Из Неаполя в Антверпен

Вторая половина пути начиналась с запаха бензина и шума кондиционера, который гудел под потолком магазина на заправке. Ризотто стоял у кассы, опираясь на прилавок ладонью. Кассир — парень лет двадцати в ярко-желтой униформе с красной эмблемой сети — лениво пытался пробить штрихкод, щелкая сканером. Ризотто взял только пачку Marlboro Gold и чек за полный бак. Он раскрыл кожаный бумажник, который всучил ему Аббаккио. Евро и франки лежали в нем двумя аккуратно сложенными стопками. Ризотто быстро отсчитал нужное количество, привычным движением пальцев откинул одну купюру назад и достал другую, мельком заметив, как за его плечом в очереди переминаются двое нетерпеливых местных. Но спешка не помешала его отточенному вниманию зацепиться за пятно цвета в прозрачном кармане бумажника. Он не стал задерживаться: отдал деньги, получил сдачу и чек, забрал покупки. Все заняло не больше минуты. Лишь отойдя к стеклянной двери и пропустив очередь вперед, Ризотто снова приоткрыл бумажник. Теперь уже целенаправленно. В прозрачном кармане под пластиковым окошком лежала фотография. Не оригинал. Уменьшенная копия, сделанная явно не для альбома, а чтобы носить с собой. Снимок был слегка нечеткий, но цвет сохранял насыщенность. В нем было солнце и море. На ступенях каменного спуска, ведущего к причалу, сидели все пятеро. Слева, чуть отодвинувшись, выглядывал Фуго: он смотрел не в объектив, а в сторону, думая о чем-то своем. Красивое юное лицо, в то время еще не обезображенное бесформенным шрамом. На другом краю примостился Наранча, сутулясь в своей мальчишеской неуклюжести. Половину снимка занимал Миста: он явно пытался влезть в центр кадра, расставив пошире ноги. А в глубине, на самой верхней ступени, бок о бок сидели Аббаккио и Буччеллати. Их плечи соприкасались. Оба не улыбались. Буччеллати так и вовсе глядел в объектив совершенно серьезным взглядом, как будто для него это фото — минутное отвлечение от чертовски важного дела. За их спинами угадывалась белая яхта, привязанная к причалу. Простое воспоминание о тех, кого Аббаккио хотел бы, но не мог долго обсуждать вслух. Люди, с которыми он жил, сражался, потерял многое. И, вероятно, многое все еще носил в себе. Ризотто понимал его в этом молчании. Вслух только мысли, откровения — при себе. Хорошо, что у Аббаккио хотя бы остались фото. Да и чего уж, почти вся команда до сих пор была в сборе. Четверо из пяти сейчас живы и здоровы. Ризотто же остался один. Фото с задержания Мелоне и Гьяччо он мог поискать в газетных архивах или, на крайний случай, в полицейских базах при возможности. Но что эти протокольные фото ему дадут? А о Прошутто, Формаджо, Иллюзо и Пеши… О них больше и справиться негде. Одни только Сорбет и Джелато оставили несколько снимков, которые Ризотто прихватил с собой, покидая старое убежище отряда наемников на окраине… Да, такие же маленькие снимки на ленте из фотобудки. Под фото с причала у яхты показался краешек той самой ленты. Ризотто потянул за него, и ему было вполне достаточно увидеть только два показавшихся кадра из пяти. Аббаккио и Буччеллати. Уединились, чтобы покорчить рожицы. Ризотто взглянул на них с бесцветной полуулыбкой. Он не ревновал — нет. Но наблюдать за тем, как Аббаккио даже тут уже не улыбается, а лишь ехидно кривит губы, пока Буччеллати весь светится легкой, игривой нежностью… было забавно и странно одновременно. Ризотто вышел из стеклянных дверей магазина, прищурился от яркого света, проступившего сквозь тучи. На парковке стоял их минивэн, и Аббаккио ждал, привалившись спиной к боковой двери. Зубила в это время описывала круги, обнюхивая мокрый асфальт. Она остановилась, заметив Ризотто, и рванула к нему, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами. Уткнулась носом в его ладонь, проверяя, не прикупил ли он чего вкусненького. Ризотто хмыкнул, прихватил ее за шкирку и слегка встряхнул: — Смотри, жадина, пусто. Собака недовольно зарычала и залаяла низко, не отводя от него глаз, как бы отвечая на вызов. Ризотто тихо рыкнул в ответ, и так они обменялись друг с другом парой-тройкой фраз. В итоге Зубила мотнула хвостом и побежала обратно к машине. — Ого, — заметил Ризотто, подходя ближе. — Ты сам додумался ее выгулять. Аббаккио забрал у него пачку сигарет и бумажник. — Grazie. Он закурил, щелкнув зажигалкой. Ризотто встал рядом, сложив руки на груди. Прошло с минуту тишины. Только гул трассы да жужжание насекомых. — Ты говорил, — начал Ризотто, не отрывая взгляда от бликующих стекол заправки, — что тот малец, Наранча, живет в старом доме семьи Буччеллати, в пригороде. — Да, — кивнул Аббаккио. — Фуго тоже там часто бывает. — А ты ни разу не ездил, — Ризотто скосил на него взгляд. — Чем они там заняты? Аббаккио пожал было плечами. Хотел отмахнуться, но потом вспомнил: — Наранча писал мне. Звал. Сказал, учится ловить рыбу. Год назад это было, наверное. Ризотто удивленно поднял бровь: — Дон, похоже, бережет мальчишку. Дал ему спокойно отсидеться, пока мы зачищали окрестности Неаполя. — Наранча уже не мальчишка, — поправил Аббаккио, стряхнув пепел. — Ему двадцать. — Тем более, — отозвался Ризотто. — Его стенд, Aerosmith — лучший разведчик. Он убил босса и тогда разнес мне руку в клочья, едва зацепив. Он щелкнул левым запястьем. — А еще тогда я видел Буччеллати, — сказал он негромко. — Последний раз, когда я его видел. Аббаккио ничего не ответил. Долго затягивался, пока табак не пальнул пепельной горечью. — Хочешь проведать Наранчу, когда вернемся в Неаполь? — спросил Ризотто. — Не знаю, — коротко бросил Аббаккио. — Посмотрим. Ризотто замолчал. Он слушал, как шипит сигарета и как Аббаккио неторопливо выдыхает дым в сторону дороги. Под ногами дрожали муравьиные тропы, влажный асфальт источал запах масла и бензина. Когда окурок