось грубо. Аббаккио все еще было больно, но со временем он перестал просить замедлиться. Под ладонью Ризотто ощущал его ребра — жесткие, как железные прутья, неровно поднимающиеся и опадающие от дыхания. Редкие, едва слышные стоны срывались сквозь стиснутые зубы. Любовь не вытаскивает из депрессии. Кожа под жаром прикосновений остается прохладной, покрытой мурашками, словно росой. Во взгляде Аббаккио — сухая, вязкая привязанность. Ни единой эмоции. Он почти не шевелится. Он — как озеро под черным небом. Красив, но больше не плещется, не волнуется, не манит к себе. Только молча отражает. И Ризотто вдруг почувствовал, как единственная реакция — боль — принесла в эту сцену живости. Доставила ему удовольствие. Как будто его страсть, такая упорная и неудержимая, сплелась с этой мучительной дрожью. И в том, что он это заметил, было нечто отчаянное. Отчаянная попытка отыскать точку притяжения. Как будто все, что Ризотто остается — влюбиться в эту боль. Полюбить то единственное, что Аббаккио способен прочувствовать сейчас. И поэтому он ускорился еще, не прекращая всматриваться в Аббаккио. Тот вел себя тихо. Постанывал и мычал, но Ризотто прекрасно знал, как беззастенчиво и сладко Аббаккио может зазвучать, если действительно почувствует. С уголков его глаз по вискам сорвались капли слез. Такое у Аббаккио происходит от правильной стимуляции. Еще он может начать неудержимо дрожать. А самое чувствительное место у него на теле — живот, в районе солнечного сплетения. Аббаккио не любит быть обездвиженным. Не любит, когда остаются синяки. Не любит, когда Ризотто кусает его за ухо или сильно хватает за волосы. Терпеть не может спешки, грубости, и эту позу — когда он вот так, закинув ноги Ризотто на плечи, сгибается пополам — Аббаккио тоже не очень-то любит. Ризотто все это давно знал. Выяснил без расспросов и смелых экспериментов. Обычно они занимались сексом медленно и нежно, много разговаривали и целовались в процессе. Прерывались, если что-нибудь шло не так. И сейчас стоило бы прерваться, потому что Аббаккио явно был не в восторге. Но он молчал, а Ризотто не мог себя заставить. Как только он видел, что взгляд Аббаккио гаснет и застревает на потолке, он наваливался с новой силой, входил до упора, буквально ударяя в переплетение нервов. И Аббаккио вскрикивал, сжимая пальцы в кулак. Его низкий обволакивающий голос с легкой хрипотцой делался надтреснутым, а Ризотто казалось, что он пробивает этот невидимый панцирь, рвет этот тесный ядовитый кокон, который отделяет Аббаккио от него. Сжимает — подгоняет, как надо. Ризотто был начитан и эрудирован. Он имел привычку, ища ответы на свои вопросы, мысленно обращаться к истории и антропологии. Знали ли древние общества такие явления как депрессия и гипестезия? Явно о них не догадывались в ту пору, когда у человека не было способности к речи. Природа дала людям простые и понятные сигналы — шепот и крик. На этих тонах природное и по сей день говорит нашими устами. Остатки чувств, которых Аббаккио лишила его болезнь, вырываются с болезненным стоном и криком. И это лучше, чем когда он молчит. Лучше, чем когда он отворачивается. Лучше, чем ничего. Если слышишь голос, если слышишь крик, — ты близко. Ты — рядом. — Ризотто... возьми себя в руки, пожалуйста. Голос Аббаккио немного сел, но в нем было столько осторожной нежности… Ризотто, выдернутый из собственного потока мыслей, сделал паузу и аккуратно опустил его ноги со своих плеч, позволяя Аббаккио выпрямиться. В его черном взгляде вспыхнуло понимание, и он наклонился за поцелуем. Губы Аббаккио слегка дрожали, но отвечали — охотнее, плотнее. Его руки обвили Ризотто за шею, бархатные пальцы прошлись от затылка к щеке. Ризотто с трудом задвигался внутри глубоко, но плавно, чувствуя, как напряжение постепенно спадает с него самого. Его дыхание стало тяжелым в ритме, который он задал. Мышцы мелко сокращал надоедливый тремор. — Расслабься, — сказал ему Аббаккио. И кончиком носа потерся о напряженную линию челюсти. — Поцелуй меня еще, Риз. Губы Аббаккио мягко сомкнулись на его губах, влажно, жадно, впуская его язык внутрь, ловя сбивчивое дыхание. Они отдалялись друг от друга, на миг замирали, соприкасались лбами, и снова — долгий, горячий поцелуй с шумным вдохом прямо в рот. Ризотто по привычке прикусывал, тянулся к Аббаккио ближе, и каждый обрывок слова, каждый вздох сливался в горячем пространстве между ними. Голова у Ризотто закружилась — не от усталости, а от этой близости, от послевкусия дорогих сигарет, от того, как кожа Аббаккио прилипала к его коже, от прикосновения милых рук к его лицу. Аббаккио произнес ему прямо в губы, почти шепотом, почти касанием: — Я так тебя люблю. Слова были просты и воздушны, как само утро. И Ризотто будто подхватил этот тихий шепот, ответив, голосом сухим и ровным, но полным до краев: — Я знаю. Люблю, люблю, люблю — плескалось на языке. Но Ризотто всегда оставлял при себе больше слов, чем произносил. Прятал за медленным, глубоким движением. Пальцы вцепились