осыпался почти до фильтра, Ризотто все же сказал: — Ты скучаешь по ним. Почему нет? Аббаккио скосил на него глаза. Секунду промолчал, будто решал, стоит ли отвечать вообще. Потом бросил окурок, придавил подошвой и заговорил: — Я не скучаю. — Голос был ровный, но после короткой паузы он добавил: — Я стараюсь не скучать. Моя память меня всегда топит. Ты знаешь. Ризотто кивнул — и больше не настаивал. Какое-то время оба молчали, только Зубила, привстав у машины, скребла лапой расцарапанную вдоль и поперек фару. Аббаккио вдруг повернулся к Ризотто, бросив разглядывать свою зажигалку. — А ты? — спросил он. — По кому ты сейчас скучаешь? — По многим. Но ты ведь про кого-то конкретного? Аббаккио задумался. — Про многих мне все ясно. А, например… Риччо, — хмыкнул он. — Ты его упоминал. В тюрьме — он ведь был твоим… шефом? — Да. Но его я с тех пор не хотел встречать, — ответил Ризотто, пряча руки в широкие карманы брюк. — А что с ним стало? Ризотто примерялся к ответу. Само это имя… как же давно он не произносил его вслух. — Он вышел. Сдал старых подельников по фиктивному делу. Но на свободе он уже не был тем, кем стал в Поджореале. Подцепился к наркоторговцам, не из Пассионе — из другого клана. Они и прикончили его. Риччо проворачивал сделки за спиной у их босса. А потом Пассионе сожрала и тот клан. Пищевая цепочка. — Откуда ты это знаешь? — Аббаккио расслабился, вальяжно развернулся и заговорил мягче, привалившись к плечу Ризотто. — Прошлое отпускает меня так же неохотно, как и тебя. Я узнавал. Ризотто нахмурил брови и кашлянул. Из-за тяжелой влажности воздуха? — Без Риччо я не выжил бы в Поджореале, — голос его стал еще ниже. — Но он сломал во мне то, что не имел права трогать. Он был живым доказательством моей несостоятельности в то время. Аббаккио слушал, не перебивая. — Я выбрался из его лап другим человеком, — продолжил Ризотто. — Но он меня не уничтожил. Я оказался сильнее. Теперь давлю таких мелких сошек, как Риччо, пачками. Аббаккио снова крутил зажигалку. Огонек вспыхнул у его лица, высветив под глазами усталые впадины. — Почему ты не убил его тогда? Не отомстил снова, — спросил он негромко. — Потому что к тому моменту я уже был наемником, а не убийцей, — уклончиво ответил Ризотто и поднял глаза к низкому после шторма небу. Уголки его губ незаметно приподнялись.

***

Белый ящик снова гудел по автобану, оставляя за спиной череду указателей к множеству скромных и аккуратных ферм. По обочине тянулись виноградники, гигантские стоги сена, похожие на головки сыра, а по другую сторону дороги виднелась темная стена леса. Они мчались наперегонки с Рейном. Вечерело. Нет — уже ночь медленно опускалась на равнинную местность. Швейцарию они пересекли менее, чем за четыре часа. Все свои франки Аббаккио оставил в магазинчике с винтажным винилом, попавшемся им по пути. Новая стопка старых пластинок лежала позади и поднимала Аббаккио настроение. Французская эстрада шестидесятых, классический шансон, пара редких тиражей, которые он выудил с дальних полок. Удачный улов. — Подъезжаем к Страсбургу, — сказал Ризотто, глядя на спидометр. — Около тридцати километров осталось. Аббаккио кивнул, не отрывая взгляда от карты. И от кольца, что поблескивало на его пальце, ловя лунный свет. Ризотто повернул голову к боковому окну, глядя, как вдали белеет мост через реку. Он продолжал свой рассказ, который охотно вел уже долгое время. Такое бывало с ним редко. — Джелато получил стенд, пока еще работал в британской разведке. Этот жучок… нет, нечто вроде колонии муравьев, способных забраться в любую щель и оставаться незамеченными, пока микроскопические камеры, встроенные в их головы, вели запись. Да и без стенда Джелато был прирожденным шпионом. Феноменальный слух. Улавливал мелкие вибрации голоса сквозь толстые стены, добывал сведения в портах, кишащих контрабандистами. В галдеже десятков и сотен голосов выцеплял только те разговоры, что были важны. Но в ушах у него всю жизнь почему-то стоял вечный звон. — Британская разведка? — удивился Аббаккио. — А потом он оказался в Пассионе? — Британцы его слили. Он сам выбрал, куда пойти дальше. Вернее… Сорбет его затащил. Они гнали по трассе, и ровный гул мотора почти убаюкивал, но разговор держал обоих в тонусе. Ризотто говорил, не повышая голоса, глядя в боковое стекло, где за чернотой леса то и дело мелькали теплые огни приближающегося города. — До тех, кто своими руками убил их, я так и не добрался, — сказал Ризотто после короткой паузы. — Но догадаться нетрудно. Ублюдок мясник и его пес… Вы с Буччеллати непременно нарвались бы на этих уродов тогда, три года назад. Они были последней мерой, кромсающей на куски всех, кто пытался выследить прежнего босса. — Ты выследил его, — сказал Аббаккио спокойно. — Мы уже усвоили, Риз. Не жить тем, кому ты вознамерился отомстить. Ризотто втянул носом воздух, хотел что-то ответить, но замялся. — Мне снилось… Он оборвал себя. — Что? — спросил Аббаккио. Ризотто сжал пальцы на руле, будто удерживая лишние слова, но все же продолжил: — Снилось, что если бы тогда, на Сардинии, я не успел… если бы замешкался, ошибся… они оставили бы тебя одного. Без защиты. Пока Moody Blues отматывал время. Аббаккио сделал глубокий вздох. Он помнил, что в тот момент даже не почувствовал опасности рядом. Камни, зеленые склоны, прибой, ребятня, гоняющая по берегу мяч… Он хотел бы не помнить, но помнил, как Буччеллати примчался за ним тогда. Перемотка Moody Blues сама собой прервалась, стоило словам Бруно прорезать все пространство вокруг: Aerosmith подстрелил Ризотто Неро. Аббаккио хотел бы не помнить — но помнил слишком ясно. Тело на песке, разметанное навзничь, в крови, простреленное, изрезанное на части. Глаза тускло приоткрыты, лицо мертвеца. И сам Аббаккио — рвущийся к нему, не