Аббаккио в бедра, дыхание замерло, прервалось резко, и вскоре он кончил, глухо простонав, зарывшись лицом в длинные белые волосы. Тишина накрыла их, плотная, с гулом крови в ушах. Ризотто еще на какое-то время остался внутри, прижимаясь всем телом, позволяя чувствительной после оргазма плоти сполна насладиться глубокой теснотой любимого тела. Потом он оставил на влажном, солоноватом от слез виске Аббаккио короткий поцелуй и выдохнул: — Так хорошо с тобой. Аббаккио не ответил. Только провел пальцами по мышцам на его ребрах, как по клавишам. Неспешно, молча, но очень точно. — Я сделаю тебе кофе, — сказал Ризотто. — И нужно позавтракать прежде, чем ехать. Аббаккио поморщился, и Ризотто чмокнул его в кончик носа, чтобы стереть это капризное выражение. — Без разговоров. Ты похудел. — Ну и пусть. Ризотто хмыкнул и положил руку Аббаккио на грудь. Будто за ребрами мог прощупать сердце. Аббаккио машинально накрыл его ладонь обеими руками, оглаживая костяшки его крупных, теплых, шершавых пальцев. Кожа на них была загрублена работой и оружием, суставы — крупные, выпуклые, как узлы на старых веревках. Белые ресницы Ризотто дрогнули, он сосредоточенно опустил взгляд, а потом снова поднял его и задержал на лице Аббаккио. — Железа в крови мало, — сказал он негромко. — И гемоглобин низкий. Аббаккио нахмурился, чуть отстранившись, но руку Ризотто не убрал. Только теперь его затуманенный, блуждающий взгляд сфокусировался на лице напротив. — Ты запустил в меня свой стенд? Ризотто кивнул. Аббаккио цокнул языком, но в уголках губ мелькнуло нечто похожее на усмешку. — И что, теперь будешь следить за всеми моими анализами? — Если придется. Я не хочу, чтобы ты валился на ходу. — Ты чертовски назойливый, — сказал Аббаккио все так же поглаживая костяшки его пальцев. — Съешь хотя бы брускетту. Потом окунемся в озеро и в путь. — Озеро?.. — Душа здесь нет, — напомнил Ризотто. Коварный змей.

***

Ризотто, присев у берега, сполоснул в прохладной воде миску Зубилы, провел пальцами по ободку и стряхнул капли обратно в озеро. Вода стекала по его рукам серебристыми нитями, преломляясь в утреннем свете. Он задержался здесь на мгновение, слушая, как тишина леса пульсирует над беспечной гладью. А потом встал, бросил миску в пластиковый ящик и отряхнул ладони о брюки. Краем глаза он наблюдал за Аббаккио. Тот выбрался из минивэна и закурил напоследок, встав вполоборота к озеру, чтобы ветер относил дым в сторону. На нем был длинный черный плащ с перекрестной шнуровкой на груди. Тот, что обычно он носит во время работы. Похоже, ничего другого подходящего под прогноз погоды в сумках не отыскалось. Ризотто остановился, вытирая руки, и некоторое время просто позволил себе смотреть. Аббаккио был красив — в повседневной одежде, в домашней пижаме, обнаженный после сна, когда его кожа светилась, будто посыпанная прозрачной металлической крошкой. Но не было ничего притягательнее и опаснее этого ледяного изящества, которое придавали ему подобные готические наряды. Широкие плечи уходили в резкий изгиб спины и узкой талии, длинные мускулистые ноги неизменно притягивали взгляды прохожих. Белое полотно тяжелых волос густо падало на плечи и живописало острый профиль. В его облике было все лучшее от красоты обоего пола: мужской и женской. Выверенная сила и мягкость, резкость и плавность, андрогинный холод лица. С такой внешностью Аббаккио мог бы стать настоящей моделью — и не той, что просто демонстрирует одежду, а той, что диктует саму идеологию стиля. И Ризотто поймал себя на том, что снова чувствует то же, что и много лет назад: смесь гордости и влюбленного изумления. Как же ему повезло любить такого человека. Одного на сотни тысяч. И как же сладко было видеть его вот так близко, в утреннем дыму, будто вышедшего из другой, еще более холодной и возвышенной реальности. Тем временем Аббаккио докурил сигарету и, бросив ее в пепельницу, забрался на пассажирское сиденье. Он опустил козырек, взглянул на себя в маленькое зеркальце и достал косметичку. Пальцы двигались, выбирали флаконы и примерялись к лицу почти автоматически — в той отточенной рутине, что всегда возвращает человеку спокойствие. Он довольно долго не красился, но вот сегодня с первого раза четко вывел линию подводки, подчеркивая нижние веки, и аккуратно прошелся по губам лавандовой помадой, пока цвет не лег ровно. В отражении он видел не просто свое лицо, а целую эпоху из прошлой жизни. Время, когда он считал себя достаточно сильным, устойчивым и состоявшимся. Три года назад — хрупкая стабильность в окружении надежных людей. Тогда он работал выбивателем долгов в Пассионе. С Moody Blues это было просто: нашел должника, прокрутил его последние дни, выяснил, где и как он укрывается — и наносишь визит. Раз-два-три-четыре. На первом ударе страх запущен в кровь. На четвертом — долг будет выплачен. У большинства были жены, дети. И каждый из них в какой-то момент выбрал пренебречь ими и проиграть свои семейные сбережения в казино. Аббаккио редко жалел. По утрам он трахался с Буччеллати, шел в душ и пил кофе. Вот и все. Простая формула, но в ней было что-то, за что приятно зацепиться воспоминанием. В ту эпоху вина и скорбь жили в нем тихо, запертые в тех границах, где с ними можно было договориться. Накатило потом — уже после победы над прежним боссом. Победы Джорно Джованны. Аббаккио же опять потерял почти все. Тоска вернулась, словно новый потоп в уже не единожды затопленный дом. Впрочем, вскоре он снова нашел Ризотто. Или Ризотто нашел его. Судьба была благосклонна — именно в тот момент, когда Аббаккио балансировал на грани. Ризотто принял его в этот тяжелый, исковерканный период, и по сей день думал, что причиной обострения депрессии стала смерть Буччеллати. Но настоящая причина заключалась немного в другом. В том обстоятельстве, о которой Аббаккио не говорил. Он как раз закончил орудовать тушью, когда белый ящик вырулил на скоростную трассу по прямой до границы со Швейцарией. Колеса равномерно загудели, но внутри салона звуки дороги почти утонули в музыке. Ризотто запустил старый рок-альбом, который у обоих ассоциировался скорее с ездой по бугристым проселочным дорогам в солнечный день, когда подвеска визжит от усталости, а в окна летит пыль и сено. Но вместо этого была пустая асфальтированная трасса, гладкая и ровная, а вокруг — серо-синяя влага низких туч, предвещающая буйство стихии, поднимающейся с Адриатического моря. Будто кто-то разлил сизую акварель по краю горизонта, и она начала растекаться в стороны, впитываясь в облака. Ветер нес с собой запах соли и сырой земли, обволакивал машину, царапая по борту. Дождь надвигался не мелкими каплями, а густым озоновым дыханием. Это дыхание заставляло небо набухать, как легкие перед криком. Над трассой клубились полосы ветра: иногда порыв вдруг толкал минивэн вбок, а потом отпускал, давая почувствовать зыбкость пути. Аббаккио буря ничуть не пугала. Он заглядывался на горизонт, ожидая, когда же уже свинцовая тяжесть ливня прольется над городом. А Ризотто будто бы вовсе не замечал ни погоды, ни музыки. Он был погружен в свои мысли и только хмурился, как капитан за штурвалом маленькой урки, чей курс лежит прямиком сквозь шторм. Музыка ушла на спад и затихла. Можно было повторно запустить альбом, нажав кнопку. И Аббаккио собирался это сделать, но тут Ризотто произнес неопределенно, не переводя взгляда: — Мы могли бы остаться там. Аббаккио лениво оторвался от окна, из которого следил за мутным небом, и прищурился. — Что? — Остаться. В Бельгии. Пауза затянулась. Аббаккио не сразу понял, шутит ли Ризотто, или говорит серьезно. — Зачем? Ризотто вел машину ровно, взгляд устремлялся в асфальтовую даль, и голос его будто бы становился глуше: — Навсегда, я имею в виду. Получили бы наши бумаги. Запросили бы статус беженцев. Ты знаешь, зачем. Аббаккио тихо хмыкнул. Он поднял окно, когда первые капли застучали по крыше, закинул ногу на ногу, потянулся, хрустнув пальцами, и поправил волосы. — С чего это у тебя вдруг такие идеи? — спросил он с оттенком иронии. Ризотто не ответил сразу. Аббаккио поднял бровь и уточнил, как бы подталкивая его: — А от чего бежим? От Джорно Джованны? Он отпустил вопрос в вакуумное тихое пространство, почти уверенный, что ответа не будет. Но Ризотто еле заметно кивнул. И в груди что-то похолодело. Аббаккио понял: речь не о фантазиях. Ризотто и правда думает об этом. — Зачем? — повторил Аббаккио, и теперь в его голосе было меньше иронии. — Ты боишься, что лучшему убийце в Италии не будет больше места в Пассионе, когда Джованна превратит семью в конгломерат легальных и полулегальных бизнесов? — Нет, — ответил Ризотто. — Меня настораживает, что о планах нашего дона знают только его приближенные и отряд наемников. Аббаккио нахмурился. — Кроме того, — прибавил Ризотто, — Шила И рассказала мне об этом раньше тебя. Понимаешь, к чему я клоню? В мыслях Аббаккио быстро промотал всю информацию, которую недавно передал ему Фуго. Предполагается, что на основе действующих контрактов и логистики Пассионе получится наладить несколько крупных законных бизнесов. Постепенно различные структуры семьи примутся за работу в них, оставив бандитский промысел. Агропромышленность — «экологически чистые» продукты со всей южной Италии. Строительство — дороги, жилищные комплексы и гостиницы. Классический мафиозный путь. Первое время можно отмывать деньги. Фармацевтика — этим они уже занялись после того, как наркотрафик был упразднен. А в развлекательном бизнесе легко смешается легальный и нелегальный капитал. Таков был план на ближайшие десять лет. — Конкретнее, Риз, — попросил Аббаккио. — Хорошо. Наемников предупредили первыми, чтобы мы были готовы, Леоне. Работа для меня не просто найдется. Я должен буду продолжать убирать недовольных, — ответил Ризотто, сохраняя хладнокровие. — Своих и чужих. — И что для тебя в этом нового? Некоторое время в салоне слышался только шум дождя. Он становился гуще, дробил по крыше, по лобовому стеклу, сливался с низким гулом шин. Ризотто повел