чувствуя под собой ног, спотыкаясь, хватая воздух, как утопающий. Аббаккио хотел бы не помнить, как Джорно Джованна, склонившись над телом Ризотто, упершись руками в его неподвижную грудь, холодно и сухо шептал в ответ на все вопросы: «Не знаю. Даже если Gold Experience успеет залатать его раны, это не даст никакой гарантии…». У Джорно по вискам от натуги струился пот, Бруно был бледен и безучастен, Ризотто лежал без движения… И Аббаккио — тогда, на том берегу, — впервые подумал о том, о чем думает до сих пор. Что, может быть, лучше бы Ризотто не успел. Не встретил бы босса один на один. Не получил бы все эти раны, не истек кровью на песке, не повисел бы на обрыве над бездной смерти, откуда его вытаскивали чужие руки. Ушел бы ни с чем и продолжил жить. Даже если бы сам Аббаккио тогда погиб. Нет… погибнуть он не мог. Не имел права. Пока действовал стенд Неллы, ему было запрещено умирать. И если бы он — тогда, циничным подростком, — поверил ей безоговорочно, что возможно в этом мире скрепить двух людей мистическим узлом, судьбой, проклятием… он бы никогда не позволил связать с собой Ризотто. Никогда. И не оставил ли First and Last and Always остаточного эффекта? Не обрек ли он Ризотто против воли на это соседство — с чужой виной, с чужой безысходностью, с этим дерьмом, из которого Аббаккио сам так и не выбрался. Ведь даже сейчас Ризотто будто тянет за ним эту нить. Даже теперь, спустя годы, настолько боится потерять Аббаккио, что видит во сне кошмары. Ризотто, которого ничем уже нельзя напугать, видит кошмары. И Аббаккио не понимает — чем Ризотто заслужил это? Ничем. Ничем. Аббаккио — глухая стена, болото, в котором вязнут любые усилия. Он — зыбучий песок, затягивающий тех, кто слишком близко подошел. Если из-за тумана в его глазах Ризотто не видит правды, если он так и надеется, что когда-нибудь Аббаккио изменится, станет лучше, встанет с колен — нет. Этого не будет. Никогда. Аббаккио не сломлен. Он сломан. Аббаккио в пору умереть хоть прямо сейчас — и мир ничего не потеряет. Не останется незаконченных дел, потому что все, что у него было, он давно бросил или утратил. Такой уж он человек. — О чем задумался? — разрезал тишину голос Ризотто. Аббаккио вздрогнул, будто пойманный на горячем. Несколько секунд молчал, сжимая карту в руках, а потом выдохнул — слишком честно, слишком открыто: — Все это лишнее. — Что? — Твои страхи, Риз, — сказал он тихо. — Я никуда от тебя не денусь. Более того… я живу только благодаря тебе. И ради тебя. Хоть мне рядом с тобой и не место. Что? Аббаккио замолчал, и в его собственной тишине эхом отзывался злой, сухой голос самого себя. «Все это лишнее»… Он сам — лишнее. Всегда был. Мечтательный эгоист, доживший непонятно до чего. И чего он добивается? Сидит рядом с Ризотто, сжимает карту, будто она способна подсказать выход. Он злился. На себя — за то, что позволил себе эти мысли, за то, что вообще поехал сюда, в эту ночь, в этом белом ящике, в чертов Антверпен. Не его это место. Никогда не было. Его место — в своей замусоренной комнате, где он разлепляет глаза к полудню, думая, что должен опохмелиться, покурить и включить погромче пластинку. Не в той же самой уютной комнате, где он обнимает Ризотто после сна и провожает его на пробежку. Аббаккио сам себе всегда чужой, а рядом с Ризотто — чужой вдвойне. Что он делает? Что будет делать, когда они приедут? Когда машина остановится, и все это перестанет быть просто дорогой? Там, впереди, их ждет город с извилистыми каналами, белыми мостами и розовым туманом, где они собираются… да что? На что это похоже? Что он, к черту, скажет когда поставит подпись? Он представил: чужие улыбки и поздравления — все не к месту, все не для него. Он — не тот, кто должен стоять рядом с Ризотто и кивать. Он едва выносит золотой блеск на своей руке. Уже режет глаз. «Я — не на своем месте», — снова и снова закрутилось в голове. Слишком громко. И самое страшное — он знал: бежать поздно. Он будет стоять рядом. Будет молчать. Будет смотреть в глаза. Будет видеть улыбку Ризотто и хотеть плакать. — Что? — Ризотто переспросил. — Леоне. Ты о чем? Аббаккио вздохнул, и слова сорвались почти бездумно, но с хриплой настойчивостью: — Думаешь, что изменят эти бумаги? — он заглянул в карту, на отмеченный маркером город, — В нашей жизни. Твоя подпись, моя подпись… От них не будет никакого… — Так. Хватит, — резко перебил его Ризотто, оторвав ладонь от руля, словно хотел пресечь этот разговор в воздухе, до того как он вырастет в нечто большое. Но Аббаккио, как всегда, упрямо продолжил: — Это просто символ? Показуха? Утешение? Я глупо поступил, что предложил тебе… проделать весь этот путь. Ради пары глянцевых свидетельств. Ну, поставим мы их в рамочку. И что? Это сделает нас другими? — Нет, — Ризотто покачал головой, глядя в дорогу. — Бумаги сами по себе ничего не значат. Не начнут новый этап. Но… — Нам бы старый завершить, — перебил его Аббаккио, и в голосе его прозвучала та горькая усталость, которую он обычно скрывал за колкостью. — Только он не завершится. Никогда. Мы в нем навсегда. Наши жизни в ловушке обстоятельств и скорби, которую невозможно высказать. Ты понимаешь? Он резко поднял глаза на Ризотто, и взгляд его был жестким, невыносимо ясным. Словно очередная галлюцинация сознания в этот момент не мутила его разум: — Что бы вообще сказали Мелоне или Гьяччо? Прошутто? Если бы узнали, что ты сейчас здесь. Со мной. С их врагом. С тем, против кого они сражались и погибли. Напрасно. Ризотто не тотчас ответил. Его пальцы крепче легли на руль, и он почти незаметно убрал ногу с педали газа. Машина сбавила ход, мотор зашумел мягче, и тягучая тишина вплелась в разговор. Аббаккио не замечал, что там, за окнами. Он только видел — стало светлее. — Ты начинаешь? — сорвался Ризотто. Его голос