плечами, разгоняя застывшее напряжение. — У этой работы не будет конца, — сказал он. — Не уверен, что я тот, кто выдержит еще десять лет выполнения заказов. И… никогда не знаешь, в какой момент тебя настигнет наказание. — Никто до тебя не доберется, — ответил Аббаккио, глядя прямо на дорогу. — Твой стенд не боевой. Он убивающий. Любой погибнет прежде, чем поймет, как действует Metallica. Полицию я и вовсе не беру во внимание. — И, думаешь, кого Пассионе однажды публично принесет в жертву, чтобы доказать, что с криминальным прошлым покончено? — Логично, — произнес Аббаккио после очередной долгой паузы. — Я сам уже не раз об этом думал. — Кого-то однажды сдадут властям, — не прекращал Ризотто. — Поставят точку в одной биографии, и это будет выглядеть как победа “новой” Пассионе над бандитизмом. Им будет нужен козел отпущения. — Ты заранее примеряешь на себя эту роль? — Если быть честным, — Ризотто снизил скорость, заметив, как крепко вцепился в руль. Он был осторожным водителем. — Я почти уверен, что так и будет. Аббаккио долго смотрел на него. Ливень уже лил стеной, и дворники еле справлялись. — Джованна уже намекал тебе, что… Кем ты станешь? Юридически. — Работником службы внутреннего контроля, — усмехнулся Ризотто. Аббаккио выдохнул сквозь зубы, словно это уже был довод, который невозможно опровергнуть. Стать правой рукой дона и оставаться в тени. Затем, чтобы после все сделали вид, что «разоблачили» тебя. Вытянули из механизма последний — ключевой — криминальный элемент. — Рационально звучит. — Аббаккио потер висок, следя за тем, как дворники бешено скребут по лобовому стеклу. — Да, в этом есть логика. Джованна слишком крепко держится за Ризотто. Слишком много рассказывает наемникам. Слишком щедро платит. Держаться за тех, кто делает грязную работу, — само по себе уже странно. — Я никогда не доверял Джорно, — проговорил Аббаккио себе под нос. — Я тоже, — спокойно отозвался Ризотто. Аббаккио хмурился до судорог в переносице, мысли сами тянулись к тем, кого он оставил бы за спиной, если бы все сложилось так, как предвидит Ризотто. Бежать из страны — покинуть семью. Мать и отца. Неллу и Минестроне. Не только их. Наранчу, Триш, Фуго и Мисту, будь он неладен… — Если прижмет скрываться, — начал Аббаккио медленно, — мы просто снимем все деньги и уедем. — Да. Аббаккио перевел взгляд на Ризотто, будто взвешивал, сможет ли этот человек выдержать его ответ, и произнес: — Но это дело не ближайших лет. Мы можем уехать в любой момент. — Пока ты к этому не готов? — прямо спросил Ризотто. — Нет, — признался Аббаккио. — Мне нужно будет увидеть, к чему все это скатится, своими глазами. — Он помолчал, сделал глубокий вдох и добавил тише: — Но для меня ты в любом случае будешь превыше всего, Риз. Они ехали дальше. Буря свирепела вокруг: ветер хлестал машину сбоку, дождь срывался с неба отвесными потоками, фары встречных машин мелькали, как молнии. Но внутри салона оставалась тишина, скрепленная их разговором — тяжелая, но устойчивая. Достаточно было знать, что они вдвоем в этом шторме. Ближайшая остановка — Милан.

***

Там они планировали поесть. Но планы изменились, когда Зубила завозилась, улеглась на своей лежанке, напряглась от ушей до кончика хвоста и жалобно заскулила. — Ей нехорошо, — заметил Аббаккио, обернувшись. Зубила лежала на боку, враз потеряв силы, ее дыхание стало частым и тяжелым. Влажный нос дрожал, язык высовывался, будто ей не хватало воздуха. Она пыталась устроиться удобнее, и было видно, что временами ее живот неестественно подрагивает. Ризотто свернул на съезд, прижал машину к обочине. Дождь стих, но воздух оставался пропитанным сыростью, прохладным и тяжелым после бури. Они открыли заднюю дверь. Зубила с разрешения улеглась на матрасе, вытянув лапы, а голову устроила на колене Аббаккио. Он держал ладонь у нее на боку, чувствуя, как мышцы поднимается и опадают рывками. Пальцы инстинктивно нажимали, мягко проверяя, не собрались ли щенки показаться на свет раньше срока. Ризотто присел рядом, чтобы погладить Зубилу по морде и голове. Потрепать за ушами так, как он делал это всегда, и вытереть слюни. Собака тяжело дышала, то закрывая глаза, то открывая их, чтобы покоситься на хозяина. Она улыбалась — уголки пасти приподнимались, и ее усталая, взволнованная мордочка светилось доверчивой привязанностью. Ее радовало, что рядом оба: и Аббаккио, к чьему колену она прижалась, и Ризотто, чья руки пахли для нее безопасностью, едой и утренними пробежками в парке. — Такое уже бывало, — сказал Аббаккио спокойнее, чем чувствовал. — Это нормально для ее срока. Перегрузилась в дороге. Ехать к ветеринару нет смысла. Сейчас просто надо, чтобы она отдохнула. Зубила тихонько вздохнула и потянулась, толкая Ризотто крепкими лапами. — Но тащить ее в город нельзя, — продолжил Аббаккио. — Без обеда с голоду не сдохнем. Давай в объезд. Ризотто кивнул, продолжая гладить собаку по голове. Зубила поджала уши, принимая ласку. — Согласен. — Он поднял взгляд на Аббаккио. — Но до границы надо бы доехать. Они накрыли Зубилу пледом, оставив ее отдыхать на матрасе у задней двери. Тепло пледа быстро вытеснило холод сырого воздуха, и дыхание собаки стало ровнее. Аббаккио, прикрыв дверь, снова устроился на переднем сиденье и уже представил, как ночью будет выковыривать собачью шерсть изо рта, если их снова не пустят с питомцем в мотель. Ризотто завел двигатель, и белый ящик неспешно покатил по узкой дороге. Они миновали несколько горнолыжных курортов, где снег уже растаял, обнажив серую траву и скалистые камни. Весна выталкивала зиму прочь: по склонам стекали ручьи, в воздухе стоял аромат мокрой хвои. — С детства мечтал посетить Милан, — вспомнил Аббаккио, прекращая глядеть в окно. — Мама часто там выступала. Ей нравится этот город. — Почему не сказал? — удивился Ризотто. — Могли бы заехать. Хоть ненадолго. Аббаккио пожал плечами. Но этим, скорее, отмахнулся, чем выразил недовольство. — Еще представится случай. Все равно я разочаруюсь. Лучше еще немного помечтать. Через полчаса Ризотто снова притормозил на обочине. — Пора меняться, — сказал он. — На пропускном пункте тебе нужно быть за рулем. Аббаккио вмиг сделался бодрее, бросил взгляд на него, потом на дорогу. — Потому что у тебя липовые документы? — Потому что у меня липовые документы, — кивнул Ризотто без тени иронии. — Все в бардачке. Аббаккио отстегнул свой ремень и капризно вздохнул: — Ты серьезно думаешь, что они будут сверять каждую бумажку? — Это Швейцария, — напомнил Ризотто. — Дотошные бюрократы. Аббаккио закатил глаза. — Стереотипы, — пробурчал он и вылез из машины. Ризотто, к его удивлению, не сел на пассажирское, а забрался назад. Он ухмыльнулся краем губ, глядя, как Аббаккио примеряется к роли водителя и подтягивает сиденье, подстраивая его под свой рост. — Стереотипы на пустом месте не возникают, — ответил Ризотто. — И я еще ни разу не ошибался в подобных вещах. — Когда-нибудь ошибешься, — поспорил Аббаккио. — И тогда я буду припоминать тебе эту самоуверенность до конца твоих дней. — Значит, у меня есть стимул продолжать быть правым, — спокойно закончил Ризотто и скрылся из отражения в зеркале заднего вида.

***

Аббаккио повел белый ящик вперед, осторожно держась прямо по центру правой полосы. Машина казалась ему массивнее, чем она была на самом деле: габариты будто распухали в зеркалах, а руль в руках отдавался неожиданной тяжестью. Но постепенно тело вспоминало, как управлять такой штукой. Аббаккио даже не сидел на водительском кресле уже больше трех лет. И это было не случайностью, не ленью и не привычкой быть пассажиром. Когда Аббаккио вел машину, он всегда чувствовал себя ответственным за каждую душу внутри салона. С тех пор как погиб его напарник, такого рода чувство ответственности стало непереносимым. Любая ситуация, где нужно было взять на себя заботу о чужой безопасности, отзывалась тем же давлением в груди, что и той роковой ночью. Потому-то Аббаккио всегда старался отдавать руль другому. Ведь, если случится беда, он останется просто свидетелем, но не тем, кто подвел. Аббаккио сжал руль сильнее. Он глубоко выдохнул, переключил передачу и сосредоточился на прямой линии трассы. Позади слышался шорох и жужжание молний на рюкзаке. Что Ризотто там делает? Переодевается? Да, вот в зеркале заднего вида показалась его белая макушка и нелепая кепка козырьком назад. А это зачем? Аббаккио не удержался и прыснул смехом, увидев, что Ризотто нацепил еще и темные очки. — Риз… Ты же знаешь, что это женская оправа? — Разве? — Выглядишь так, будто сбежал из гребаного наркопритона и дорвался до секонд-хенда. И, черт возьми, думаешь, тебя до сих пор разыскивает Интерпол? — Не исключено, — ответил Ризотто. — Наш прежний босс ничуть не позаботился о безопасности наемников. Мои приметы могли остаться в базах. Аббаккио хмыкнул. — Приметы у тебя, конечно, незабываемые. — Вот уже видно пропускной пункт, — перебил Ризотто, выглядывая вперед. — Доставай шпаргалку. И не говори ничего лишнего. Белый ящик медленно подъезжал к пункту пропуска. Тормозные огни отражались от мокрого асфальта. Шлагбаум — белый с красной полосой — был опущен, за ним небольшая будка из серого бетона с окном, где светил дневной ламповый свет. Рядом — еще одна, поменьше. Металлические ограждения направляли поток машин в одну полосу, и по обе стороны торчали камеры на столбах, мерцая красными огоньками. Швейцарские сотрудники носили строгую форму темно-синего цвета с красными кантами, фуражки и аккуратные пальто. В руках — планшеты и папки. Они работали спокойно, без лишних движений, но с той холодной педантичностью, которая могла довести любого водителя до дрожи. Один подошел к окну минивэна и сделал жест, требуя опустить стекло. Аббаккио, стараясь выглядеть невозмутимым, нажал на кнопку. В руках у него была папка с документами и поверх нее — тетрадный лист с заготовленными фразами, написанными крупным почерком Ризотто. — Grüezi. Guten Tag, — поприветствовал их офицер. Аббаккио метнул взгляд в шпаргалку. Он не разобрал ни