дрогнул, в нем прорывался металл. — Снова? Аббаккио прикусил губу, словно хотел отступить, но потом выдохнул резко и зло: — Что — снова? Я не могу отделаться от этих мыслей. Мне выписать их на листочек и засунуть себе в задницу? Думаешь, так станет легче? Ризотто с силой выкрутил руль на резком повороте. — Перестань, Леоне. — Теперь он говорил громче. — Перестань искать во всем зацепку, изменить свою жизнь! Иногда вещи просто происходят, понятно? Иногда смысл — только в том, какую эмоцию они вызывают. — Эмоцию… — хрипло хохотнул Аббаккио, скривив губы. — Да я нихера не испытываю эмоций, Риз. Уже давно. Ни радости, ни облегчения. Даже ненависть тупо выдохлась. И мне самому это осточертело, понимаешь? Он откинул карту в сторону, сжав кулаки. — Я чувствую себя последней сволочью только потому, что держу тебя рядом. Потому что не отпускаю. Хотя должен. Ты бы пожил, наконец, человеческой жизнью. Без меня. Ризотто молчал, смотрел на дорогу, но мышцы его челюсти ходили, будто он сдерживал крик. А Аббаккио продолжал, все более раздраженно: — Это моя вина, что ты в Пассионе. Моя вина, что ты все-таки оказался в тюрьме. Моя вина, что погиб Бруно. По моей вине погиб Доминико. Все — из-за меня. Всегда из-за меня. Это ко мне притягиваются несчастья. И ты, как идиот, продолжаешь держаться рядом, подставляясь под удар. Он захрипел на последних словах и отвернулся, завесив лицо волосами. Ризотто сжимал зубы. Многое в нем рвалось наружу. — Замолчи, — только и выпалил он, хотя сказать имел много. — Ты думаешь, я не понимаю, что у тебя в голове? Понимаю. Ты не соображаешь. Тебя глючит. Но почему ты именно сейчас затеял этот разговор, Леоне? У меня тоже не железные нервы. Не продолжай эту тему. Просто запомни уже: мне достаточно того, что ты рядом, понял? Аббаккио скривился, как будто от удара. Его голос сорвался на горечь, а руки взметнулись к лицу: — Вот именно! Ты держишься за меня так, будто это твой крест. — Он выдохнул, глядя в лобовое стекло. — Но подумай сам, Риз! Ты хочешь так и гнить рядом со мной? Или хочешь сбежать, снова взять гитару в руки и делать то, что у тебя получается? Ты хочешь повидать мир? Хочешь цеплять девчонок вроде тех, что в твоем дурацком журнале? Ризотто моргнул и, не подумав, с удивлением бросил: — Что? Это сейчас упрек? У тебя самого в бумажнике лежат фотографии Буччеллати! Аббаккио резко повернулся к нему, глаза сверкнули. — Ты совсем меня не понял. — Голос дрогнул от сдержанной ярости. Ризотто явно ляпнул лишнего. — Это последние фотографии. С Бруно и командой. Ясно? Это… — Память, да, — перебил Ризотто на выдохе. — Так положи их в альбом ко всем остальным. Носишь с собой, как будто нет для тебя ничего дороже. — Ты ревнуешь? Ризотто! Он мертв! — А будь он жив, ты бы был с ним счастливее? Аббаккио отвернулся обратно к окну, отрезая этот разговор. Лишь теперь он заметил, что белый ящик заехал в черту города. Аббаккио без интереса принялся разглядывать узкие переплетенные улочки. Ночные огни Страсбурга отражались в его глазах, розово-желтый туман, дрейфующий по каналам, переливался на стекле. — Я испортил тебе откровение, да? Голос Ризотто сел и превратился в насыщенный усталым дыханием штробас. — Ты несешь такую херню, Риз. — Если ты передумал, то так и скажи. Развернемся и поедем в Неаполь. Аббаккио повернул к нему голову, лишь на мгновение. Его взгляд оставался холодным, резким. Он тихо ответил: — Хорошо. Разворачивайся. Ризотто замер, на миг погрузившись в молчаливое замешательство. Затем медленно сбавил скорость. — Разворачиваемся, Риз, — повторил Аббаккио. — Я не могу так больше. Всю дорогу только и думаю о том, какую глупость мы затеяли. — Ясно. Ризотто смотрел на дорогу. Аббаккио снова прислонился виском к стеклу. Горечь подкатила к горлу, и слова вырвались сдавленным, острым шепотом: — Ничего хорошего не будет. У тебя самого на душе сплошной мрак, Ризотто. Тебе надо уйти от меня. Я не могу сделать это первым, потому что люблю тебя. Я больной на голову ублюдок, и я люблю тебя до ужаса. Но ты должен быть умнее. Оставь меня, и я сдохну наконец. Не буду больше пить, я просто вздернусь где-нибудь… — Ты хоть знаешь, какой длины должна быть веревка для этого? — прорычал Ризотто. Аббаккио замолчал. В вакуумной тишине, нарушаемой лишь мягким ревом мотора, ночь казалась такой густой. Ризотто тоже молчал. Метра три, — подумал он… Но вслух этого не произнес. В боковом зеркале сквозь стекло Аббаккио видел отражение ночных огней и свои глаза, полные отчаянной боли. Хотелось открыть окно, впустить свежий воздух. Да, ему необходимо было подышать, ведь сердце в груди так надрывно зашлось, что его почти затошнило. Уши закладывало от этого ритма. Выйти проветриться. Закурить. Выплакаться? Или заставить Ризотто вдарить по тормозам, налететь на него, вцепиться пальцами в его плечи и положить свою дурную голову на его теплую грудь, как Аббаккио это делал всегда? К чему тогда он все это говорил? К чему Аббаккио каждый раз сводит любой разговор к теме своей депрессии и отчаяния, отталкивая Ризотто? Лишь затем, чтобы прикипеть к нему с новой силой и сделать вид, что ничего не было? Забыть, что своими словами он только что вскрывал раны на душе их обоих? Аббаккио вспомнилось, что отдельные частички стенда Ризотто — те самые блестящие крохи, из которых собирается Metallica, — покрыты еле заметными шрамами и швами. На других стендах подобного не было видно. А еще Metallica испускает леденящий кровь звук: то ли вой, то ли стон, то ли низкий, гудящий плач… Аббаккио сжал ткань своего плаща до хруста. Прикусил губу так, что во рту отозвался металлический привкус. Сердце колотилось, а мысли рвались вразнобой: что он делал, что говорил, зачем снова обнажил свои страхи перед Ризотто… Минута, другая — и машина остановилась. На