слова, сглотнул и произнес, как было написано в первой строчке: — Плиз… Инглиш. Офицер кивнул и без труда перешел на чистый, внятный английский: — Of course. My name is officer Baumann. Border control. May I see your documents, please? Аббаккио снова посмотрел на листок. Он понимал только часть, но нужное слово «documents» совпадало с написанным. Значит, просили документы. Он достал их из папки, протянул через окно. Офицер забрал, пролистал, сверил фото в водительских правах. Долго смотрел на Аббаккио, потом снова в бумаги. — This car is registered to your name, Mr. Abbacchio. Is that correct? Аббаккио нашел в листке подсказку: Yes. It is mine. Произнес вслух: — Ес. Ит ис мин. Офицер снова кивнул и пролистал дальше. До конца. До последней строчки. Еще и на номера повторно взглянул. Потом он прищурился, обратив взгляд в салон. — And the passenger. May I see your papers too, please? Аббаккио сразу же встрепенулся и чуть громче, чем требовалось, отозвался, перехватывая инициативу: — А, ес, ес! Лок. Он торопливо сунул офицеру второе удостоверение личности. Тот пролистал страницы, медленно, с тем самым выражением лица, от которого хотелось поежиться, потом поднял глаза и ровно произнес: — Mr. Barbagiani. Could you remove your glasses? В салоне повисла пауза. Аббаккио напрягся, ничего не понимая, но чувствуя, как ладони на руле стали липкими. — Of course, — доброжелательно откликнулся Ризотто. Он приподнял очки. Аббаккио невольно обернулся — и застыл. Всего на секунду, но все же. У Ризотто глаза были совершенно обычные. Белые склеры, блестящие, будто чуть влажные и красноватые, словно он долго тер веки. Ни намека на их настоящий цвет. Офицер посмотрел внимательно, потом вернул документы. — Thank you, Mr. Barbagiani. I see you have a strong dog. Such a giant. What breed is it? Ризотто кивнул с довольным лицом: — She’s a Neapolitan Mastiff. Still young, but already big. And she’s pregnant now, so we have to keep her calm. — I see. Must be a lot of responsibility to travel with such a companion. — She likes long drives, usually. Just not storms. Офицер улыбнулся, помахал Зубиле рукой и обратился к Аббаккио, хоть тот и не сразу это понял: — And what is the purpose of your trip? Final destination? Аббаккио тупо уставился на шпаргалку. Строчка за строчкой пробежал глазами, но ничего похожего на этот вопрос не нашел. Вернее, не заметил. Он устало вздохнул и, решив, что и так уже выглядит, как полный идиот, да и деваться некуда, зачитал все разом: — Ви го форм Неаполь то Антверпен. Ми… Тревел ми вит май хасбенд… анд дог. Дог хэс ветеринари паспорт… ал вакцинес. Ви кам бэк тов дэйс. Ту. Сенк ю. Бай. Ризотто за его спиной беззвучно смеялся в кулак. Аббаккио не слышал, но знал, что он смеется. Кончиками ушей ощущал эту вибрацию воздуха. Офицер поднял бровь. Секундное молчание, во время которого Аббаккио сверлил его хмурым взглядом. — Alright, — улыбнулся офицер наконец. В лице у него мелькнула тень легкого удивления. — Окей? — переспросил Аббаккио, повысив голос. — Okay. Everything seems in order. You may proceed. Have a safe trip, gentlemen. Он сделал знак коллеге поднять шлагбаум. Красно-белая планка пошла вверх, и Аббаккио только теперь заметил, что за это время позади них выстроилась очередь из автомобилей.

***

— Что? Я читал, как ты мне написал! — ворчал Аббаккио, снова меняясь с Ризотто местами. — Путешествовать меня, мой собака, два дня быть назад, — передразнил его Ризотто, копируя ту же прерывистую, крикливую интонацию. — Сам бы ему отвечал, раз вы нашли общий язык! — Аббаккио уселся на пассажирском, скрестив руки на груди, но как только Ризотто сел рядом, он опомнился и потянулся руками к его лицу. — Что у тебя с глазами? Покажи! — Это линзы, — ответил Ризотто, быстро моргая. — Да ну. — Стеклянные линзы. На заказ делал. Заключив его лицо в ладони, Аббаккио всматривался и всматривался, пока и впрямь не заметил, как под слоем тонкого цветного стекла все-таки проглядывает местами дымка темных чернил. — Почти как протезы, — сказал Ризотто. — Ужасно больно в них ходить. Но когда-то такие и носили вместо очков. — Снимай, — ответил Аббаккио, но рук от его лица так и не убирал. С таким глазами Ризотто больше не был похож на себя. И все же… — Ты ни капли не изменился, — проговорил Аббаккио, чувствуя, как внутри все нарастает и нарастает желание поцеловать его. — Такой же, каким был в семнадцать. Сейчас это видно. Ризотто дернул бровью, не зная, считать ли это комплиментом. Он не отвел взгляда, наоборот — подался вперед, желая проверить, выдержит ли Аббаккио ту дистанцию, что сама собой между ними стиралась. Аббаккио не выдержал. Впившись пальцами в его скулы, приник губами к его губам, оставляя отпечатки помады, по которым тут же скользил языком. — В семнадцать я был дураком, — сухо сказал Ризотто, не отстраняясь. — Помню, — ответил Аббаккио, целуя его еще. Коротко и сердечно. — Только потому, что оставил меня на четыре года. Пока Ризотто вынимал линзы и складывал эти жуткие на