обочине узкой улочки, между парой припаркованных местных автомобилей. Тусклый свет фонарей бросал длинные тени, скользя по влажной мостовой. Ризотто заглушил мотор, не вынимая до конца ключ. Открыл дверь и молча вышел из минивэна. — Эй… куда ты? — спросил Аббаккио. Нервы скрутили горло, голос дрожал. Ризотто посмотрел на него без выражения, холодно, но твердо: — Посиди тут. Подумай, что говоришь. И с этими словами Ризотто захлопнул дверь. Аббаккио на пару секунд застыл в оцепенении, словно часть его сознания тоже куда-то отлучилась. Затем он отстегнул ремень и перегнулся через водительское сиденье, чтобы глянуть в окно. Но за стеклом он не увидел ничего, кроме темной улицы и тени Ризотто, пересекающей дорогу и исчезающей за углом. — Какого… — вырвалось у Аббаккио. Он упал обратно в свое кресло и глубоко выдохнул. Он думал, куда мог пойти Ризотто. Вокруг были только жилые дома. Прямо по улице выход к реке. Ни магазинчиков, ни заправок. Ночной пейзаж жилой улицы этого застрявшего в средних веках полу-немецкого городка. Ни души в зоне видимости. Глаз у Аббаккио дернулся. Он ударил себя ладонью по лбу и выругался: — Cazzo… Ризотто! Позвал, как будто кто-то может услышать. Стены машины поглотили весь его голос. Только Зубила сзади проснулась и начала скрести своими гигантскими когтищами дверь. Она встала на задние лапы и вытянулась во весь свой немалый рост, чтобы выглянуть в окно. Хвост — торчком. Скорбная морда тяжело сопит, косится на Аббаккио и скулит. С брылей капают слюни. Нос оставляет на стекле мокрые пятна. — Что? Твой папаша ушел, не видишь? — заворчал Аббаккио. В голосе сквозит раздражение. Он сцепил руки на груди и сел, весь напыжившись. Неудобно. И неприятно звенит тишина. Зубила снова скулит и единожды низко гавкает. — Не знаю, куда! — бросил в ответ Аббаккио. Зубила ударила лапами спинку сиденья, потом еще раз протяжно гавкнула. Ее глаза светились отраженным светом уличного фонаря, мерцающего прямо над крышей белого ящика. Аббаккио не выдержал — снова посмотрел на улицу. — Ну и где он? — сказал он себе, уже не собаке. — Чего добивается… Внутри все гудело. Он представил, как Ризотто стоит у берега реки и выжидает, важно подбоченившись, глядя в темноту — и это почему-то взбесило еще сильнее. Который час? Уже перевалило за полночь. И долго теперь тут торчать, посреди дороги?

***

Прошло около получаса. Аббаккио снова завел машину — мотор загудел, а пустая улица отозвалась эхом. Он щелкнул тумблером радио, закрыл глаза и откинул голову на подголовник. Какая-то местная вечерняя станция. Говорливый диктор монотонно, как того требуют ночные эфиры, бубнил по-французски. Зубила утихла. Больше не выла, не фыркала соплями — свернулась клубком на заднем сиденье и только иногда вела ушами, улавливая звуки, которых человек различить не мог. И вдруг — после паузы, когда диктор сделал очередное объявление, зазвучала мелодия. Аббаккио нахмурился. Знакомо. Сначала — привычная абстракция: какие-то саксофонные заходы, вибрация контрабаса. Но потом вошел голос. Женский, тягучий и насыщенный. Экспериментальный джаз, который Аббаккио узнал бы по одной перкуссии. — О-о, ну нет, — он закатил глаза и усмехнулся уголком губ. — Ты? Да. Нелла. Аббаккио вдруг вспомнил, что ее квартет недавно проезжал с туром по этим местам. Эпоха каверов давно осталась позади; теперь у Неллы альбом. Целиком написанный Минестроне. Что ж… слышно. Слишком много его почерка. Аббаккио хотел было выключить, но не сделал этого. Каждая нота скребла внутри, но он решил дослушать песню до конца. А потом вдруг вспомнил: таблетки. Время принять ежевечернюю дозу. Он открыл бардачок, достал косметичку — вывалил из нее пару блистеров, надавил ногтем, и целая горсть белых таблеток высыпалась на ладонь. Привычным движением Аббаккио закинул все разом в рот и запил водой из пластиковой бутылки. Глянув в зеркало, он заметил, что помада чуть смазалась. Он провел пальцем по контуру губ, поправил. Нанес новый слой. Круги под глазами блестели. Пудра подстерлась, тушь осыпалась с ресниц мелкими комочками. Но с этим ничего нельзя сделать. Хотелось поскорее добраться до душа. А для этого надо найти Ризотто. Черт знает, сколько еще они будут ехать до мотеля… — Вставай, — окликнул Аббаккио, обращаясь к Зубиле. — Пойдем искать его. Собака приподнялась, расплывшись в улыбке. Мотор минивэна стих, когда Аббаккио выдернул ключ. — Не вздумай… — пробормотал он, открывая дверь и ставя ногу на асфальт. Выпуская Зубилу, он опасался, что она рванет с места, не дав ему зацепить поводок. И его команд, как всегда, не послушается. Собака и впрямь встала в дверях, готовая сорваться, но Аббаккио, как мог, постарался заслонить ей выход. Тогда Зубила странно спокойно, без обычного рывка, спрыгнула с матраса и мягко приземлилась на тротуар. Потянула носом воздух и сразу села, восторженно дыша. Аббаккио быстро защелкнул карабин на кольце ошейника. Ну вот, другое дело. Лента поводка скользнула по его ладони, обжигая кожу, когда Зубила чуть подалась вперед. Аббаккио выпрямился, бросив последний взгляд на минивэн — белый ящик остался в одиночестве, без пассажиров, без вывесок рядом. Ничего, кроме пустой полосы дороги и черных силуэтов зданий, обведенных редкими огнями. В груди зашевелилось знакомое ощущение. Аббаккио вдохнул глубже и позволил своему стенду выйти. Moody Blues отделился от него, как фиолетовая тень. Контуры дрожали, но постепенно обретали четкость, пока перед ним не оказался Ризотто — высокий, широкоплечий, с застывшим таймером под отросшей белой челкой. — Сорок минут назад, — тихо скомандовал Аббаккио. Когда таймер на лбу выставил нужные цифры, копия дернулась, резко ожив. Она развернулась и пошла — медленно, тем самым тяжелым, размеренным шагом. Обогнула минивэн, ступила на