вид стеклянные полусферы в контейнер с раствором, Аббаккио перебирал папку с документами в поисках его поддельного удостоверения личности. Выглядело оно точно как настоящее. На фотографии глаза у Ризотто тоже были совершенно обычные. Никаких черных склер. Возраст — на пять лет больше. А имя… — Корнуто Барбаджани… — прочитал Аббаккио вслух. — Что это, боже мой? Как ты это придумал? — Это детское прозвище. Аббаккио тихо рассмеялся, не отрывая взгляда от его бумаг. — Маргарита так меня называла. — Я понял, — улыбался Аббаккио. — Кто же еще. Она твой единственный детский друг. Но прозвище. За что? За упрямство и манеру тихушничать? Ризотто с улыбкой повел плечами, убрал контейнер с линзами в рюкзак и завел мотор. Глаза у него искрились и раскраснелись до слез. Аббаккио вдохнул полной грудью и расслабленно закурил в открытое окно. Порыв ветра сразу ухватился за пламя, сигарета загорелась жадно и почти сразу стала тлеть быстрее, чем он рассчитывал. Он глубоко затягивался, но даже не успевал толком ощутить вкус табака — пепел тут же срывало потоком ветра и раскидывало по стеклу. Пришлось уже через минуту выбросить прогорклый окурок и потянуться за следующей. Ризотто недовольно метнул взгляд в его сторону: — Вторую? Сразу? — Расслабься, — отмахнулся Аббаккио и заметил, что Ризотто уставился на его руку. — Что? — У тебя кольцо, — заметил Ризотто. Аббаккио скосил глаза на свой палец, охваченный тонкой полосой гладкого белого золота. — Ты только сейчас заметил? — он усмехнулся, выпуская остатки глубоко засевшего в легких дыма. — Я с утра его надел. — Сними. Потеряешь. — Не потеряю, — фыркнул Аббаккио. Он раздраженно пошарил пальцами по пачке в кармане: сигарет больше не осталось. Он бросил взгляд в сторону бардачка. Лезть туда снова — видеть эти безвкусные эротические журналы, которые Ризотто зачем-то возит с собой? Нет уж. Аббаккио припомнил, что сигарет там, кажется, все равно не было. — Слушай, — сказал он, — ты заправку не скоро будешь ловить? — Как раз высматриваю, — коротко ответил Ризотто, не отрываясь от дороги. Аббаккио достал свой бумажник и положил ему на колени. — Заправь на мои. И купи мне сигарет, per favore.

***

— Хорошо, — отозвалась Шила И. — Какую купить? Пепси? Спрайт или фанту? Белый ящик гудел и трясся на бездорожье, и каждая кочка будто старалась выбить руль у Ризотто из рук. В салоне пахло железом — кровь проступала сквозь тугую марлевую повязку на его щиколотке, и малейший нажим на педаль газа отдавался в кость тупой болью. Он сжал зубы, удерживая ровное дыхание, и ответил: — Сан-Пеллегрино. — Это минеральная вода, а не газировка, — поправила Шила И. Она сидела на пассажирском кресле, сложив по-турецки грязные босые ноги и вытянув спину, чтобы заглядывать в зеркальце на козырьке. Карандаш в ее пальцах жирно выводил черные штрихи вокруг глаза, обрисовывая шрам и превращая его в нечто вроде татуровки. Конечный узор должен был напоминать восьмиконечную звезду. Машину на ухабистой дороге мотыляло из стороны в сторону. В ночной мгле решительно ничего не было видно, но каким-то образом Шила И без труда умудрялась наводить марафет, выжидая появления в салоне света редких уличных фонарей. Похоже, поправить макияж сейчас для нее было куда важнее, чем вытереть бызги чьей-то крови, высохшие на ее круглом миловидном личике. — Не нравится мне твоя нога, — сказала Шила И, принюхавшись. — Уверен, что не доедешь сегодня до дона Джованны? — Уже поздно. Загляну к нему завтра, если не залатаю сам. Белый ящик снова подпрыгнул, и рука девушки дрогнула. Карандаш полоснул ее по скуле, оставив жирный, косой след. Шила И зашипела и выругалась. — Да где эта заправка, мать их дери?! — вскипел Ризотто, ударяя по рулю. Короткий гнусавый сигнал старого минивэна тявкнул на всю округу, словно зовя на помощь. — Тихо! Тихо, — скомандывала Шила И. — Уже все. Успокойся. За лесопосадкой должна быть. Я тоже хочу пить и скорее добраться до дома. — Сукины дети, загнали нас в сраную глушь! — цедил сквозь зубы Ризотто, резко выкручивая руль чтобы объехать очередную бездонную яму. — Если сейчас увязнем, да еще без бензина… — Позвоним в 112. — Sì, certo! Шила И усмехнулась. Вот уже два года она работала в паре с лучшим киллером Пассионе, но ругаться при ней он начал лишь после того, как ей исполнилось восемнадцать. Ну каков джентльмен. — У тебя есть влажные салфетки? — спросила она, отмечая, что Ризотто тоже не мешало бы умыть лицо. — В бардачке посмотри, — пробурчал он, следя за дорогой. Шила И потянулась, щелкнула замком, и крышка с сухим треском откинулась вниз. Белый ящик снова подпрыгнул на кочке — и из нутра бардачка, словно кишки из раны, вывалился целый ворох вещей. На колени ей посыпались компакт-диски в пластиковых коробках — старый метал, «Faith No More», «Type O Negative», «Pantera», какие-то пиратские сборники, подписанные от руки. Запасной мобильный телефон с облезлой крышкой, моток бинтов, наполовину пустая упаковка обезболивающего и несколько конвертов, из которых веером рассыпались глянцевые карточки и фотографии. — Madonna santa, — выдохнул Ризотто. — Собери. Аккуратно. Шила И гибко склонилась к полу и начала сгребать весь хлам. Салфетки она нашла сразу — зажала пакетик в зубах. Но класть все остальное обратно в том же порядке, в каком лежало, даже не пыталась: диски загремели в бардачок вперемешку с дискетами, телефон шлепнулся в дальний угол. Бинты размотались и укатились под сиденье. Когда очередь дошла до фотографий, Шила И, как человек, привыкший рыться в чужом, подцепила одну с коленей, взглянула, и ее глаза округлились, как два нефритовых блюдца. — ВОУ! Снимки были полароидные, зернистые. На одном мужчина сидел в кресле, игриво развязывая шнуровку у себя на груди. На другом — он же лежал на постели, с запрокинутой головой, обнаженный, даже не прикрытый простыней, что сдрапировалась на бедрах. Еще на одном кто-то держал его за волосы, и он смотрел прямо в объектив тяжелым, затуманенным взглядом. Полуоткрытые губы влажно блестели. На следующем кадре — расплывшееся движение, обнаженные тела, свободная рука оператора на отведенном в сторону колене… — Отдай! — резко рыкнул Ризотто, пытаясь одной рукой выхватить снимки. Он промахнулся, схватил воздух. Тогда он в отчаянии пнул по тормозу, и в тот же миг пронзительная боль скрутила его щиколотку. Ризотто весь вскинулся и зашипел, поникнув на руль. — Это что — Леоне Аббаккио?! — хрипливо воскликнула Шила И. — Чертова… — только и смог выдавить Ризотто. — Зачем ты это с собой… — девушка осеклась, притихла, поморщилась, торопливо сунула снимки обратно в конверт и вытащила салфетку, чтобы вытереть руки. — Фу, Ризотто. Ты больной, знаешь это? — На место положи, — сипло буркнул тот, не поднимая головы от руля. Шила И дернула уголком губ и без особого уважения к его просьбе швырнула конверт обратно в бардачок. Крышка не закрылась до конца, и она с хрустом захлопнула ее ногой. В салоне снова воцарилась тишина. Машина стояла на месте, гудела только вибрация мотора. Шила И подтянулась к зеркальцу и стала яростно тереть щеку влажной салфеткой — стирала лишний карандашный штрих и заодно запекшиеся брызги крови. — Для таких целей, — заметила она вслух, глядя на свое отражение, — на каждом углу продаются порно журналы. На любой вкус. Ризотто хотел было отрезать: «Закрой рот, и никому ни слова». Язык приготовился отдать приказ, уже привычный в их диалогах. Но он задержал вдох и промолчал. Знал: в случае Шилы И предупреждения не нужны. Она выкапывала чужие тайны, складывала в копилку, прятала, как коллекцию камешков. Но никогда не болтала о них. Она ценила сам процесс. И власть, которая приходит вместе с хранением чужих секретов. Ризотто перевел дыхание, выпрямился, вернул ногу на педаль газа. Вскоре белый ящик медленно вырулил из тени лесополосы, и впереди, будто мираж, вспыхнул яркий осколок цивилизации: круглосуточная заправка. Она сияла желтыми огнями вывесок, отражающимися в лужах, и выглядела так неестественно ухоженно в этой глуши. За станцией уже начиналась трасса, гладкая, как лезвие, уводящая в сторону Неаполя. Ризотто остановил машину у колонки, сдерживая гримасу боли, и только когда мотор заглох, позволил себе закрыть глаза на пару секунд. — Сиди ровно, — коротко бросила Шила И, неожиданно склонившись к нему. Ее салфетка холодком полоснула по его щеке, стирая засохшее пятно крови. — Через минуту вернусь. И не дожидаясь ответа, она выскочила наружу. Маленькая, худая, слишком шустрая для этой глухой ночи, она размахивала руками, шлепая к застекленному ларьку. Под светом ламп было видно, что одна из ее цветных косичек наполовину расплелась: резинку наверняка сорвали в бою, когда ухватили ее за волосы. «Давно ей пора постричься», — отметил Ризотто и, тяжело выдохнув, выбрался сам. Хромая, он дошел до колонки и занялся баком. Шила И вернулась как раз в тот момент, когда он возвращал на место пистолет. В одной руке у нее была пластиковая бутылка колы, в другой — минеральная вода. — Лови, — сказала она и швырнула ему «Сан-Пеллегрино». Ризотто поймал, но взгляд его сразу зацепился за то, что она со стуком шлепнула на капот. Журнал. Глянцевый, за километр пахнущий дешевой типографской краской. Огромные красные буквы на обложке: CALDO & SPORCO. Ризотто поднял на Шилу И взгляд исподлобья: — Что за хрень? Убери. Она ухмыльнулась, пытаясь откупорить колу зубами. — Пардон, были только с женщинами. Но ты же, насколько я знаю, двойной агент. — Не вздумай это… — начал Ризотто, но уже было поздно: Шила И, подпрыгнув на сиденье, забралась в салон и сунула журнал в бардачок, хлопнув крышкой так, что машину встряхнуло. — Не смущайтесь, капо. Чин-чин, — пропела она, высунув локоть из открытого окна и делая глоток из бутылки. — Твои тайны у меня под замком. Позднее Ризотто наведет порядок в салоне. Разложит диски, вернет бинты на место, упаковку таблеток засунет поглубже. А фотографии из конверта — аккуратно спрячет между страниц CALDO & SPORCO. И больше ни у кого не возникнет никаких лишних вопросов.