асфальт, перешла через дорогу. Аббаккио потянул поводок, и Зубила нехотя двинулась за ним. Они пошагали следом за стендом, вглядываясь в каждый изгиб движений: как Ризотто чуть наклоняет голову, как поправляет воротник, как сутулится, будто несет на плечах лишний груз. Асфальт под подошвами отдавался гулко. Тусклое эхо — все, что слышал Аббаккио, заходя все дальше и дальше в темноту узкой улицы. Он шел за стендом так, будто возвращался к старой привычке преследовать кого-то во тьме. Благо темнота никогда не была для Аббаккио врагом. Не пугала его. Ночные засады, ночные дежурства. Идешь по пустой улице, слушаешь скрип каблуков и ждешь, что вот-вот что-то произойдет. Moody Blues свернул в проулок, уже слишком узкий, чтобы сюда заезжали машины. Дома становились теснее, свет в окнах — слабее. Аббаккио коротко дернул поводок, и Зубила склонила голову, будто пытаясь понять, что именно они преследуют. Он всмотрелся в ее морду: глаза собаки не задерживались на стенде, словно ей нечего было там видеть. Или наоборот — она видела, но не считала нужным реагировать. Аббаккио задумался: может, она ощущает присутствие стенда на свой лад? По-собачьи… И не бросается на копию хозяина лишь потому, что не чувствует его запаха. И вдруг копия остановилась. Медленно, подчиняясь чужому замыслу, развернулась. Взгляд уперся в пустоту на уровне лица Аббаккио, губы дрогнули, и голос Ризотто четко произнес: — Леоне. На стойке скажи, что на нас зарезервирован номер 021. Отведи Зубилу туда. Не забудь про свои таблетки. Эти слова отзвуком припасенной на будущее заботы ударили прямо в грудь. Зубила завозилась, вскинула морду к Аббаккио, будто и правда услышала. Копия без паузы развернулась обратно и пошла дальше размеренным шагом, растворяясь в темноте. Аббаккио задрал голову, хмыкнул и дернул поводок: — Видела, нет? — сказал он, срываясь на улыбку. — Хорошо же он меня знает, придурок… Зубила фыркнула и потянулась вперед, уже куда настойчивее. Аббаккио пошел следом — и ему вдруг показалось, что воздух в ночи стал немного теплее.

***

Копия Ризотто свернула последний раз — и внезапно они оказались перед стеклянными дверями гостиницы. Не мотеля. Довольно высокого современного здания, светящегося желтыми арками окон. Видимо, сюда-то они и направлялись. Не доехали совсем немного, просто этого здания не было видно с дороги, где остался их минивэн. Аббаккио выдохнул и отозвал Moody Blues. Фиолетовая тень растворилась, будто ее и не было, и он остался наедине с Зубилой. Толкнув тяжелую дверь, Аббаккио вошел внутрь. Гостиничный вестибюль оказался просторным и чистым: деревянные панели, стойка регистрации под старый дуб, несколько занятых постояльцами кожаных кресел в углу, журнальные столики и автомат с кофе. Прилично и далеко не пафосно. Из-за стойки поднялся администратор — молодой человек с тонкими, причесанными усами, в накрахмаленной белой рубашке и с галстуком-бабочкой. Он улыбнулся дежурно и заговорил быстро, по-французски. Вопросы сыпались, как из ведра, и Аббаккио, конечно, не уловил ни слова. — Madonna santa… — буркнул он сквозь зубы. Он вытянул из подставки ручку и прямо на лежавшем под рукой блокноте написал: «021». Подчеркнул жирно. Администратор вскинул брови, пошарил в журнале и переспросил: — Au nom de Leone Abbacchio et…? — Корнуто Барбаджани, да, — продолжил Аббаккио, закатывая глаза. Администратор кивнул и отлучился. Он вернулся с ключом на массивной деревянной бирке. Когда Аббаккио протянул руку, парень вдруг наклонился и улыбнулся Зубиле, которая сидела рядом, уставившись прямо ему в глаза. — Comment elle s’appelle? Аббаккио нахмурился. Он вымотался, нанервничался, замерз, пока шел сюда. Но догадка чудом пришла. Ведь администратор смотрел не на него, а на собаку. — А… — Аббаккио почесал висок и отвел взгляд. — Зубила. — Zoubila, — с искренним удовольствием повторил администратор, наконец отдавая ключ. Бирка холодно звякнула о ладонь. Номер: 021. Аббаккио повертел ее, прикидывая, как определить нужный этаж. Впрочем, плевать — сам найдет быстрее, чем сообразит, как спросить. Но кое-что стоило выяснить. Ведь без весомой причины призывать стенд на людях Аббаккио не привык. Он кивнул администратору и повторил: — Корнуто Барбаджани? И тут же поднял руку, показывая ладонью примерный рост. Широким жестом изобразил сильные руки, состроил суровую гримасу. Потом вопросительно посмотрел: — Где? Администратор на секунду замялся, но затем разгадал пантомиму и показал пальцем в сторону арки, задрапированной тяжелым бархатом штор. — Окей, мерси. — Аббаккио поднял руку (то ли попрощался, то ли отмахнулся) и побрел к лифту, уже представляя, какой беспорядок в номере учинит Зубила, когда он оставит ее одну. Аббаккио шел по коридору второго этажа, отсчитывая двери: 015… 017… 019… — вот и 021. Он провернул ключ в замке, впустил Зубилу первой. Собака, едва переступив порог, тут же остановилась, огляделась, а затем уверенно вскочила на видавший виды диван у стены. Пружины скрипнули, обивка жалобно затрещала, но Зубила только обтоптала мягкое место кругами и легла, положив голову на подлокотник с видом настоящей хозяйки. Аббаккио окинул взглядом номер. Стены выкрашены в бежевый, краска местами пожелтела, ковролин под ногами потерял ворс и блестел залысинами. Зеркало над столиком в пятнах, светильник мерцал, будто лампа вот-вот сгорит. Один из самых старых номеров этой гостиницы. Вот, почему здесь селили постояльцев с животными. — Ну и королевская будка, да? — сказал Аббаккио, глядя в сторону Зубилы. Та даже ухом не повела. Только зевнула громко и уткнулась носом в подлокотник. Аббаккио поднял с пола тяжелые шторы, проверил, крепко ли закрыта дверь в ванную. А потом вернулся к двери и, смерив Зубилу строгим взглядом, сказал: — Сиди тут. Я скоро вернусь. С Ризотто. Собака не шелохнулась. — Спать, — приказал он и для убедительности ткнул пальцем в диван. Он успел закрыть за собой дверь как раз вовремя: едва замок щелкнул, с той стороны послышался резкий скрежет когтей по ковру. Через мгновение Аббаккио уже слышал другое: настойчивое, сиплое пыхтение в щель между полом и дверью. Нос искал выход. — Che cazzo… — Аббаккио покачал головой, засовывая руки в карманы и двинулся обратно по коридору. Он шел искать Ризотто. За аркой, скрытой тяжелыми шторами, оказался бар, куда как раз стекались постояльцы. Зал был просторный, с низким потолком, обитым акустическими панелями. Несколько круглых столиков, пара кушеток, приглушенный свет. На импровизированной сцене у стены нерасторопно складывали аппаратуру два парня в жилетках — видимо, уходили после какого-то пятничного музыкального шоу для скучающих гостей. Гул голосов, смех, звон бокалов — все сливалось в глухой фон. Аббаккио сразу увидел его. Ризотто сидел у барной стойки, ближе к углу. Спина согнута, плечи опущены, и взгляд уперт в стакан, где на дне плещутся остатки алкоголя. Янтарная жидкость с пузырьками — чистый бурбон, тяжелый и густой. Лед уже почти растаял. Аббаккио задержался в дверях. Он не придумал ни слова, чтобы начать разговор. Впрочем, подойдя вплотную, он смело выдохнул: — Ты вообще собирался за нами вернуться? Ризотто поднял глаза. Полуулыбка тронула губы — глупая, как будто не к месту, но при этом без всякой пьяной рассеянности. Он был трезв, но раззадорен ровно до нужной кондиции — до безусловной искренности. Только взгляд немного усталый, мутный. — Вернуться? — переспросил он негромко. — Я ждал. Аббаккио опустился на высокий стул, оставив между собой и Ризотто пустое сиденье. Деревянная ножка скрипнула, он тяжело облокотился локтем о стойку, другой рукой постучал костяшками по лакированной поверхности. Один из двух барменов, парень с коротко стриженными висками и узким лицом, тут же шагнул к нему и быстро, неотрывно заговорил по-французски, спрашивая, что Аббаккио будет пить. Тот не смутился. Коротко, с уверенным акцентом он произнес одну из некогда заученных фраз: — Un shot de Pernod, s’il vous plaît. Бармен принялся за работу. Ризотто вскинул бровь, дернул уголком губ. — Что-что, — протянул он низко, почти усмехнувшись, — а выпивку ты всегда знаешь, как заказать. Аббаккио скосил на него взгляд из-под ресниц. — На любом языке, — отозвался он ровно. Дальше — тишина между ними. Только фон зала: щелканье зажигалки у соседнего столика, звон посуды, негромкий смех. Аббаккио сидел неподвижно, пока перед ним не поставили высокий бокал с вспененным изумрудным абсентом и долькой лайма. Он кивнул бармену, не проронив больше ни слова. Вытяжки над стойкой гудели ровно, засасывая дым. Аббаккио достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Табачный кумар быстро втянуло вверх, оставив лишь тонкую полосу дыма, колышущуюся перед его безмятежным белым лицом. Ризотто все это время смотрел на него. Спокойно, не моргая, как будто выжидая, когда же Аббаккио заговорит первым. А тот лишь отвечал взглядом в упор — дерзко, даже вызывающе, будто намеренно провоцировал. — Леоне, мы… — начал было Ризотто. — Мы с тобой вместе семь лет, — продолжил Аббаккио. — Почти восемь. — Разве? — Да. — По-моему, еще нет даже семи с половиной… — В любом случае, — выдохнул Ризотто, — ближе к десяти, чем к пяти. — И за это время…? — принялся подначивать его Аббаккио. — Мы ссорились не больше пары раз. Аббаккио глубоко затянулся, выпустил струю дыма и, не дожидаясь, пока она рассеется, взял бокал. Пена уже успела осесть, напиток играл густыми ядовитыми бликами в свете ламп над стойкой. У Ризотто стакан стоял пустой. Он постучал им о стойку и, не глядя на бармена, бросил: — One more. Бармен кивнул. Аббаккио поинтересовался: — И сколько ты еще собираешься выпить? — Пока мы говорим, — отозвался Ризотто. Аббаккио коротко хмыкнул, прищурившись сквозь дым: — Думаешь, осилишь больше, чем я? Ризотто качнул головой. — Нет. Ты же старый алкоголик. Аббаккио скривил рот, показав зубы. — В баре не нашлось молочного коктейля для детки? — А ты напьешься и рухнешь спать прямо в уличном? Измажешь простыни гримом… — Может. Зато ты первым пойдешь в душ. От тебя за километр несет. — Побрей ляжки. Аббаккио закатил глаза, шумно выдохнув сквозь нос: — O Dio… Бармен поставил перед ними новый стакан. Ризотто взял его обеими ладонями, будто проверяя температуру стекла, и снова посмотрел прямо на Аббаккио — не мигая, как в начале. Аббаккио залпом опрокинул половину своего бокала. Между делом, его свободная рука заскользила по стойке — до тех пор, пока не задела пальцы Ризотто. — Знаешь, Леоне… — Сейчас начнется, — тут же перебил Аббаккио, но руки не убрал. И Ризотто смог задумчиво, не торопясь, погладить его длинные тонкие пальцы. — Ты говорил, — продолжил Ризотто, — что зря мы сюда поехали. Что я должен тебя бросить. Что ты тащишь меня на дно. — Сказал — значит, так и думал, — ответил Аббаккио. — Все еще так думаешь? Не отпустило? Мгновение они смотрели друг на друга в упор, почти не дыша. А потом Аббаккио вдруг откинулся назад, сделал долгую затяжку и выпустил дым прямо в сторону Ризотто. — Ты устал. Я знаю, — сказал он. — Устал терпеть мои заморочки. — Устал, — смиренно согласился Ризотто. — Но я же не ухожу. — Значит, ты дурак. — Аббаккио улыбнулся дерзко, почти по-мальчишески. — Я люблю тебя. Однажды Аббаккио спросил его: за что? Ризотто не смог ответить. А кто бы на его месте смог? Ризотто поднялся со своего места и тепло встал за спиной у Аббаккио. Тот откинулся чуть назад, прислонясь затылком к его груди. Расслабиться, выдохнуть. Ризотто запустил ладонь в шелковые длинные волосы, поправляя их так, чтобы пряди не закрывали лицо. — Ты все вокруг ненавидишь, — сказал он нежно. — Ненавижу все, что могло бы быть моим. Ризотто на секунду задержал руки на его плечах, потом опустил голову — подбородком коснулся макушки. Вдохнул запах сигаретного дыма. — А при моей профессии, — произнес он вкрадчиво, — очень сложно любить. Его большие ладони двинулись выше, от плеч к длинной жилистой шее, охватывая ее. Аббаккио чуть приподнял подбородок, подставляя Ризотто свое трепетное горло. Дыхание у него стало сбивчивым. — Dio, aiutaci… — выдохнул он, млея от прикосновений, то ли в шутку, то ли в отчаянии. — Когда ты объявился, Ризотто, четыре года спустя — моя мать долго плакала. — Знала, что тебе от меня не отделаться. — Да… А пока тебя не было… Бруно — он был рядом. Давал мне то, чего ты дать не мог. Или не захотел. Ризотто склонился еще ниже и коснулся губами виска Аббаккио, чуть выше дуги скулы, над ухом. — Изящно же ты оправдываешь измену. — Измену? — Аббаккио фыркнул и опустил взгляд в бокал. — Мы ведь были связаны. Аббаккио потупил взгляд, поднял бокал и, не отрывая глаз от стойки, допил его до дна. Потом резко развернулся на стуле, заглядывая Ризотто прямо в лицо. — Можешь ударить меня, если тебе это нужно, — сказал он. — Влепи мне пощечину от всей души. Ризотто медленно качнул головой. — Нет. — Он протянул руку и смело сжал пальцы на талии Аббаккио. — Пойдем отсюда. Пора спать. Завтра последний день пути. Мы едем, хочешь ты этого или нет. Аббаккио прищурился, как будто собирался огрызнуться. Но вместо этого рывком притянул Ризотто за ворот и поцеловал. Ризотто ответил так же упрямо, удерживая Аббаккио за затылок, не позволяя поцелую прерваться быстро и остаться чем-то дежурным. Их губы разъединились только тогда, когда из-за стойки раздалось сухое замечание на французском: — Messieurs, veuillez monter dans votre chambre. Respectez les autres clients. Аббаккио нахмурил тонкие брови, но промолчал. Ризотто, не оглядываясь, достал из кармана бумажник, вытащил купюру и шлепнул ее на стойку. Даже не посмотрел, сколько выложил. — Пошли, — сказал он настойчиво. И, крепко держа Аббаккио под руку, повел его прочь из бара.

***

У Аббаккио кружится голова. Боль в висках отдается гулом в такт ударам сердца. Он ловит губы Ризотто, его язык, стукается зубами о металлическое украшение. В перерывах между поцелуями он успевает докурить. А в следующую минуту оказывается пригвожденным к матрасу. Ризотто не понимает, сколько еще Аббаккио будет наказывать себя. Но раз ему так нужно — пусть. Ризотто давит на него всем весом, и эта тяжесть оказывается невыносимо возбуждающей. Зубы вгрызаются в сухожилия шеи, не щадя, до резкой боли, от которой у Аббаккио рвется стон. Он выгибается, то ли пытаясь сбросить, то ли наоборот — прижаться крепче. Шнуровка на его груди рвет Ризотто нервы. Он возится с узлом, злится, пальцы цепляются, и, наконец, он резко выдергивает ленту из шлевок, так что ткань расходится, оголяя грудь и плечи. Аббаккио дергается в протесте, кусает Ризотто за губу. Тот отрывается, смотрит на Аббаккио сверху вниз. Лиловая поволока целиком застилает взгляд, щеки горячие, дыхание сбивается. На тонкой коже груди остаются свежие следы — вмятины от клыков, красные, почти кровавые. — Плохо, что камера в машине, — произносит Ризотто, шумно дыша. — Я бы снял тебя сейчас. Эти слова прожигают Аббаккио, но он не отвечает. Вместо этого резко тянет Ризотто вниз и, собрав остатки сил, рывком переворачивает его, оказываясь сверху. Полы плаща цепляются за ноги, мешаются, но Аббаккио находит равновесие и начинает привычно ерзать на крепких бедрах. Трение грубое, неровное, через ткань — но оно сводит обоих с ума. У Аббаккио рябит в глазах. Скручивает желудок. Боль с висков перетекает в затылок, когда он запрокидывает голову. Он уже пил сегодня таблетки? А сколько алкоголя он после этого в себя влил? Ризотто дернулся, но Аббаккио с силой вдавил его в матрас, не позволяя подняться. Аббаккио прячет от него глаза, будто бросая самому себе вызов. Капли холодного пота блестят у висков, ладони прилипают к груди Ризотто. Тело ноет, голова пульсирует, но останавливаться Аббаккио не собирается. Озноб становится мучительным, когда Ризотто стягивает с него плащ. Холод ночного воздуха больно касается пылающей кожи, и эта боль сплетается с возбуждением так тесно, что уже не разобрать, где одно, а где другое. Пальцы Ризотто уверенно скользят по линии позвоночника, по бокам, обводят ключицы. Он тянет Аббаккио вниз, ближе, ближе к себе, заставляя прижаться грудью. Дыхание Аббаккио прерывается; вместо слов из горла вырывается лишь сиплый стон. Ризотто ловит его ртом, целует жадно и глубоко. Аббаккио не знает, как долго сможет выдержать. Каждая ласка Ризотто приносит ему одновременно удовольствие и мучение. Голова раскалывается, легким тяжело тянуть воздух, дыхание сбивается на кашель, но он все равно продолжает… Венлафаксин, алпразолам, амитриптилин в лошадиной дозе. Не запивать семидесятипроцентным спиртом. Это становится опасно. Ризотто мельком замечает, что с Аббаккио явно что-то не так. Кожа обжигает, ладони дрожат. Ризотто берет его за плечи и усаживает на матрас рядом с собой. Он внимательно заглядывает в лицо Аббаккио, убирает за ухо волосы и спрашивает: — Леоне? С тобой все хорошо? Аббаккио, пошатнувшись, широко улыбается, но его перепачканные помадой губы трогает мелкая судорога. — Мне… очень хорошо… — произносит он и бледнеет на глазах. Зрачки расширяются, и Ризотто едва успевает придержать его, когда Аббаккио вдруг сгибается пополам, свешиваясь с кровати, и его выворачивает прямо на пол. — Черт… Леоне! Аббаккио, все еще опираясь на локти, теряет остатки сил. Дыхание срывается, плечи мелко дрожат, пот заливает лицо. Он пытается что-то сказать, но получается только хрип. И улыбка — натянутая, беспомощная, сардоническая.